электронная
40
печатная A5
628
18+
Дофамин

Бесплатный фрагмент - Дофамин

Рассказы 18+


4.4
Объем:
486 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-8520-7
электронная
от 40
печатная A5
от 628

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

* * *

Кем бы человек ни был — его жизнь уникальна. У каждого свои сев и жатва. По себе создаёшь мерки, которыми измеряешь мир. И ими же мир измеряет тебя.

Эта книга посвящается современному человеку. Тому, кто читает эти строки. У неё есть что рассказать ему.

Каждый рассказ — чья-то жизнь. Нет единой темы, ведь все люди разные. И единого жанра тоже нет: у кого-то сказка, у кого-то суровая проза бытия. Герои едины лишь в том, что ничего не скрывают. У этой книги правило: только правда, так интереснее.

Спасибо тому, кто решил прочитать эту книгу,

Автор.

Библиотека

Раннее зимнее утро. За окном ещё темным-темно. Будильник прозвенел в шесть пятнадцать, с будничной бесчувственностью потревожив чуткий сон красивой и юной девушки.

Пробудившись, она сразу же встала — без всякой неги и лености. Только возле штор, заглядывая в тёмное окно, вытянулась в струнку, хрустнув косточками.

Затем пошла в ванную, открыла воду и долго смотрела на себя в зеркало над раковиной. В её взгляде не было ни тени самолюбования или удовлетворения собой. Она смотрела на себя без интереса — прямо и равнодушно.

Приняв душ и почистив зубы, вышла на кухню. Её мама, грузная женщина с печатью горького жизненного опыта на лице в виде депрессивной поволоки в глазах и унылой безжизненности прочих черт, встала ещё раньше, чтобы приготовить дочери завтрак.

Мама гордилась, даже восхищалась своей дочерью, видя, какие девочки растут у её подруг и коллег по работе: курят, пьют, чуть ли не все с ранних лет вступили в половую жизнь, и все лодыри и законченные эгоистки. Но её Лена не такая, как все, она исключительная умница. Ещё ведь совсем, если подумать, маленькая — восемнадцать лет разве возраст? — а сколько книг уже прочитала. Весь день в университете и библиотеках, но при этом не заучка какая-нибудь, а знает меру: когда нужно — отдыхает. На выходных ходит с подружками в кино, а больше в театр или музей, иногда просто погуляет где-нибудь одна — наедине со своими мыслями.

Каждый вечер к ней приходит молодой поклонник — Вася. Он, конечно, хороший мальчик, из хорошей семьи, но Лена всё равно пока держит его на расстоянии. Молодец, всё понимает и не по годам правильно расставляет приоритеты.

«В кого она у меня такая? — восхищалась про себя мама, прижимая руки к сердцу. — Ну, точно не в отца, пьяницу и негодяя. Она совершенно верно делает, что даже слышать не хочет о нём. Оставил нас, когда она была ещё такой крошкой!..».

Она накрыла завтрак на стол и села возле дочери.

— Лен, когда придёшь домой?

— Как обычно, — ответила Лена сухо, но потом, точно опомнившись, нежно прибавила: — Не волнуйся, мамочка. Сначала в университете три пары, потом в библиотеку поеду, а вечером меня Вася встретит. Мы погуляем немного, и он проводит меня домой.

Мама и не волновалась. Просто нужно было хоть о чём-то спросить. Она чувствовала себя полной дурой перед дочерью.

— А как у тебя с Васей?

— Всё хорошо, мам, — Лена улыбнулась, встала из-за стола, помыла за собой посуду, чмокнула маму в щёчку и пошла одеваться.

Мама, сидя на кухне, слушала, как Лена торопливо ходила из комнаты в коридор, из коридора в ванную, чем-то там шебуршила, что-то там роняла, искала, потом, наконец, оделась, сказала «до вечера» и хлопнула дверью. Материнское сердце преисполнилось счастья, а унылая безжизненность черт на лице чуточку ожила.

Выйдя из подъезда, Лена попала в движущуюся в сторону троллейбусной остановки толпу таких же утренних мучеников. Однако на их фоне её походка казалась более уверенной и лёгкой, а взгляд более трезвым и целеустремлённым, хотя она мало чем отличалась от большинства других девушек, шедших рядом. Да, красивая, но не фотомодель, в обычной, без амбиций и яркого стиля, как у всех, одежде, с запахом духов, который на улице можно встретить десятки раз в день.

Ожидая на остановке свой троллейбус, она смотрела на светлеющее небо, туда, куда поднимался, растворяясь в морозном зимнем воздухе, серый дым от заводов и котельных. Возможно, она о чём-то думала, а может, мечтала, а может, просто наслаждалась теми редкими маленькими снежинками, которые тихо и робко падали ей на лицо.

В эту минуту она казалась очень красивой, очень сильной и очень недоступной. Она была, как крепость, окружённая варварами, как корабль во время шторма. А временами казалось, будто она дикая птица, пойманная и посаженная в клетку, или молодая антилопа на водопое перед броском крокодила, ещё живая, быстрая и полная сил, но уже обречённая на смерть.

Внезапно подошёл троллейбус и поглотил почти всех стоявших на остановке. Люди толкали и давили друг друга, чтобы пролезть как можно дальше внутрь. Кому-то везло, кому не очень. Наконец самый неудачливый встал на самую последнюю ступеньку и закряхтел под напором закрывающихся дверей.

Лена была уже внутри. Она юркнула в троллейбус так стремительно, что, казалось, за это время и снежинки не успели долететь до холодного и скользкого асфальта.

В троллейбусе было ужасно тесно. Лена стояла возле передних дверей. Со всех сторон её теснили, но она по-прежнему оставалась спокойной и решительной. Теперь она смотрела в окно, но, видимо, только отчасти улавливала контуры безумного и вроде бы бессмысленного городского движения, потому что, кажется, видела что-то своё.

Временами она обводила взглядом входящих и выходящих пассажиров, но быстро теряла к ним интерес. Наконец, проскользнув сквозь кучку стоявших в проходе людей, сама вышла из троллейбуса и направилась к университету.


Она немного опаздывала, и во дворе университета никого уже не было. В тишине, слушая, как хрустит под ногами снег, она дошла до парадного крыльца и остановилась. Зазвонил мобильный.

— Да, алло.

— Алло, привет! — это был Вася.

— Привет.

— Во сколько заканчиваешь?

— Вась, встретимся как обычно, — Лена нахмурила брови.

— Может, заколешь хоть раз свою библиотеку?

— Вась, встретимся как обычно, — повторила она.

— Лен, ну пожалуйста!

— Не могу. Как обычно.

Вася помолчал, а потом поникшим голосом произнёс:

— Ну, ладно. Как обычно так как обычно. Я люблю тебя, Лен.

— А я тебя. До вечера.

Она вошла в здание, поднялась по лестнице. Дверь в её аудиторию была открыта, лекция ещё не началась. На входе быстро сняв пальто, она проскочила на своё место.

За ней прибежала подруга Верка, которая, сев рядом, тут же каким-то очень громким шёпотом принялась рассказывать ей маловероятные события своего вчерашнего вечера. Она говорила очень долго, взахлёб, постоянно сбивалась, начинала сначала, бросала, начинала с середины и, резко закончив, устало произнесла:

— В общем, так, скучновато было, конечно. А ты как? — но, увидев Ленино скучающее выражение лица, продолжила: — Ясно. Слушай, сегодня у моего Сашки… ну, это мой новый… я тебе рассказывала… день рождения. В общем, он приглашает тебя. После универа собираемся у него, а потом едем в какой-то бар. Но нам с тобой надо сначала ко мне…

— Я не пойду, — перебила её Лена. — Ты же знаешь, после универа я в библиотеку.

Верка надулась.

— Ну ты вообще… Дура какая-то… У парня дэрэ, а ты… Классно будет! Ну чего ты? Подумаешь, раз не сходишь!

— Вер, ну сколько тебе говорить, в воскресенье без проблем, а в другие дни я не могу, — отрезала Лена.

Верка обиделась и отвернулась. Но через некоторое время, когда уже началась лекция, передала записку: «А в воскресенье в кино пойдёшь?». «Пойду», — ответила Лена.

Первая пара длилась долго. Лекция оказалась очень скучной — скучной даже для самого преподавателя. Он постоянно зевал и смотрел на часы. Но Лена, даже не вдумываясь особенно в смысл слушаемого, без ошибок, всё, слово в слово, переносила себе в тетрадь. Ей было и не весело, и не скучно. Ей было никак. В этот момент она была просто машиной.

На второй паре проходил семинар, где все вопросы заранее распределились между студентами, и свой Лена знала на «отлично». Ей нравились семинары, здесь она могла блеснуть своими знаниями, выделить себя из общей серой массы. Поэтому она всегда очень грамотно делала свои доклады, а чужие громила вопросами в пух и прах.

Одногруппники даже злились на неё некоторое время, но поняв, что она это всё не со зла, а просто фанатик семинаров, остыли и отстали. Лена с удовольствием становилась звездой любого семинара. Впрочем, никто и не хотел отбирать у неё это звание.

А третьей пары вообще не было. Сказали, что преподаватель заболел, и что пусть все идут в библиотеку заниматься самостоятельно. Естественно, никто не пошёл. Кроме Лены.

Она набрала кучу книг и села в самом дальнем углу огромного читального зала. Безусловно, она читала очень умные книги. Не просто читала, а даже что-то конспектировала в тетрадь, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг. И так немногочисленные посетители постепенно расходились, и какое-то время она оставалась вообще одна в этих безмолвных стенах, среди пустых столов и стульев.

Лена сидела такая маленькая, такая, казалось, всеми позабытая, такая несчастная, но настолько увлечённая своим немодным нынче занятием — чтением книг — что невозможно было и предположить, что она не то что скоро, а вообще покинет этот зал. Легче поверилось бы в то, что она так и останется здесь навсегда, на веки вечные. В лучшем случае превратится в новенькую красивенькую книжку и отправится на пыльную полку; в худшем — в библиотекаршу, старую, меланхоличную и одинокую, если, конечно, её вовремя не успеет спасти какой-нибудь добрый и обаятельный библиотекарь.

Однако она, посмотрев на часы, встала, сдала книги, торопливо оделась и вышла. Пока шла по коридору, зазвонил мобильный. Она быстро, будто и не слушая даже, проговорила: «Да еду уже. Скоро буду».

Выйдя из университета, она поспешила на остановку, где села в маршрутку. В маршрутке пробралась вглубь салона и села к окну.

Мимо проплывали люди, машины, деревья, дома. Она смотрела в окно, но, кажется, не видела ни людей, ни машин, ни деревьев, ни домов. Её глаза были холодны, как лёд, черты лица тверды, как камень. Правда, лицо её от этого стало только красивее. Но это была какая-то страшная красота.

Лена уехала далеко и вышла где-то ближе к окраине города: там, где начинались тихие и симпатичные улочки с коттеджами.

Коттеджи все походили друг на друга, точно инкубаторские цыплята — из-за чего здесь не мудрено было и заблудиться. Но она, видно, хорошо знала эти места. На главной улице уверенно свернула в проулок, вышла на другую улицу, от неё снова в проулок и потом на ещё одну улицу, где наконец и нашла нужный ей дом.

Позвонила. Дверь открыл пожилой мужчина в спортивных штанах, по пояс голый. Вид у него был не то помятый, не то ленивый. То ли он слегка выпил, и опьянение начинало оставлять его, то ли попросту устал.

Он вяло улыбнулся и, зевнув, пробормотал:

— Проходи, Леночка.

В прихожей мужчина принял от неё пальто, как-то лукаво посмотрел ей в глаза и сказал:

— Поднимайся наверх. Там Лёшка Пухлый и Родя.

— И всё? — спросила она.

— У-ты, пуси!.. — усмехнулся он. — Не всё. Скоро подъедут.

Лена сняла обувь, по-хозяйски прошла на кухню, что-то выпила и уже на лестнице спросила его:

— Новенькие будут?

Он из уборной крикнул:

— Ну а как же!

Поднявшись на второй этаж, она зашла в комнату, где стоял большой диван, на котором сидели двое молодых парней. Один — высокий, сутулый, лицом угрюмый и страшный, другой попривлекательнее, но очень толстый.

Парни пили пиво и о чём-то жарко спорили, но когда Лена вошла, сразу замолчали. Глаза у них сузились, а губы скривились в ухмылках.

Она села к толстому на колени и одной рукой обняла его за шею. Угрюмый встал и принялся стягивать с неё джинсы. Она не сопротивлялась. Толстый снял с неё кофту и лифчик. Она расстегнула ширинку у него на брюках и стала делать ему минет. Угрюмый по-мужицки грубо и властно овладел ею сзади.

Потом в комнату пришёл пожилой мужчина, который впустил Лену в дом, — теперь совершенно голый, и они имели её втроём.

Вскоре они закончили, и она спустилась вниз. На кухне открыла холодильник и, достав бутылку минералки, долго и жадно пила. Обжигающе-ледяные капли проливались изо рта и скатывались по её дышащему жаром обнажённому телу на пол.

Когда приехали ещё двое мужчин, ей пришла смс-ка от Васи: «Буду возле универа в 21:00. Люблю». Ответ она набирала долго, потому что кто-то подошёл к ней сзади, упёр грудью в стол и вошёл в неё. Локти ёрзали по столу, руки не слушались, но она всё же написала: «Я тебя тоже люблю».

Этот кто-то вышел из неё, но появился другой. Потом её отнесли наверх и снова имели. Она еле дышала, глаза были мутные, губы дрожали. Казалось, что ей вот-вот станет плохо. Но нет — один за одним выдохлись мужчины: сначала толстый, затем пожилой, за ним и «новенькие» попадали на диван и принялись курить. Последним сдался угрюмый.

А она лежала на полу, вся в мужском семени и ласкала сама себя. Вдруг затихнув, встала, сходила в душ, оделась и молча ушла.

В 21:00 возле университета её ждал Вася. Они погуляли. Лена была приветливой и очень нежной с ним. Ближе к одиннадцати он проводил её домой, а когда они зашли в подъезд, робко обнял и попытался поцеловать, но она вырвалась, мимолётом чмокнула его в щёчку и исчезла в своей квартире.

Мама смотрела телевизор, но когда Лена пришла, сразу выключила, ласково посмотрела на дочь и сказала:

— Давай поужинаем. Я не ела. Тебя ждала.

— Давай, мам.

Они пошли на кухню, мама накрыла на стол, а Лена взяла какую-то книгу и стала читать.

— Леночка, потом почитаешь, — взмолилась мама. — Поешь нормально.

— Надо подготовиться к завтрашнему семинару, — с улыбкой ответила она.

Мама всплеснула руками и послушно умолкла.

Когда они поужинали, Лена вздохнула и сказала, закрывая книгу:

— Пойду спать. Устала очень.

И, будто сонная, побрела к себе в комнату. Мама любящим взглядом проводила дочь и в очередной раз порадовалась, какая хорошая у неё девочка. Материнское сердце преисполнилось счастья, а депрессивная поволока в глазах немного рассеялась.

…В шесть пятнадцать прозвенел будильник. Лена встала, посмотрела в окно, потянувшись и хрустнув косточками. Потом пошла в ванную, открыла воду и долго смотрела на себя в зеркало над раковиной. Она смотрела на себя прямо и равнодушно — без какого-либо интереса.


…Через четыре года Лена окончила университет и вышла замуж за Васю. Поступила в аспирантуру. В личной жизни тоже всё было хорошо.

Правда, Вася очень удивился, что Лена не девственница, но она так сильно на него обиделась за такой вопрос, что в дальнейшем это никогда больше не обсуждалось.

Как-то Васю насторожило ещё и то, что Лена очень уж опытна в интимных делах и в порывах страсти ведёт себя как-то… на себя не похоже, но заподозрить её в чём-то он не мог и искренне порадовался, что ему так повезло с девушкой. Ведь она и красивая, и умная, и нежная. Во всём понимает мужа, во всём слушается его.

Единственная её слабость, думал он, — книги. Ему ни разу так и не удалось отговорить свою молодую жену от поездки в библиотеку.

День рожденья

Или, Или! Лама савахфани?

Евангелие от Матфея

Находиться дома было невмоготу. Его комната стала похожа на гроб.

Ему не хотелось быть в гробу, не хотелось быть мёртвым. Хотелось быть живым. Он вышел на улицу и сразу же направился в самое средоточие жизни — центр города. И пусть обычно его привлекали места, где тихо и неторопливо, сегодня центр притягивал как никогда.

Поначалу к суетливому ритму центра города было трудно подстроиться. И всё же он подстроился.

Ведь он был музыкантом, а ритм для музыканта всё равно, что сердце. Сердце игнорировать нельзя, даже если это сердце опостылевшего города.

Центр снова не оправдал светлых ожиданий. Центр жил своей жизнью, а именно от неё — от такой его жизни — и страдала душа.

Небольшой городок советского типа — почти сельские деревянные улочки вели к нескольким оживлённым кирпично-бетонным улицам и площади с потемневшим от времени памятником Ленина напротив здания городской администрации. Безликие серые коробки. Неуместные рекламные вывески на них. Торговый дом «Голливуд» — «Всегда свежие продукты по смешным ценам». Парикмахерская «Гламур», ИП Коровушкина Ю. Ю. — «Хотите стать настоящей королевой? Приходите к нам!». Развлекательный центр «Богема» — «Внимание! Акция! Только один день! Распродажа конфиската!». Магазин «Грация» — «Самая лучшая женская одежда европейского стиля для пышных дам». Ресторан «У Князя» — «Дешёвое разливное пиво! Две кружки по цене одной!». Супермаркет «Медведь» — «Требуются охранники». Салон красоты «Очарование» — «В продаже женское бельё из Беларуси. Большие размеры!». Кафе «Майами» — на двери грязный лист бумаги, приклеенный скотчем, с корявой надписью от руки «Возле кафе не блевать!!!». Городской Дворец культуры — плакат «Приглашаем на праздничный концерт, посвящённый Дню города, „Лейся, песня!“. Выступает фольклорный ансамбль ГДК». Тот же самый плакат с развесёлым гармонистом — красное лицо, чуб, торчащий из-под картуза — на афише возле воняющей мочой автобусной остановки.

Да, как бы ни манил иной раз центр, его оживлённые кирпично-бетонные улицы, надежд он никогда не оправдывал. Было до тошноты муторно идти по колдобинам тротуара, по плитке, уложенной узбеками к прошлогоднему Дню города, и воротить взор от рекламы и магазинных вывесок, от разбитых дорог со стёртыми в протухшую серость «зебрами», от унылых пятиэтажных коробок, в которых живут люди. Да, люди!..

Он начал с жадностью выхватывать из толпы лица проходящих мимо людей. Смотреть на людей, ловить чужие взгляды, конечно, куда интересней. Некоторые недоверчиво отвечали ему, некоторые прятали глаза, а кто-то просто и почти беззлобно посылал нах**.

Пришлось смириться. Он перестал пялиться на лица и теперь предпочёл им спины шедших впереди. Когда попадались спины девушек или женщин, то «предпочтение» беззастенчиво опускалось до задниц. Однако муторность лишь усилилась. Всё же некрасиво предпочитать лицам задницы.

Беззастенчивость виновато захлебнулась, вмиг обернувшись робким смущением и упав ещё ниже — до вспухшей волнами плитки тротуара и далее на самый нижний уровень, где в неспешном ритме шлёпали собственные кроссовки. Поплутав по колдобинам, они привели его в городской парк. Он присел на первую же свободную лавочку и огляделся по сторонам.

Старый, заброшенный фонтан, дно которого было завалено пластиковыми и стеклянными бутылками из-под пива, полиэтиленовыми пакетами, консервными банками и прочей дрянью. Аллейные дорожки, усыпанные всё той же дрянью вдоль бордюров. Грязные, почерневшие, изломанные долгой и буйной жизнью лавочки. Вот, похоже, и всё, что он здесь нашёл.

Ну, ещё, конечно, деревья. Деревья — это да. Они здесь главное. Не было бы деревьев, тут и людей бы не было. Не секрет, что люди любят деревья. Под деревьями отдыхается легче. И гадится тоже интересней.

Отдыхающих было много. Возле каждой лавочки толпились компании. Отдыхали легко и весело. Гадили тоже весело, плотно и вкусно. Вкус обеспечивался пивом. Пиво журчало из пластиковых бутылок в пластиковые же стаканчики.

В компании, что оказалась ближе всех, было восемь человек. Двое парней исполняли роль «бармена». Один держал и передавал стаканы, другой разливал и вообще всячески следил за «поляной».

«Поляна» располагалась на полусгнившей деревянной лавочке с грязной спинкой. Две влюблённые парочки в обнимку стояли по её краям, а на спинке, широко расставив ноги, восседала уже очень пьяная девка. Она то кричала, то что-то пела, размахивая руками, и даже умудрялась, сидя, пританцовывать. Из-под джинсов у неё вылезли стринги, всей силой натянутой струны впившиеся между двух несчастных бледных полужопий крупной серо-рыжей цепью.

Рядом с девкой сидел парень и бренчал на гитаре. По всей видимости, в этой компании он был главной звездой. Его крепкая фигура всем своим видом источала превосходство. Лицо сосредоточено, набычено. Движения резки и грубы. Он неумело и неистово бил по струнам.

Никто из компании не обратил никакого внимания на того, кто сел на соседнюю лавочку и уже где-то минут десять, прислушиваясь, наблюдал за ними.

А потом, так и не узнав, не разобрав ни одной песни, встал и направился к ларьку. За пивом, конечно. За чем же ещё…

По аллеям гуляла молодёжь. В основном, парами. На выходе из парка встретилась большая разнополая шобла. Девушки впереди. Парни чуть сзади — с жадностью пожирали глазами задницы своих самок.

А возле ларька, как в бухгалтерии во время зарплаты. Очередь и чья-то неутомимая, бдительная работа. Подошёл. Дал. Взял. Следующий. Конвейер. Давай, не задерживай. Не один. Люди же ждут. И все такие очень серьёзные внутри, собранные. Даже разобранные — те, которые «за добавкой», — в очереди перед ларьком немедленно делались на порядок мобилизованнее.

Купив пива, он вернулся к прежней лавочке. Ему повезло, она осталась незанятой. Одинокой, как и он сам. А на соседней продолжалось веселье. Пустые двухлитровые баклажки летели в кусты, словно гильзы от снарядов. Раздавались взрывы хохота.

Он сел, открыл бутылку, отпил немного и замер, ощущая приятный холодок у себя внутри. Он не был из тех, кто при деньгах, но пил только дорогое пиво, потому что относился к тем, кто любит именно пиво.

Вскоре бренчание умолкло, и донеслись обрывки разговора. Правда, отчасти, так как реплики то и дело прерывались громким смехом.

— …Вань, сыграй ещё! Ну давай! — вопила пьяная девка, повиснув на гитаристе.

— Да не хочет человек, устал. Чего ты к нему пристала? — сказал кто-то из «барменов».

— Не хочет?! — орала та. — Или хочет?! А чего он хочет? Может, меня хочешь, а? А ну, говори честно! Ты хочешь меня, Вань? — она снова повисла на гитаристе.

— Вот ты даёшь, Юлька, — ответил он с ухмылкой. — Сегодня тебя все хотят. А вон Борька больше всех. Да, Борь?

Один из барменов что-то смущённо промычал себе под нос, отчего все заржали, включая и Юльку. Кто-то что-то ещё говорил, но за смехом ничего было не расслышать.

Как-то сразу стемнело, и соседняя лавочка безнадёжно утонула во тьме.

Закурив сигарету, он встал и пошёл в ближайшие заросли по «малой нужде». Но, войдя в них, застыл в нерешительности. В зарослях, тут же, прямо на входе, сидели на корточках, невозмутимо журча, две девушки из той компании. Равнодушно подняв на него глаза, они продолжали о чём-то трепаться. Их чуть более стыдливые бойфренды примостились к деревьям чуть поодаль.

— Ой, извините, — буркнул он, пряча лицо и уходя в сторону.

Вскоре те четверо удовлетворённо выбрались из зарослей. Он же… перехотел. Бросил окурок, раздражённо поспешил назад, к недопитому пиву.

Гитарист опять принялся за бренчание. Пьяная девка сосалась с одним из «барменов». Не с тем, который Борька. Второй «бармен», который как раз Борька, вынужден был управляться с «поляной», что называется, «за себя и того парня».

— Эй! — вдруг вскрикнула одна из тех девушек, что журчали в зарослях, указав на соседнюю лавочку. — Это вон то чмо подглядывало за нами.

Компания неодобрительно загудела, гитара звонко заткнулась чьим-то громогласным «кто, бля?»

«Пора валить отсюда», — вяло подумал он, но продолжал сидеть и пить пиво.

Дальше всё произошло быстро. Обиженные бойфренды «журчавших» девушек подскочили к нему и, не слушая объяснений и извинений, несколько раз больно ударили по голове, по затылку, норовя попасть в лицо. Но он закрылся руками. Остыв, бойфренды всё ж таки вняли его доводам, переведя агрессию на своих подруг.

— Э, слышь, иди сюда! — властно крикнул ему гитарист, и его крепкая фигура стала источать ещё большее превосходство.

Пришлось повиноваться. «Бармен» молча протянул стакан с ядовитого цвета жидкостью из двухлитровой баклажки.

— Не ссы. Въе** пивка, — сказал гитарист. — Ты, я вижу, нормальный пацан.

Пришлось въе**ть. Гитарист начал с превосходством что-то говорить, задавать вопросы. Пришлось слушать и отвечать ему. В голове же, наедине с самим собой, терзала одна мысль: «Почему?». Ведь каким странным образом его всё-таки заметили. Непонятно, что из чего вытекает, и иногда обычный поход «по малой нужде» в кусты таит большие неприятности. Но теперь уже ничего не изменишь, и он снова смирился.

— Можно гитару? — спросил тихо, немного испугавшись собственного голоса.

— Играешь? — хмыкнул гитарист.

— Немного.

— Ну на.

Он взял гитару, провёл по струнам. Попытался настроить. Было трудно, так как, во-первых, волнение, во-вторых, давление, в-третьих, инструмент сам неохотно поддавался, а, в-четвёртых, вокруг стоял ужасный галдёж.

— Нечего ссать, где не надо! — ругал один из бойфрендов свою подругу.

— А где надо? — с гонором отвечала та.

— Там, где люди не ходят.

— Они везде ходят! И потом — что естественно, то не безобразно!

— Тогда в следующий раз прямо здесь поссы!

Она замолчала. Послышалось характерное журчание. Все обернулись. Это был один из «барменов». Тот, который Борька. Кажется, он не сделал и двух шагов от лавочки. На некоторое время настала удивлённая тишина, а потом вновь разразился общий хохот. Но ненадолго.

Гитара вдруг издала звуки как небо от земли отличавшиеся от прежней какофонии. Чудо — она, будто благодарная новым пальцам, податливо зазвучала всё лучше и лучше.

Из неё лилась красивая, но совсем не современная мелодия, грустная: старый романс с пронизывающим изнутри необъяснимым светом, похожим на робкую улыбку. Она была превосходна.

Компания притихла, но вскоре опять загалдела, выдавливая мелодию прочь от этой «поляны», сначала просто не принимая, а потом и отвергая её, потому что та была без слов, потому что та не была песней. Хотя, если по существу, песней она была, но не сегодня.

— Слышь, ты лучше давай… спой чё-нить! — скомандовал гитарист, слегка встревоженный неподдельным превосходством мелодии.

Петь не хотелось. Просто играть было интереснее. Да он и не знал, чего бы им спеть. И всё же спел. Сначала песню о том, почему на земле так много зла и так мало добра. Не останавливаясь, он спел ещё и про то, что хорошо бы стать птицей, умеющей летать, отрываться от земли и взмывать в небо. А потом про само небо. А потом о жизни и о смерти.

Вот теперь они слушали. Разговаривали тише, чем наливали пиво.

— Давай ещё, от души!.. — ввернул кто-то из них и подал ему стакан.

Он сморщился, выпил, опять сморщился и спел про любовь. Но не про ту, что облизывает сладенько в поп-хитах, и не про ту, что нежно манит пальчиком в кино, и не про ту, что замасливает глаза в дешёвых романах, и не про ту, что жжёт в дешёвых смс-ках дорогих телефонов.

Он спел им песню про любовь, любящую просто и искренне, — любовь необлизывающую, незаманивающую, незамасливающую, нежгущую; отделяющую свет от тьмы, выделяющую не телесную жидкость, а невидимый тёплый газ души, дающий чистоту нераздельной полноценной жизни. Короче, он спел им о любви, а не о том, что тоже называется любовью.

Он умолк и взглянул на своих слушателей. В густом покрывале ночи гитарист размывался хоть и крепким, но аморфно-серым пятном. А лицо его, напротив, несколько разгладилось и посветлело. Первый «бармен», который Борька, сидел на корточках в обнимку с баклажкой пива и задумчиво глядел на звёздное небо. Второй, словно пританцовывая, прохаживался взад-вперед с сигаретой в зубах. Пьяная девка отчего-то тихо всхлипывала. Парочки, обнявшись и примирившись, молчали.

— У тебя хорошо получается, — с уважением качнул головой гитарист. — Давай ещё что-нибудь.

— Ладно. Только позже, — ответил он, поёжившись. — Сейчас, я быстро. — От расслабления его снова потянуло «по-маленькому».

Отложив гитару, побежал в те же заросли. Наконец-то облегчившись, торопливо направился обратно. Ему теперь и самому не терпелось поиграть для той компании — и как можно дольше.

Но тут он столкнулся с одной из девушек, что была здесь в первый раз. Подумав, что и сейчас её привела сюда та же причина, он решил выйти из зарослей другой стороной. Но девушка остановила его:

— Подожди. Извини за ту историю.

— Да ничего. Просто я не думал, что девчонки тоже сюда ходят. Так что это ты меня извини.

Она кокетливо улыбнулась. Однако его как-то даже передёрнуло от её улыбки, потому что в ней было как раз вот то облизывающее, заманивающее, замасливающее и жгущее.

— Ты классно поёшь…

— Спасибо.

— Правда, мне очень понравилось. А ещё больше ты понравился.

Она бросилась к нему неожиданно, одним резким движением. Он не был готов к такому повороту событий. Прежде чем мозг успел это как-то понять, осознать, она поцеловала его в губы. Только тогда он нашёл в себе силы отстранить её.

— Эй-эй, эй… Подожди… А как же твой парень?

— Да перестань. О ком ты говоришь? — она игриво опустилась вниз, ловко расстегнула у него на брюках ширинку и сунула внутрь руку.

— У тебя же есть парень, — повторил он. — Тот, который ждёт тебя возле лавочки. С которым ты обнималась…

Она не ответила. Её рот уже был занят другим. И там, внизу, ощутилась вся мощь облизывающего, заманивающего, замасливающего и жгущего.

А как же то — отделяющее свет от тьмы, выделяющее не телесную жидкость, а невидимый тёплый газ души, дающий чистоту нераздельной полноценной жизни? Нет, он не мог предать это так неожиданно нелепо, глупо и… оторвался, вылез, словно бы у неё во рту он находился всем естеством, а не только одной небольшой, пусть и исключительной частью.

— Да опомнись ты! Что ты делаешь? У тебя же парень есть!

Она вскочила, злобно взглянув на него, и кинулась к своей компании, а он, растеряно застегнув молнию на брюках, закурил. Решил отдышаться. Некоторые вещи у него просто не могли уложиться в голове. «Господи! Господи! — вздыхал он. — Да что это со всеми нами?»

С каждым вздохом «небольшая, но исключительная часть» разгоралась, крепла, обиженно и твёрдо требовала немедленной реализации своего желания, и только боль этих вздохов сумела утихомирить её, заставив прийти в обычное состояние. Понуро глядя под ноги, он побрёл к выходу и вдруг получил пару тяжёлых ударов по лицу. Потом ещё ногой в живот — что свалило его с ног. Над ним склонился гитарист. Взор его был серьёзным и злым.

— Ну, ты и гондон! — сказал он. — Мы к тебе нормально, а ты что, сука, делаешь?

— Что я делаю?

— Зачем клеил тёлку Макса?

— Ничего не было…

— Не было? — и гитарист вновь ударил. — Не было? — и ещё. — Не было? Не было? — и ещё, и ещё.

Это вывело из себя, а во гневе кулаки совершенно не казались такими уж страшными.

— Да вы… вы все здесь перетрахались! Ваши девушки — бляди! А я оказался крайним, потому что во второй раз не вовремя сходил поссать! Врёт она, эта ваша девка! Ничего не было, хотя она-то хотела! Она сама клеилась, в штаны ко мне полезла!

Гитарист, тяжело дыша, перестал бить.

— Ну и вые**л бы её, — спокойно сказал он. — Ты чё, а? Дурак, что ли? Откуда ты такой выискался? Баба, значит… симпотная, между прочим… сама к тебе интерес проявила, к тому же деликатно, заметь, тет-а-тет, а ты, сука, побрезговал. Чё ты хорошенького да правильненького из себя строишь? Да, она блядь! Ну и что с того? Чё, она теперь и не человек для тебя, а? Она и со мной была, и вон с Борькой, теперь с Максом. Это жизнь, братан. Чё, другая понравилась, а? Ну, чё, давай иди, ещё пару песенок спой, другая тебе тоже ширинку расстегнёт. Только ту я тебе не дам, понял? Хорош! Понял? Даже Юльку не дам. Потому что у неё сегодня день рожденья, а ты ей его, сука, испортишь. Чё трудно дать девке «змея» полузгать? Пойми, им пох** кто их того и туда. Они все бляди! И любви нет никакой! Понял? А теперь иди нах** отсюда! Скажи спасибо, что я тебя от Макса отмазал, он бы тебя убил.

Гитарист презрительно сплюнул и удалился к своим.

Он же, пару минут повалявшись, собираясь с силами, встал. Его стошнило. Не то от ядовитого баклажечного пойла, не то от побоев, не то ещё от чего.

Выйдя из зарослей, взглянул в сторону той лавочки.

Там вроде бы тоже все успокоились. «Бармен», теперь уж который Борька, сосался с Юлькой, парочки обнимались, второй «бармен» лихо разливал пиво. Воздух разрезали отчаянные, в голос ревущие звуки гитары. Казалось, она не просто плакала, а рыдала. Она-то уж точно ни в чём не была виновата.

И тогда он пошёл прочь из парка. По дороге купил две бутылки пива. Одну выпил чуть ли не залпом, а другую приберёг до дома. Возле дома сел на скамейку и медленно начал пить. Голова кружилась. Одно ухо горело. Нос забился чем-то. Челюсть ныла. Правое плечо сильно болело. Ссадины на локте пощипывали. Всё тело мучилось, пребывая в беспокойстве и страдании. И только «небольшая, но исключительная часть» чувствовала себя хорошо. Отчего-то всё более и более обретая силу, она хотела, хотела, хотела…

Через полчаса, с двумя перекурами, он почти допил своё пиво и уже собирался идти домой, как подошла женщина с ребёнком.

На вид ей было где-то лет сорок. Интеллигентная такая, серьёзная, но взволнованная и порывистая. В строгом дамском костюме, с короткой причёской, такой — очень старомодной, из советских времён.

Её ребёнок, мальчик дошкольного возраста, с бледным, заплаканным личиком, двумя руками держался за ручки родительской сумки.

— Пожалуйста, извините, — вежливо обратилась она. — Вы не могли бы посмотреть недолго за моим сыном и сумкой?

— Я хотел уже уходить… — неуверенно ответил он.

— Да я быстро. Пожалуйста! Просто я… очень в туалет хочу.

— А… — его лицо перекосилось от раздражения. — Ладно.

Она отдала ребёнку сумку и исчезла среди гаражей.

— Как тебя зовут? — спросил он мальчика.

Тот молчал и, нахмурившись, отступил на несколько шагов.

— Не бойся меня… Сколько тебе лет?

Но мальчик снова промолчал. И снова сделал несколько шагов назад.

Женщина действительно вернулась быстро. Попросила сигарету и села рядом. А мальчик так и стоял поодаль с сумкой, хмурый, и его лицо, кажется, сделалось ещё бледнее и плаксивее.

— Можно я с вами посижу немного? — спросила она.

— Можно, — после короткой, но тягостной паузы устало произнёс он.

А дальше… Дальше были разговоры — разговоры ни о чём, разговоры о чём-то, разговоры зачем-то. И вот она рассказала, как ей жутко одиноко живётся на свете, а потом предложила поехать к ней домой, пообщаться, ну и…

Эта несчастная женщина прижималась к нему, говорила такие слова, о каких, без всякого сомнения, во время своего первого свидания, лет так двадцать пять назад, не могла и думать, а если и думала, то с величайшим стыдом. Иначе просто не может быть. «Господи! Господи! Что это со всеми нами?»

Может быть, Бог услышал. Женщина, не дождавшись взаимности, с нескрываемым огорчением поднялась, взяла у ребёнка сумку и ушла. Бедный мальчик, сразу преобразившись, бодро последовал за ней.

Он же остался сидеть на лавке возле подъезда.

Курил. Смотрел на тёмное небо. Смотрел на свои кроссовки. Снова курил. Допивал пиво. Думал об облизывающем, о заманивающем, о замасливающем и о жгущем. Думал также об отделяющем свет от тьмы, о выделяющем не телесную жидкость, а невидимый тёплый газ души, дающий чистоту нераздельной полноценной жизни. И не хотел жить.

Начинало светать. Зашумели машины. То тут, то там ярким светом вспыхивали окна. Он встал и медленно, словно дряхлый старик, поднялся до своей квартиры. Вошёл и упал на кровать без чувств.

В нём жила только одна мысль: заснуть и не проснуться больше никогда. Сегодня был день его рожденья. Тридцать третий по счёту. Среди этих тридцати трёх случались весёлые, грустные, будничные. Один оказался самым пьяным. Другой — самым буйным. Третий — самым одиноким. А этот был обоссанным. Да, обоссанный день рожденья.

Господи! Господи! Что это со всеми нами?..

Первая любовь

В детстве он всегда хотел летать во сне, но всегда падал. Падал в бесконечную чёрную пропасть. Разбиваться не успевал — сердце в ужасе сжималось, замирало, и он, тяжело дыша, просыпался. И потом облегчённо вздыхал: «Это сон! Просто сон!..». А мама говорила: «Ты растёшь». Хотя тут же рассказывала, что сама-то она, будучи маленькой, во сне летала. Летала!.. Летала, как птица!.. И всё равно ведь росла. Сколько же приятнее расти, летая, а не падая?..

По мере роста он, падая, всё более и более приближался ко дну. Всё более и более он ощущал, что там есть, на дне. Неосознанно, мутно, возможно, иногда надуманно, кое-что додумывая, но всё же вполне отчётливо.

Там были камни. Острые и сухие камни, небольших размеров, приблизительно с кулак. Серые такие, местами почерневшие, местами побелевшие. И там не было холодно. Холод пропал, исчез где-то вверху, на некой более ранней стадии падения. Да, он помнил — было холодно, было ужасно холодно, но падение всякий раз казалось таким стремительным, что удавалось согреться. Или создавалась иллюзия тепла. Но на дне точно было тепло.

И вот настал день, когда это произошло. Он упал. Совсем немножко, только коснулся вскользь — вроде бы привыкшее к падениям сердце снова сжалось в ужасе, замерло, вырываясь прочь из пелены сна к спасительной реальности. Но и этого хватило. Он запомнил, что приземление вышло каким-то уж чересчур мягким. Даже не по себе стало. Так бояться столько лет — и вот… такой обман!.. Обман ли? Он хотел это проверить: в следующие разы тормозил своё пугливое сердце, отдаляя пробуждение, но сердце не повиновалось. Каждый раз только вскользь. Только, к удивлению, мягкость острых и сухих серых камней. Только мягкость и теплота.

Наконец пришёл тот «опытный» и циничный возраст, когда падения потеряли всякое значение. «Подумаешь, — говорил он сам себе. — Я просто расту». И однажды вырос. То есть перестал падать. То есть перестал помнить свои падения.


Они были будто райские птички — эти девочки. Именно так он искренне считал, вглядываясь через толщину лет в своё нежное и тонкое детство. Хотя иногда казалось, что это, как и падения, являлось более сном, чем реальностью. Ну, нет, конечно же, всё было реальностью. Однако какой-то лёгкой и фантастической, словно сон.

С первой девочкой — Леной — его связывала общая тайна. По большому счёту, тайн-то было много. Но своих, личных. У неё своя. У него своя. Например, у него — спички. Он крал вожделенные коробки из кухни и потом часами, сопя и получая невероятное наслаждение, жёг чудесные «взрослые» палочки за соседским кустарником. Прятался — мама же не разрешала баловаться с огнём. Шутка ли — ребёнок в школу ещё не ходит, а уже такие забавы? Сгореть не долго. Деревня всё-таки. Кругом сено, трава сухая летом, ветер разнесёт — и всё, заполыхали дома. Не шутка, совсем не шутка. Потому и тайна.

У девочек были более безопасные занятия. И тайны тоже. Лена вот делала «секреты». Это клады такие. Раскапывала ямку, запихивала туда разноцветные красивые фантики из-под конфет, иногда могла даже игрушку какую-нибудь маленькую положить, накрывала сверху стёклышком и легонько присыпала сверху. Тогда, в детстве, это выглядело здорово. И таинственно.

Потом, набегавшись, она сама же искала, забыв, где что спрятала. Естественно, просила помочь. Особенно если ценное что-то положила в «секрет». Ту же игрушку хотя бы. Он охотно помогал. Интересно же.

— Слушай, а давай вместе «секрет» сделаем? — однажды предложила она.

Характер у неё был очень настойчивый и вместе с тем обаятельный. С другой девчонкой он вряд ли бы стал заниматься такими «немужскими» делами — засмеют ведь мальчишки — но тут не устоял.

— Давай, а где?

— А найдём какое-нибудь страшное место, — шёпотом предложила она.

«Страшных» мест в деревне навалом. Но вот беда — от дома далеко уходить нельзя. Пришлось делать «секрет» поблизости.

Самым подходящим «страшным» местом оказался огороженный пятачок возле сарая. Там было темно из-за всяких непроходимых зарослей. Там и деревья росли и колючки какие-то, ну и крапива в придачу. Забравшись в самый угол, Лена раскопала ямку.

— Что положим в «секрет»?

Он пожал плечами.

— У тебя ничего нет?

— Нет.

— Вечно у тебя ничего нет, — она порылась в кармашке платьишка и извлекла измятый невзрачный фантик.

«Секрет» смотрелся как-то неприлично бедно. Лена была чрезвычайно недовольна.

— Что же делать-то?

— Не знаю, — он опять пожал плечами. — Ладно, пошли отсюда.

— Нет, надо что-то ещё положить…

С этими словами она задрала платьишко, сняла трусики и запузырила струйку прямо в ямку, на фантик. Тот поднялся и выплыл оттуда. Ямка же разрушилась. Лена изумлённо смотрела на плод своего труда.

А он с огромным изумлением смотрел на Лену. Туда, откуда мгновение назад брызнула струйка. Два чувства смешались в этом изумлении. С одной стороны — стыд. А с другой — что-то непонятное. Это другое произвело на него неизгладимое впечатление. Он понял, что больше никогда не сможет смотреть на девчонок так, как раньше. Всё теперь в них будет видеться через «это» — точно «секрет» через стёклышко.

Лена тоже смутилась. Но, похоже, по иному поводу. Она брезгливо бросила на ямку стёклышко и с досадой придавила всё ногой. Поправив одежду, хмуро произнесла:

— Никому не говори об этом «секрете». Ты умеешь хранить тайны?

— Умею.

Это и стало их общей тайной. Он действительно молчал твёрдо до тех пор, пока не пришёл тот «опытный» и циничный возраст, когда подобные тайны начали вызывать только смех и ничего более. А она с того момента перестала делать «секреты». И вообще стала для него какой-то совсем другой.


Со второй девочкой — её звали Света — он подружился, когда пошёл в школу. Она была самой маленькой в классе. И самой красивой. Особенно запомнились её большие белые банты. Как только они держались на её маленькой головке?.. Как-то держались. И в том, что они всё-таки держались, заключалось нечто великолепное.

Потом оказалось, что она жила на той же улице, и ему нередко приходилось сопровождать её в школу и обратно. И таскать её портфель. Это было приятной обязанностью. Даже работой. И он почитал свою работу за честь.

Конечно, некоторые стали смеяться. Правда, не сразу, а после дурацкого школьного сочинения на тему «Что я буду делать, когда вырасту?». Он написал следующее: «Сначала пойду в армию, а потом женюсь на Светке».

И надо же было учительнице особенно заострить на этом внимание!.. Весь класс чуть животы не надорвал. Но всё же он не бросил таскать её портфель. Наоборот, на Восьмое марта ещё и подарок принёс.

Мама купила ему зимой двух резиновых медведей — одного поменьше, другого побольше — и того, что поменьше, он самоотверженно вручил «будущей жене». Та взяла и будто бы даже оценила. Это было первое, что он подарил женщине.

Всё закончилось быстро и банально. Родители Светки переехали на другую улицу, а сама она вместе со своим портфелем досталась кому-то ещё. Потом, спустя несколько лет, он со стыдом вспоминал эту детскую блажь.

Впрочем, не только со стыдом, но и с облегчением. Света, повзрослев, перестала быть красивой. И вообще перестала хоть сколько-нибудь вызывать нежность. На такой не то, что жениться, даже и… В общем, очень хорошо, что она переехала.


С третьей девочкой — тоже Леной — смешалось всё: и нежность второй, и «что-то непонятное» первой. Это было много позже — уже лет в десять или одиннадцать.

Как раз первая Лена ему её и «подсунула». Они водили дружбу. Обе приезжали в деревню только на лето, обе были активны, не по годам развиты, обе страстно хотели чего-то взрослого… Короче, они искали «женихов».

Он по старой памяти предпочёл бы первую Лену, но та, увы, оказалась уже кем-то «занята». Пришлось уступить и переключиться на подружку, которая тоже не очень сильно протестовала. Немного повыпендривалась, но под напором другой Лены всё ж таки согласилась взять его в «женихи».

— Всё, теперь целуй её, — строго велела ему другая Лена, вонзив колкий взгляд в свою подружку.

Та поспешно, но холодно предоставила свою щёчку.

Он поцеловал и затем несколько дней не мог прийти в себя. Отчего-то было тягостно на сердце и даже противно. Нет, эта девочка вроде бы нравилась ему даже больше, чем первая и вторая вместе взятые — потому что она выглядела очень настоящей, очень такой девчачьей, в ней чувствовалось нечто, что потом так сильно нравилось ему в девушках — но он не мог её принять таким образом.

«Это неправильно, неправильно!» — сокрушался он и трусливо избегал встречи со своей «невестой».

Она ничего не испытывала к нему. Даже более — она его, видимо, едва терпела. Она выполняла обязанность. Ей просто не предоставили другого выбора. Так — и всё.

И он не знал, что ему делать. Пережил несколько дней невероятной «тоски» до того, как всё само собой взяло и разрешилось.

Как водится, во время игры. Мальчики против девочек, где главное оружие — репьи. Он наконец-то ощутил в себе покинувшую его уверенность и нещадно обрушивался градом колючек на всех девчонок, кроме той — «своей», и так заигрался, что закидал репьями её подружку с ног до головы. Одежда — ладно, но вот волосы… Волосы все были в репьях. Полный нокаут и просто кошмар. Игра тут же прекратилась, девки дружно обиделись, а больше всех та, которой он приходился «женихом».

— Ну, ты и псих, — поспешно и холодно сказала она, и он понял, что между ними всё кончено.

Потом ещё очень долго он не мог толком разобраться в себе: чего в нём тогда было больше — горечи потери или облегчения от освобождения.


Когда наступила зима, он познакомился с девочкой по имени Таня. С ней — втайне, конечно — желали дружить все мальчишки в школе, потому что она была особенная. От остальных девчонок её отличала какая-то недетская женственность, взрослость. Это никак не относилось к её внешности. Это было что-то внутреннее — в её словах, в её поведении, в её взгляде: притягивающее и соблазнительное.

В один из зимних вечеров в самый разгар игры — то ли в снежки, то ли катания с горки — он набрался храбрости и, обняв, поцеловал её в холодную щёку.

Хотел вообще-то в губы, но в последний момент струсил.

Она, удивлённо вытаращив на него глаза, вырвалась и с гневом оттолкнула:

— Ты чё?! Дурак?!

Он отскочил, но тут же упал, поскользнувшись на льду. Но она не успокоилась, повалилась на него, осыпая снегом, тыча ему в лицо мокрыми варежками с налипшими на них обледенелыми катышками. А потом вдруг затихла, и они некоторое время лежали так — неподвижно, дыша громко и тяжело.

Он смотрел на её губы. Хотел поцеловать, но боялся.

Дневник плачущего человека

9 января 1998 г.


Сегодня я начал писать свой дневник. Давно хотелось, но всегда что-то мешало. Боялся, что буду пропускать дни или нечего будет писать. Я серьёзно отношусь к таким вещам, как дневник.

Сейчас это не очень современно. Если узнают, будут смеяться. А ещё хуже, если кто-нибудь прочитает. Я однажды прочитал мамин дневник, который она вела в молодости, и мне было очень смешно. Так глупо всё там выглядело. Я не хочу писать глупости. И не хочу глупо выглядеть. Ведь мне уже семнадцать. В этом году я оканчиваю школу, поэтому не думаю, что в моём дневнике будет место для глупости.

Для меня начинается новая жизнь. Это очень серьёзно. Мне много чего предстоит сделать. И всё это я хочу запечатлеть в своём дневнике. Говорят, это интересно — с высоты зрелого возраста и достойного положения заглянуть в прошлое, ещё раз пережить все моменты: то, как строилась и развивалась жизнь.

Итак, что я хочу от моей жизни? Прежде всего, мне необходимо поступить в институт, чтобы научиться какой-нибудь хорошей и уважаемой профессии. Мне хочется быть юристом. Юридический факультет — моя мечта. Не важно, какой институт. Пусть и не самый престижный. Например, педагогический. Ну хотя бы педагогический…

Конечно, у нас в городе круче всего учиться в МВД, но мне это совсем не принципиально. Лишь бы куда-нибудь поступить, только бы не оказаться за бортом этой жизни — в каком-нибудь дурацком ПТУ. Я очень переживаю, но надежда всё-таки есть. Маме обещали помочь с педом. Если удастся поступить туда, это будет самое настоящее счастье для меня.

Второе, о чём я беспокоюсь — друзья. Без друзей в жизни нельзя. Без настоящих друзей. В моей школе с этим туго. У всех свои интересы, ни на кого нельзя положиться. Я это давно понял. В школе нельзя найти даже одного настоящего друга. Потому что все ещё дети.

Мама правильно сказала, что лучшее время — это учёба в институте. Она там всё получила для своей жизни — и работу, и подруг, и папу тоже там встретила. Я очень надеюсь, что в институте мне удастся найти настоящих друзей. Ведь без друзей в этой жизни не прожить.

Моя третья мечта — это встретить хорошую девушку. Пусть даже она будет не очень красивая, не очень умная и не очень правильная в своих взглядах на жизнь. Для меня это не главное. Красота, ум и прочее, конечно, замечательно, но для меня прежде всего важно чувствовать, что эта девушка именно моя. Чтобы она любила меня. Только за это я буду любить её. Больше ничего не надо.

Счастье — это очень просто. Вот некоторые встречают девушек, попользуются, а потом бросают. Мне это не нравится. Это не для меня. Я однолюб. Мне очень хочется найти в институте такую свою девушку. Конечно, о серьёзном, то есть о браке, думать рано. Вначале можно просто видеться. Всё само собой придёт в своё время.

Интимные отношения тоже не стоит торопить. Девушкам это не очень нравится. Я не буду торопить её. Если она захочет, можно даже до свадьбы воздерживаться от этого. Главное — любовь. А после института, если всё будет нормально, можно и жениться. Я был бы счастлив, если бы так произошло.

После института я хочу найти достойную работу. Желательно именно юристом. И деньги для меня не принципиальны. Пусть первое время их будет не столько, сколько хотелось бы. Лишь бы семья ни в чём не нуждалась. С трудностями даже лучше. Трудности укрепляют в жизни.

Постепенно всё само собой придёт. И деньги в том числе. Надо просто уметь ждать. Деньги, бесспорно, очень необходимы в этой жизни. Они позволяют ни от кого не зависеть. А я буду рад и тому, что смогу просто достойно жить.

Собственная квартира, конечно, также необходима. Всё-таки семья. Да даже если бы и одному жить, лучше не стеснять маму и папу. Я буду всеми силами стараться обзавестись хотя бы каким-нибудь своим углом. Хоть бы просто комнатой в общежитии. Если буду хорошо зарабатывать, то можно снимать жильё. И, без всякого сомнения, когда появится собственная квартира — пусть однокомнатная, в каком-нибудь старом доме — можно будет в полной мере радоваться жизни. Да, купить квартиру в наше время трудно, но я очень надеюсь, что у меня получится.

Квартира — это впоследствии. Вначале хотелось бы машину. Папа обещал мне — когда я окончу институт — свою «девятку». Конечно, к тому времени она станет совсем старенькой, но ничего. Главное — на колёсах. Для юриста это важно. Потом, думаю, я буду в состоянии заработать на что-то более респектабельное. Какой-нибудь средненькой иномарки мне будет достаточно.

Вот, что я хочу от этой жизни. И не для себя только. Но прежде всего для семьи. Я не эгоист. Я буду помогать маме и папе. Главное, чтобы они были счастливы. А счастье — этой очень просто. У меня не какие-то сверхзапросы, как у некоторых. Только то, что необходимо для нормального человека, для достойной жизни. Если всё это будет у меня, я буду счастлив.

Да, без трудностей и разных проблем не обойтись. Но надо стараться и много работать. Сначала, конечно, предстоит поступить в институт и хорошо учиться. Надо идти к своей цели. Однако и без отдыха тоже нельзя. Мама говорит, что мне не хватает какого-нибудь увлечения, в котором я мог бы черпать силы и энергию. Обвиняет, что бросил музыкалку. Но музыка — это скучно. Музыка не для меня. Мне нравится спорт. Это и развлечение, и польза для здоровья. Здоровье же — необходимое условие для счастливой жизни. Когда я поступлю в институт, то буду ходить в тренажёрный зал. Только бы поступить…


9 января 1999 г.


Сегодня был последний экзамен. Зимнюю сессию я сдал нормально. Но меня тревожит то, что преподы постоянно цепляются ко мне.

Вот и сегодня Юрий Иванович мог вполне поставить и «отлично», но из-за чего-то стал цепляться к моему ответу. Я не ожидал, я всегда относился к Юрию Ивановичу уважительно, считал его достойным преподавателем, в отличие от некоторых, не думал, что он так себя поведёт со мной, и растерялся. Я ведь всегда добросовестно ходил на лекции, отвечал на семинарах, вовремя сдавал контрольные, а он начал цепляться. В итоге — «хорошо». Вряд ли после этого я буду по-прежнему уважать Юрия Ивановича. Правильно его парни называют Сморчком.

Кстати, о парнях. Мне кажется, я попал в какую-то неблагополучную группу. Совершенно нет нормальных. Одним бы только пиво пить и лекции прогуливать, а другим сидеть и зубрить. Самый нормальный вроде — это Дэн. Но у него своя компания…

Впрочем, сюда же можно отнести и Сергея Птицына, и — с натяжкой — Хохлова, но что-то никак не получается с ними контакт наладить. Они всё больше по пиву. А мне пиво не интересно. Как тут найдёшь друзей? Жаль, что я не попал в параллельный поток. Там нет таких уродов, как, например, Дубов.

Вообще пед мне не по душе. В МВД юристов гораздо лучше готовят. Почему я в МВД не поступил? Была же возможность.

А всё благодаря маме… Нет, говорит, иди в пед, я уже договорилась. Она договорилась, а мне мучиться теперь здесь целых пять лет со всякими идиотами Дубовыми. Одно хорошо — девушек много. Мне очень нравится в моей группе Полина. Она, конечно, не очень красивая и не очень умная, и взгляды на жизнь у неё какие-то легкомысленные, но в ней что-то есть. Она мне очень нравится. Если бы у меня с ней получилось, то мне больше никого и не надо. Полина мне очень нравится.

Ладно, не хочу говорить о печальном. К сожалению, я уверен, что такие девушки, как Полина, не для меня. Она никогда не будет моей. Ей больше нравится Дубов. Это видно невооружённым глазом — то, как она смотрит на него. Вообще все наши девушки только на него одного и смотрят. Меня тошнит от этого.

Не хочу учиться в педе. Мне здесь ничего не нравится. Ничего не радует. Вот уже полгода, как я хожу в тренажёрный зал, и это стало просто какой-то неприятной обязанностью. Ладно бы там ещё Дубова не было — полбеды, а так хоть бросай. Но мама обидится, ведь за год вперёд заплачено. Зачем за год заплатили? Я же просто хотел попробовать. Теперь точно знаю — не моё. Какое удовольствие поднимать железки? Мышцы? Да кому они нужны? Если только Дубову.

А здоровье и в другом можно наращивать. Например, бегать. И платить ничего не надо. Думаю, мне стоит начать бегать. Над душой никто не стоит, сам себе хозяин. Одному лучше, не нужен мне никто…


9 февраля 2000 г.


Дэн — сука. Я не знал, что он такой урод. А ведь Серёга Птицын предупреждал, что не надо общаться с ним. И со всей той компанией. Поговорить не о чем! Им бы только зубрить эти свои бестолковые кодексы. А дальше что, спрашивается? Что изменится в жизни от этих кодексов? Ровным счётом ничего! Ну и зачем мозги тогда засирать? Тоже мне друг нашёлся, Дэнис-пенис! Разве друзья так поступают? Трудно было конспектом выручить? Да за такое кидалово морды бьют! Хорошо ещё, что наш Сморчок сжалился, «трояк» за контрольную всё-таки поставил.

Меня тошнит уже от этой поганой юриспруденции. Надо было идти на экономический. Хохлов правильно говорит, что в наше время экономика — это золотое дно. Потому что в наше время деньги — это главное. Их должно быть не достаточно, а много. Иначе ничего в этой жизни не достигнешь. Жаль, что я совершил ошибку в выборе профессии. А всё благодаря маме: «иди, сынок, юрист — это хорошо». Да ничего хорошего, дорогая мама! Перспективы, как говорится, туманны…

Ладно, это больная тема. Не буду об этом. Сегодня с отцом поругался. Он в который раз отказался дать мне на время машину. А у нас в группе, между прочим, Дубов уже полгода на своей тачке ездит. Отцу же вечером на пару часов, чтоб Полинку покатать, жалко сыну ключи дать. Что это за отец? Только морали читать. Ну и что с того, что я бросил бегать? Просто мне надоело. Но спорт я по-прежнему люблю.

Он боится, что теперь мне ничего не осталось, как начать курить и пить, раз больше заниматься нечем. Он меня совершенно не понимает. Курение и пьянство мне противны, но на бегание у меня попросту нет времени. Раз на то пошло, мне лучше вернуться в тренажёрный зал.

Напрасно вот в своё время я бросил музыкалку. Сейчас бы играл в группе с Серёгой Птицыным. Но откуда я знал? У меня же нет богатого жизненного опыта, как у мамы с папой. Что же мама тогда, в школе, не настояла — «мол, сынок, пригодится»? Впрочем, не нравится мне особо эта музыка. Музыка — скучно. В группе — да, прикольно играть, но больше из-за девушек.

Хотя, кажется, у меня и без того что-то получится с Полинкой. Кажется, она уже не против. Теперь не против. Когда Дубов снова предпочёл другую. Меня это очень беспокоит. Мне не нужно, чтобы девушка была очень красивая или очень умная, с нормальными взглядами на жизнь. Мне нужно, чтобы она была моей и любила именно меня. В первую очередь, а не во вторую, после кого-то.

Но я очень надеюсь, что с Полинкой у меня получится. Я буду очень счастлив, если это произойдёт…


9 марта 2001 г.


Полинка опять не дала. Уже год, как мы вместе, а секса не было и нет. Хотя мне, между прочим, уже двадцать. Я не мальчик. Мне необходимо это. Я так надеялся на Восьмое марта. Думал, что уж в этот праздник она не откажет. И что? Снова облом. Что она о себе думает? Мало того, что не очень красивая, не очень умная, с какими-то странными взглядами на жизнь, так ещё и стерва. Не думаю, что наши отношения продлятся долго. На что она надеется? Замуж за меня выйти? До пятого курса ещё как до Пекина раком. Только третий. Я вообще не намерен ещё как минимум лет пять жениться.

И тогда ещё надо будет посмотреть. Во-первых, работа. Да, там что-то по отцовой линии обещают, но мало ли что. Вдруг сорвётся… Хотя я рад был бы любому предложению. Всё-таки зря учусь, что ли? Раз экономический в своё время проворонили, то хоть юристом бы в какую-нибудь конторку завшивленную пристроиться. Во-вторых, квартира. Нельзя же маму с папой стеснять. Надо свой угол. Хотя бы снимать где-то более-менее достойное. Не говорю уже о собственном жилье. Для этого денег надо много. Будут деньги — я буду счастлив. Только на деньги да на папу с мамой и надежда, раз друзей нормальных нет.

Серёга Птицын с Сашкой Хохловым хоть и хорошие ребята, но положиться в жизни на них нельзя. Им бы самим на кого-нибудь положиться. Самый нормальный парень в нашей группе — это Лёха Дубов. Но у него своя компания.

Ладно, хватит о печальном. Думаю, в ближайшее время завязать с тренажёрным залом. Спорт — это, конечно, хорошо, но не для меня. Буду по телевизору футбол смотреть. Начну в знак семейной солидарности вместе с отцом за «Спартак» болеть. Это не так тяжело, как бегать, поднимать железки или Полинку на секс уламывать…


9 апреля 2002 г.


Сегодня папаша с мамашой истерику устроили… Подумаешь, выпил немного. И что? Я уже взрослый человек. Сам знаю, что мне делать и что не делать. Пива, что ли, нельзя с парнями под футбол попить? Я должен как-то отдыхать от учёбы грёбаной. Засунули меня в этот отстойный пед, на юридический, от которого меня тошнит невыносимо, так ещё и недовольны чем-то.

Вообще-то мамаша сама когда-то говорила, что студенческие годы — самые лучшие, только теперь и можно наслаждаться жизнью. А потом работа. Под футбол с парнями пива так уже не попьёшь. Придётся зарабатывать много денег. Ведь надо жить где-то. Машина тоже нужна. «Девятка» уже еле пашет, как и отцов «Спартак». А папаша ещё хочет, чтобы я за него болел. Если «девятка» мне ещё как-то нужна (надо же где-то Полинку юзать), то «Спартак» недоделанный никак. То ли дело «Локомотив». Играют ребята, приятно посмотреть.

Полинка мне ужасно надоела. Еле терплю её. Страшная какая-то сделалась, растолстела. Поговорить не о чем — дура дурой. Не знаю, как жить дальше собирается. Только и слышно: «люблю, люблю», «мне никто, кроме тебя, не нужен». А я не верю! Любовь не в словах, а в делах проявляется! Всё время только одна поза — ноги раздвинула и, мол, давай, а мне это уже всё приелось. Почему нельзя по-другому? Вон у Хохлова подруга — парня по-всякому обласкивает, чуть ли не облизывает. Видно, что любит по-настоящему, а не на словах. А эта член в рот взять брезгует. Девочку из себя строит. А как же будет, когда замуж выйдет? Скажет, теперь я своё получила и вообще уже ничего не хочу. Я более чем уверен, что ещё недолго мне быть с Полинкой. Это определённо не мой человек. А уж жениться и вовсе не собирался и не собираюсь. Жена другая должна быть.

Если я на ком и женился бы, так это на Леночке с первого курса. Эта девочка, как ангел: красавица, чистая такая, светлая, неизмацанная никем (во всяком случае, так Лёха Дубов сказал), от неё так и веет свежестью, кроткой женственностью, что ли… С такой женой любой был бы счастлив. А я уж точно, ни о чём другом и желать нельзя…


9 мая 2003 г.


Сегодня спьяну позвонил этой суке Полине. Зачем? Только настроение себе испортил. Нах** она мне нужна, эта блядь? Пусть она там со своим Серёжей Птицыным трахается. Долго не натрахается. Как она с ним жить собирается? Он же ничего, кроме гитары дурацкой, не знает и не умеет.

Если бы я знал, что Полина такая дрянь, я бы ни за что не стал с ней встречаться! Не нужна она мне! Мне Леночка нужна со второго курса. Для этой девочки я на всё готов. Только боюсь, я не в её вкусе. Если бы получилось с ней, я был бы счастлив. Сразу бы женился, чтобы забыть всяких блядей типа Полины.

Только вначале надо грёбаный институт окончить. Через полтора месяца диплом, а у меня ещё ничего не готово. Хорошо, если Дэнис-пенис поможет. Лёхе Дубову написал и мне пусть пишет, потому что Лёха Дубов мой друг.


9 июня 2004 г.


Грёбаная жизнь! Как меня всё это достало! Разве я этого хотел? За что мне всё это? Почему всё как-то по-дурацки, через жопу? Я что, не достоин нормальной жизни? Изо дня в день одно и то же, одно и то же! С ума можно сойти! Отпуск попросил на фирме. Не дают! Ладно бы деньги хорошие платили! Так нет же! Едва за квартиру хватает отдать да пожрать, да одеться! И всё! Остальное всё кредиты, кредиты, кредиты! Машина нужна? Нужна! Не на «девятке» же лоховской ездить! Квартира нужна? Нужна! Сколько можно снимать? Хозяева, суки, дерут безбожно! А за что? Ладно бы обстановка была! Или дом новый! Нет, ремонт сделали — и давай, живи. Одна комната, дом старый. Хорошо, что хоть центр города, а так давно бы обратно к отцу с матерью перебрался.

А тем только этого и надо. Мама: «Живи уж у нас, пока не женился». Нет, мама, я не маменькин сынок, ни у кого на шее не сижу, сам себя обеспечиваю.

Отцу отдельное «спасибо» за его «тёплое местечко»! Удружил, нечего сказать. Начальник — говно, завотделом говно! Попробуй, поработай! Всё плохо! Пиво спокойно попить нельзя под футбол — наши, сука, лохи позорные просирают!

Думал, друзья помогут. Хера! Ладно ещё Хохлов — сам перебивается, но Дубов-то — урод самый настоящий. В мэрию его папенька пристроил, а ему трудно другу помочь. Вот и друзья! Я понял — в этой жизни друзей лучше вообще не иметь. Одному-то и спокойнее, и не так затратно. Да и плевал я на всех. Лишь бы Леночка согласилась быть со мной. Тогда всё постепенно наладится. Любимый человек рядом и больше ничего не надо.


9 июля 2005 г.


Лена всё-таки та ещё стерва. Да, она безумно красивая. Да, она безумно умная. Но взгляды на жизнь у неё совершенно не те. И вообще с ней самой что-то не то. Слишком быстро она остыла после свадьбы. Так не должно быть. Подозрительно это.

Хохлов тоже разочаровал сегодня. Прицепился к своему «Локомотиву». Да сдулся твой «Локомотив», Санёк! А вот ЦСКА прёт. Да, мне нравится ЦСКА, и я теперь болею за ЦСКА! Почему я должен болеть за слабых?

Только всё настроение мне испортил. Полпачки за полтора часа убил из-за него. Какое уж тут здоровье? Аж обкурился весь. Если есть настоящие друзья на свете, то это не Хохлов. Ещё и похвалился. Я, мол, адвокат. Да мне плевать, кто ты!

То, что я работаю в завшивленной фирме, надо папашу моего поблагодарить. Что мне теперь делать? Уходить, что ли? А как кредиты отдавать? Машину купил? Купил. Квартиру в ипотеку взял? Взял. Деньги нужны как воздух. У меня вообще-то жена, в отличие от этого адвоката недоделанного. Ребёнок скоро будет. Мать на пенсию ушла. Что ж я, разорваться должен? Всё бросить и престижную работу искать? Годик ещё поработаю на той фирме, там посмотрим. Глядишь, завотделом свалит куда-нибудь, легче дышать будет.

Да я и сам понимаю, что всё плохо у меня в этой жизни, но не надо говно всякое мне в рожу тыкать. А то: «знаешь, Птицын на Полинке женился и в Москву уехал». Да пусть куда хочет летит эта птичка певчая со своей блядью!

Мне пох** на них. У меня своя жизнь.


9 августа 2006 г.


Дэн объявился. Сияет весь, как придурок: «я хорошо зарабатываю», «приходи ко мне работать», «я тебя устрою». Да чихал я на твою протекцию, Дэнис-пенис! Я и сам как-нибудь управлюсь.

У меня тоже всё наладится когда-нибудь… И пусть новый завотделом хуже старого в тыщу раз, зато секретарша у него супер. Надо на ближайшем корпоративе разведать на предмет перепихона. А то что-то Ленка моя стала много думать о себе. Капризничает.

Ну сиди себе, помалкивай, ребёнком занимайся! А то он орёт и орёт. Не выспаться, ничего нельзя. Весь в мать…


9 сентября 2007 г.


Пи**ец вообще полный! Скоро день рождения — всего-то двадцать семь, вся жизнь вроде впереди, а меня ничего не радует. Жить не хочу. Всё плохо…


9 октября 2008 г.


Теперь-то я точно знаю, что мой отдел целиком состоит из непорядочных людей. Ни на кого нельзя положиться. Всё самому надо делать. Они что думают, мне как завотделом легко, что ли? Орёшь на них — обижаются. По-хорошему пытаешься — наглеют.

А что делать? Одних увольняют, другие приходят — хуже прежних. Никто не может нормально работать. Раз пришёл работать, будь порядочным человеком, работай добросовестно.

Молодёжь бессовестная пошла. В наше время не так было. Всё-таки мы знали меру. Секретарша и та уже страх потеряла. Приходит, когда захочет, уходит, когда захочет. Только сосать, шалава, и умеет.

Впрочем, Ленка и того не умеет. Та вообще уже всё разучилась делать. Как будто и не жена совсем. Да и плевать я хотел на неё. Вчера вот психанул, в «бумер» прыгнул и в сауну. Пошла нах** такая жена. Сама виновата.

Дубов, кстати, козёл, новую тачку купил. Да ещё насмехается: «ты всё на эконом-классе летаешь?». Были бы у меня твои деньги, я б не экономил, Алексей Мудозвоныч!

На мне же кредит на кредите! Его бы в мою шкуру — покувыркался бы!

«Зенит» ещё тоже разочаровывает…


9 ноября 2009 г.


Всё, решено окончательно. С Ленкой развожусь. Задрала меня такая семейная жизнь. Это не для меня. Особенно с такой женой. Ребёнок дорос до детского сада, вот пусть теперь сама идёт работать и себя обеспечивает, раз такая умная. А мне уже ничего от неё не надо. Ребёнку я дам то, что должен. А она ничего не получит. Денег и так нет.

Нахрена я «X5» сдуру купил, как у Дубова? Все сока из меня выжала эта проклятая машина. Думал, класс. Да чего в ней классного? Есть машины и получше. Одно разочарование кругом… Кризис ещё этот задолбал. Все как помешались.

Квартиру Ленке — ладно уж — всё-таки оставлю, я же не зверь. Да и была бы квартира хорошая. А так — дом хоть и новый, но на отшибе, грязь вокруг, район дурацкий.

А сам к родителям перееду. Пусть носы не воротят. Мне у них вообще-то тоже квадратные метры полагаются. Сидят там, прижались со своими пенсиями. Единственный раз попросил помочь, так целую трагедию разыграли! Ни рубля у меня не получите, раз такое дело, дорогие мои родители.

Ладно, помиримся… С отцом футбол посмотрим, за «Спартак» его любимый поболеем и найдём общий язык. Благо, что за «Спартак» теперь не стыдно болеть, вроде нормально играет. Ну не за «Рубин» же!

А Ленка пусть делает теперь, что хочет. Раньше надо было думать. Раньше надо было просить, умолять и в любви признаваться. А теперь поздно. Когда я её любил, она только строила из себя недотрогу, скандалы устраивала, пусть теперь узнает, как жить без мужика.

Кому она теперь нужна с ребёнком? Её эти красота и ум теперь уже не имеют значения ни для кого. Взгляды на жизнь надо менять. И пусть меняет, ножки раздвигает всем подряд.

Все бабы бляди — вот, что я понял…


9 декабря 2010 г.


Вчера и сегодня читал на работе от нечего делать свой дневник. Впервые прочитал его от начала и до конца. Даже слёзы навернулись… Расчувствовался. Так всё… глупо там…

Вот говорят, мол, интересно с высоты зрелого возраста и достойного положения заглянуть в прошлое, ещё раз пережить все моменты: то, как строилась и развивалась жизнь. Чушь! Не интересно, а больно. Очень больно. Даже и теперь слёзы наворачиваются. Какие светлые и чистые мечты были! И всё улетело в какую-то огромную чёрную дыру. Печально. Как много я ждал! Как много я верил! И вот к чему пришёл…

Чего же я хотел от моей жизни? Во-первых, отучиться в институте на юриста. Ну вот — я юрист, завотделом в завшивленной фирме. Ну и что?

Во-вторых, обрести друзей. Спрашивается, зачем? Ну нашёл. И чего? Разве Дэн мне был друг? Да смешно же! Птицын? Друзья не уводят баб. Хохлов? Хохлов любому друг, кто пиво пьёт. Дубов? Ах, да, Дубов! Дубов — самая большая скотина из тех, кого я встречал в жизни.

В-третьих, я хотел встретить любимую девушку. Встретил. И что? Да них** я не встретил! Что, разве Полина любила меня? Любила бы — не ушла бы к Птицыну. Ленка любила? Ага. Эта больше денежки мои любила. Теперь это точно известно. Я же хотел всё вернуть, начать с начала, просил, умолял — у нас же всё-таки ребёнок — и что? Не вернулась. Значит, не любила.

С деньгами, если уж говорить начистоту, меня полюбит любая блядь. А сейчас все бляди. Потому что сейчас все бабы любят деньги.

Кстати, о деньгах. В четвёртых и пятых, я мечтал о работе и, следовательно, о деньгах. И что? Работа в юриспруденции — это тупое дрочево, не об этом я мечтал. А деньги… А деньги я не заработал. Именно так! Да, у меня есть деньги, но я не заработал НАСТОЯЩИЕ ДЕНЬГИ. Деньги заработать нельзя! Во всяком случае, так, как я их зарабатываю.

В-шестых, я хотел какую-нибудь квартиру. Ну и что? Ну вот: одну квартиру Ленке с ребёнком оставил, скоро появится другая. Родители тоже живут, опять же если начистоту, в моей квартире. И что же? Приличные люди с деньгами в таких местах не живут. Короче, мне нечем и тут похвастаться.

В-седьмых, машина. У меня вроде есть неплохая машина. Но самом деле, если задуматься, она плохая. Потому что есть лучше. Потому что есть такие, о которых я не могу даже мечтать.

В-восьмых, я думал о своей семье. Об отце с матерью. О том, что буду помогать им. И что? С тех пор, как я им стал помогать, то доброго слова от них не услышал. Видите ли, они думали, что я буду другим. А они что-нибудь думали, когда были молодыми? А когда меня производили на этот свет — думали? Я теперь знаю. Ничего не думали. Просто совершали фрикции. Вот и всё.

В-девятых… Это вообще смешно. Спорт. Здоровье. Да я уже и футбол смотреть не хочу. Ерунда какая-то…

Я разочарован. Если я действительно и хотел чего-то когда-то, то теперь ничего не хочу. Ведь, получается, я всего достиг. А если достиг, то почему же ничего не имею? Почему я несчастлив?

Мне тридцать лет, и я больше не хочу выглядеть так смешно и глупо. Поэтому я не буду дальше вести дневник. В нём одно сплошное нытьё. Это дневник паршивого нытика, вечно плачущего человека. Это не я.

Случай

Высокий, нескладный юноша с беспечно взъерошенными золотыми кудрями и такими же беспечными игривыми глазками, бесцельно шатаясь по улицам, случайно повстречал приятеля из соседнего района.

— Здорово, Рыжий, — хмуро протянул тот руку.

Юноша тоже нахмурился. Его детская беспечность вмиг куда-то улетучилась, уступив место по-взрослому обстоятельной важности.

Ноги, обутые в модные кроссовки, сами собой расползлись более чем на ширину неоформившихся плеч. Руки вальяжно полезли в карманы куртки и извлекли оттуда по очереди пачку дорогих сигарет, по-видимому, стоивших ежедневного родительского пособия, и прозрачную китайскую зажигалку с покорёженным пламегасителем.

Деловито прикурив, юноша сплюнул и наконец-таки пожал протянутую руку приятеля.

— Здорово, Мишань.

— Куда идёшь? Как сам?

— Да нормально. Решил прогуляться. А ты?

Хмурое лицо приятеля ещё более помрачнело.

— Предки достают. Задолбали уже орать.

— А чё такое?

— Да набухался вчера…

— Бывает, — юноша со знанием дела усмехнулся. — Поорут и перестанут.

— Ага. Так ведь ещё и сестра, сучка, с ними заодно! Как будто сама не гуляла в своё время! Больше предков развыступалась, жизни учить начала! Я еле стерпел, чтобы в репу ей не дать! Ну пьяный… сам понимаешь…

— Бывает. У нас вчера тоже случай был. Брат с балкона упал.

— Ого! И чего?

— Да ничего. Мы же на втором этаже живём. Поцарапался об кусты внизу и всё. Обошлось.

— А чё это он так?

— Дурак потому что. Пьяный был. Ладно, — юноша, докурив, закруглил и разговор, — давай, идти надо.

— Давай, — приятель протянул руку.

Тот пожал её с прежней обстоятельной важностью, снова полез в карманы, вытащил телефон и тут же потерял ко всему окружающему интерес.

* * *

Мишаня со своей сестрой сидел на кухне и, хмурясь, пил чай с бутербродами. Изредка он посматривал на телевизор, возвышавшийся на необходимой ему для возвышения большой белой подставке, именуемой холодильником. Телевизор хохотал. Но Мишане не было смешно. Ему было обидно.

— Чё молчишь? — спросила сестра, пристально рассматривая себя в маленькое зеркальце.

— Не хочу с тобой говорить.

— Это почему же?

— Потому же.

— Сам виноват. Надо меру знать — как гулять и каким домой приходить.

Мишаня обиделся ещё сильней и демонстративно уставился в хохочущий телевизор. Но долго так сидеть было трудно и неинтересно, поэтому он снова принялся за бутерброды. Но как только они закончились, стало неинтересней вдвойне. А сестра продолжала невозмутимо пялиться в своё зеркальце.

— Маш, сделай ещё бутербродов. Я что-то не наелся.

— Подними свою толстую задницу и сам сделай.

— Ну, Маш.

— Видишь, я занята.

— Ну, Маш.

— Хорошо, только отстань.

Она полезла в большую белую подставку для хохочущего телевизора, извлекла оттуда колбасу, сыр и стала их нарезать на опустевшую Мишанину тарелочку. Эти манипуляции ненадолго сделали сестру более чуткой и общительной.

— Что нового? Где был сегодня?

— Гулял. Рыжего видел.

— Какого Рыжего? Длинный такой, с волосами растрёпанными? У него ещё брат… как же его?.. Витя, кажется… да?

— Да.

— И чё?

— Брат с балкона упал.

— Да ты что! Витя? Насмерть?

— Дура, что ли? Они живут на втором этаже. Так, говорит, рожу немного разодрал и всё.

— А чё он упал-то?

— Не знаю. Пьяный, говорит, был.

— Ну пьяный и пьяный, а зачем с балкона-то падать? Такой сильно пьяный был?

— Не знаю.

— А чё он напился-то?

— Не знаю. Зачем люди напиваются?

— Это тебя надо спросить. Зачем ты вчера напился?

— Затем. Проблемы замучили.

Сестра захохотала громче телевизора.

— У тебя проблемы есть?

— Да пошла ты в жопу!

Мишаня снова обиделся. Благо, теперь можно было — бутерброды-то нарезаны.

* * *

Маша в перерыве между парами отправилась с подругой Светкой покурить. Заныкались подальше на заднем дворе университета, чтобы не попасться на глаза знакомым преподам. Нельзя перед преподами портить репутацию хороших девочек. Это может дорого стоить на сессии.

Светка достала из своей элегантной сумочки элегантную тоненькую пачку с элегантными тоненькими дамскими сигаретами и, брезгливо закурив, элегантно выпустила дым.

Маша всегда завидовала подруге из-за этой её элегантности. Но, втайне завидуя и раздражаясь, не скупилась на комплименты. Сегодня Светка пришла в универ в новой элегантной курточке, и это нельзя было не отметить.

— Классная курточка, — отметила Маша. — Где купила?

— Да тут недалеко, в обыкновенном магазине, прикинь, — Светка сделала брезгливую мину. — Сама не ожидала. Зашла просто так. Смотрю, висит. Померила. Прямо на меня, прикинь. Покрутила, покрутила, да и взяла. А ничего вроде, да? Похожу пару недель в ней, пока не надоест.

— Ничего. Мне нравится, — вздохнула Маша с тайной завистью и тайным же раздражением и назло подруге перевела тему. — Как там у тебя с Серёжкой?

— Сергей вчера пришёл ко мне пьяный, прикинь, — брезгливая мина Светки стала ещё брезгливей. — Ни стыда, ни совести. Знает же, что я пьяных не переношу.

— И чё он?

— Приставал, как всегда.

— А ты?

— Я сказала, чтобы он пьяный больше ко мне не приходил. Мало ли что может произойти.

— Ага, может. Тут недавно один пьяный чудик с балкона упал.

— Да? Кто это?

— Ты не знаешь, наверно. Недалеко от меня живёт. Витя Правдолюбов.

— Нет, не знаю. И что? Насмерть?

— Нет, повезло, что не высоко падать пришлось. Хотя так-то больно ударился. Головой прямо. Повреждения себе нанёс, но обошлось на этот раз.

— А чё он падать-то вздумал?

— Я не знаю. Напился… Как у всех, наверно… Проблемы замучили.

— Понятно, — Светка брезгливо выкинула окурок и, достав из своей элегантной сумочки влажные салфетки, элегантно вытерла тоненькие пальчики с элегантными длинными ноготками. — Мне тоже иногда совершенно не хочется жить.

Тут Маша увидела знакомую преподавательницу. Та, завернув за угол университета, задумчиво курсировала в сторону отдельно стоящего корпуса научно-методического отделения.

— Пошли скорей, а то вон, смотри, Скорлупа идёт!

Но Светка не умела ходить одновременно элегантно и быстро и миновать знакомую преподавательницу не удалось. Прямо на неё и напоролись. Вернее, она на них напоролась.

— Здравствуйте, девочки! — проскрипела Скорлупа уже давно немолодым голосом. — Что это вы не на занятиях?

— Здрасте… Мы… просто… — заволновалась Маша.

— Мы в библиотеку ходили, — произнесла Светка с достоинством и элегантностью.

— Это хорошо, — похвалила Скорлупа. — Хорошие девочки.

На этом и разошлись. Преподавательница, кажется, в библиотеку, а хорошие девочки, вдохновлённые никотином, на следующую пару. Репутация не пострадала.

* * *

Светка лежала на большой родительской кровати в скомканных ароматных простынях, обнажённая и трепещущая, в объятьях своего бойфренда Серёжи. Элегантно запрокинув ножку ему на причинное место и с нежностью поглаживая скудную растительность на его массивной голове тоненькими пальчиками с элегантными длинными ноготками, она сюсюкала немного капризно, но женственно и соблазнительно:

— Ну, Селёженька, почему ты пьёшь? Я за тебя пележиваю, думаю всё влемя, волнуюсь!..

Он, большой и основательный, одной своей, тоже большой и основательной, рукой прижимая к себе хрупкое Светкино тельце, а другую запрокинув под массивную голову, блаженствовал, тяжело и сладостно дыша. Аромат простыней терзал его обоняние так настойчиво и неистово, что и не понятно, от чего опьянение было больше — от двух литров пива в баре перед свиданием со Светкой или от Светкиных же запахов.

— Не переживай, лапуля, — пробасил «Селёженька». — Понимаешь, я человек в себе уверенный и немного алкоголя, чтобы снять напряжение, мне не повредит. Я же не нажираюсь как свинья. Я меру знаю.

— От тебя от этого плохо пахнет, — не отставала она.

— От меня и не должно хорошо пахнуть, — снисходительно улыбнулся он. — Я же не гей. Я мужик. А мужик, сама знаешь, не должен особо за собой следить. Это женщины. Вот ты у меня — молодец! За собой следишь. Элегантная такая, женственная.

— Всё равно, Селёженька, когда человек выпьет, он себя не до конца контролирует.

— Да ладно уж. Я себя всегда контролирую. Просто, понимаешь, всякие проблемы там, пятое-десятое, надо же как-то расслабиться.

— Ага, вот и проблемы… Машка сегодня рассказала, что один парень из-за этих самых проблем с балкона прыгнул. Выпил и прыгнул. А не выпил бы, то и не прыгнул бы…

— Это кто же там у неё прыгнул?

— Витя какой-то Правдолюбов.

— Я знаю одного Витю Правдолюбова из того района. В технаре вместе учились. И чё? Насмерть?

— Да нет, обошлось. Машка сказала, что невысоко там. Просто покалечился.

— Вот Витя дурак! С какого этажа-то?

— Не знаю. Но невысоко… Может быть, с третьего… или с четвёртого…

— Да-а! — Серёжа задумался. — Ну и дела!.. А мне ведь кто-то вроде говорил, что у Вити какие-то там проблемы… С бабой какой-то у него вроде проблемы были… Или не у него… Ну и ладно, хорошо, хоть живой. Но всё равно дурак Витя!.. Из-за бабы себя гробить…

— Он просто выпил. Не выпил бы — не прыгнул бы, я уверена. И ты не пей, Селёженька, а то мало ли что может быть!..

— Да я не прыгну, лапуль! — засмеялся он. — Я что, дурак? Тем более из-за бабы…

Светка вдруг напряглась, и её немного капризный, но женственный и соблазнительный голос потяжелел.

— Ты из-за меня бы не прыгнул?

Серёжа опешил:

— Ты чего это, Свет?

— Ничего. Просто ответь, Серёж: ты бы прыгнул из-за меня или нет?

Он вздохнул и ответил:

— Из-за тебя бы прыгнул, лапуль. Но я надеюсь, мне не придётся этого делать. А, Свет?

— Я тоже надеюсь, — с загадочной и элегантной холодностью произнесла она.

Его это мгновенно расстроило.

— Ладно, мне пора. Ещё пару кружек на грудь приму. А то… родители твои, Светка, скоро припрутся.

Но Светка его удержала.

— Не скоро. Они в гостях сегодня, — она элегантно убрала ножку от причинного места с тем, чтобы элегантно положить туда ручку. — Давай ещё разочек, Селёженька. Я хочу…

Он, оторвав своё большое и основательное тело от ароматных скомканных простыней, с тяжеловесностью уверенного в себе человека погрузился на Светку, а она одновременно элегантно и быстро раздвинула ножки.

* * *

Серёжа выпил, наверное, уже не меньше семи или восьми кружек и твёрдо собирался отчалить из бара восвояси, оставив свою шумную компанию сиротливо поглощать пиво без себя, уверенного в себе человека, большого и основательного, а потому нужного в разных непредвиденных пьяных обстоятельствах, но его остановил неожиданный звонок. Звонил старый приятель.

— Да, алло!

— Здорово, Серый! — голос приятеля прозвучал в ухе навязчиво и чуждо. — Как дела? Узнал?

— А как же, Лёнчик, узнал. У меня всё нормально. Работаю… все дела… бабло зарабатываю, ага. Вот пивасиком решил побаловаться вечерком. А ты как?

— Да я тоже вроде ничего. Вот решил позвонить, проведать, что да как. Слушай, может, встретимся как-нибудь, посидим, пообщаемся?

К навязчивости и чуждости в ухе Серёжа немного привык, но тут голос приятеля как-то озадачил.

— Да… Да я не против так-то. Можно… Как-нибудь… Созвонимся тогда.

— Хорошо, созвонимся. Наших, технарских, кого-нибудь видел?

— Нет, не видел никого. А ты?

— Я тоже. Так, кое-что слышал…

Серёжа вдруг оживился и торопливо пробасил:

— Слушай! Витю Правдолюбова помнишь?

— Ну?

— С балкона прыгнул.

— И чё? Насмерть?

— Не, живой. Хорошо, невысоко было. Там то ли третий, то ли четвёртый этаж…

— Насколько я помню, у него на пятом этаже квартира.

— Ну, может, и пятый. Я точно не знаю, мне люди говорили. Короче, повезло. Покалечился, но живой.

— Да, повезло. А чё там, ноги поломал?

— Да я не знаю. Поломал, наверно. С пятого этажа-то упасть!.. Там всё, что можно, поломаешь.

— А чё это он вдруг?

— Да чё!.. Проблемы. С бабой у него вроде чё-то… Кто-то говорил мне… Из-за баб всё говно. Кинула, поди, какая-нибудь сука. Они, бляди, не думают, когда говно пацанам делают!

— Всё равно дурак Витя. Из-за бабы себя гробить — последнее дело. Чё, других, что ли, нет? Пошёл бы, другой вдул, и ноги целы были бы и суку ту забыл бы.

— Да он просто пьяный был, говорят. Не контролировал себя. В башку стукнуло, он и прыгнул.

— Да, попьяни чего только ни сделаешь. Ладно, давай, Серый! Созвонимся тогда, посидим, выпьем, пообщаемся.

— Ладно, созвонимся как-нибудь. Давай, много не пей!

Серёжа сунул телефон в карман и так обрадовался окончанию тревожившей его всё это время навязчивости и чуждости, что на радостях заказал ещё кружку. А потом ещё одну. И домой в этот вечер пришёл, что называется, на рогах.

* * *

Лёня по прозвищу Бес, молодой человек приятной и располагающей к себе наружности и по совместительству охранник в небольшом супермаркете, откровенно скучал на рабочем месте. Немудрено, всё ж таки ночная смена. В ночную смену рабочее место представляло из себя стул между двух автоматов — банковским и для оплаты мобильной связи. До двух часов Бес ещё как-то держался, прошёлся раз десять по залу, потрепался с девчонками на гриле. К трём, когда покупатель стал немногочисленным, в немногочисленности же очень приметным, а в приметности однообразным, получать от работы «удовольствие» стало невмоготу.

Тогда он прибегнул к обычному для себя развлечению в это время суток — стал домогаться к девушке на кассе. Собственно, поэтому его и прозвали Бесом. К женскому полу он питал нескрываемую слабость, в которой с годами и опытом народилась внушительная сила обольщения. Обольщение строилось на простоте, обходительности без излишнего пиетета и тонких психологических пассажах. Всё это в глазах обольщаемого женского пола работало так эффектно и безотказно, что лишь единицы могли сохранять хладнокровие перед обходительным натиском Беса.

В этот раз предмет обольщения вызывал особенный интерес. Юлечка пришла трудиться сюда недавно и поначалу заняла позицию «хладнокровной единицы». На обыкновенный и рядовой Лёнин бесовский прилог она ответила сокрушительным «Леонид, что вам надо?», что на литературном бы звучало как «ах, оставьте ваши глупости!», но Бес на то и Бес, чтобы глупости претворять в разумнейшее времяпрепровожденье.

В другой раз он зашёл с противоположного угла. Юлечка сказала что-то типа «я замужем и вполне счастлива в браке», что его только раззадорило, так как вслед за этой фразой нередко падали самые неприступные крепости. И правда — с чего это она вдруг стала отчитываться о своём семейном положении? И что ещё страннее — добавлять двусмысленную ремарку о счастье? Можно подумать, что иносказательно, как бы без одежды, фраза сообщала следующее: «О, если бы я была не замужем, тогда… или меня что-то не устраивало с мужем, тогда… но меня всё устраивает… как бы…» Бес, именно так и подумав, усилил давление. И не ошибся — Юлечка построила фразу иначе: «Лёнечка, ты, конечно, замечательный, но у меня есть муж». В сравнении с первоначальным «Леонид, что вам надо?» прогресс налицо.

Бесу уже было, от чего оттолкнуться. Он и оттолкнулся:

— Как там муж?

Она вздрогнула от неожиданности, но, кажется, не рассердилась, а наоборот только обрадовалась его приходу. Всё-таки скучно.

— Не знаю. Спит себе, наверно, посапывает.

— И тебя во сне видит, да?

Юлечка кокетливо засмеялась.

— Не знаю. Может быть, и видит.

— К нам охранником не собирается?

— С чего это? — она посмотрела Бесу в глаза недоумённо и заинтересованно.

— Как с чего? Тебя охранять.

Лицо её покраснело стыдливо, но удовлетворённо.

— Дурачок ты, Лёнечка!.. Я и сама себя могу охранять. Лучше расскажи мне что-нибудь хорошее.

— Легко. О чём же тебе рассказать? О любви?

— Давай о любви.

— О несчастной или счастливой?

— Ой, давай лучше о счастливой!.. Несчастной и так хватает…

— А чё так? Счастливой любви тоже много. Вот у тебя с мужем, например. Или… у нас с тобой, если бы мужа у тебя не было.

— Дурачок ты, Лёня! Ладно, давай о несчастной тогда.

— Хорошо. О несчастной… о несчастной… а вот! На самом деле, кстати, было. Недавно совсем произошло. Был у меня друг. Витя Правдолюбов. Может, знаешь? Нет, не знаешь? Ну и ладно. Так вот. И была у него девушка…

— Как звали?

Бес на секунду задумался, но тут же нашёлся:

— Да Юля, как и тебя. В нашем районе каждая вторая Юля. Но имя-то красивое.

— Да, красивое. И что? — Юлечкино стыдливое покраснение на лице приняло ещё более удовлетворённое выражение.

— Он её очень сильно любил. А она полюбила другого. Такое часто случается. Ну, она просто поняла, что Витя был ошибкой в её жизни. Она мучилась, но ничего не могла с собой поделать. Она не могла больше быть с Витей, хотела быть с тем, другим. Но и решиться на разрыв тоже не могла, потому что боялась сделать Вите больно, ведь Витя её очень сильно любил…

— Ну это понятно, — перебила она. — И что она сделала?

Бес многозначительно вздохнул.

— Ничего. Стала встречаться с тем другим.

— А как же Витя?

— И с Витей тоже. Потому что знала, что Витя не переживёт, если она его бросит.

— Ну уж она и деловая, конечно, эта Юля! — с негодованием всплеснула руками Юлечка. — Разве так можно делать? Дура какая-то!..

— Ну а что ей оставалось делать? Вот ты бы что на её месте сделала?

— Я? При чём здесь я? С мужем… то есть с Витей бы осталась!

— Да, но она не любила ведь больше Витю! Она другого любила! А с Витей была просто… потому что боялась за него! Из-за жалости, понимаешь?

— Ну, ладно. И что дальше?

Бес снова на секунду задумался и снова быстро нашёлся:

— А дальше Витя как-то всё узнал… Кто-то нехороший ему донёс…

— Почему это нехороший?

— Потому что хороший человек в чужую личную жизнь не полезет. Это легко со стороны рассуждать. А когда сам в такой шкуре окажешься…

— Это понятно, — снова перебила она. — И что он сделал?

— Напился с горя пьяный и с балкона прыгнул.

— И что? — Юлечка побледнела. — Насмерть?

— Не, чудом живой остался! Хотя лучше бы и насмерть, наверно… А так и девушку потерял, и калека на всю жизнь…

— А она что? Не вернулась к нему после этого?

— Нет. Теперь уже ничего не вернёшь… Ты бы вернулась?

— Не знаю… Какую ты мне страшную историю рассказал, Лёнечка… Я теперь всё время думать буду про это…

Бес легонько приобнял её.

— Не переживай. Прости меня, надо было лучше про счастливую любовь рассказать…

— Надо было…

Юлечка, в порыве расстроенных чувств наклонив было голову в сторону Лёни, стремительно отпрянула, потому что в магазин зашёл один из тех немногочисленных покупателей. Раньше всякий покупатель в это время её радовал, потому что скучно, теперь же он отчего-то показался не к месту и даже немного разозлил.

* * *

Как странно. Как нелепо. Как глупо. Как безрассудно. Как пленительно. Как тягостно. Как сладостно. Как безумно. Кажется, Юлечка сошла с ума. Она, точно наивная девчонка, влюбилась в охранника Лёню. И сама себя ругала. И сама себя оправдывала. И не знала, что делать. Её любовь, её страсть перешла все границы…

Вот уже несколько дней она ходила по краю пропасти. И не могла остановиться. Пропасть насколько страшила, настолько и притягивала.

Ещё недавно всё ограничивалось поцелуями после работы. А потом вдруг поцелуи повлекли за собой и большее — сумасшедший, непередаваемый, кошмарный секс в Лёниной машине прямо возле дома, почти под окнами квартиры, где наивно, добросердечно и искренне ждали муж и маленький Ванечка.

Лёня оказался сногсшибательным, непредсказуемым, безгранично страстным любовником. Он хотел всегда и везде. И она вслед за ним тоже хотела его всегда и везде.

Сначала это происходило в туалете во время работы, затем в редкие подходящие дни у неё дома, когда по стечению обстоятельств мужа не было, Ванечка домучивал последние часы в детском садике, а ей самой время ещё не пришло выходить на работу.

О, безумие!.. На кухне, где столько прожито, сказано, переварено с мужем. В ванной, где за всё время с мужем были только робкие объятья, а потом робкий же конфуз. В туалете, куда она вообще никого никогда не впускала и думала, что никогда не впустила бы. В зале, на полу, где рос, ползая и обретая себя, любимый больше жизни Ванечка.

И, наконец, в спальне, на постели, где пережито немыслимое количество счастливых ночей с мужем, на той самой постели, где был самый первый раз, на той самой постели, где в трогательных чувствах положилось трогательное начало любимейшему Ванечке.

И этого оказалось мало. В довершение Юлечка привела Лёню домой в то время, когда Ванечку она уже успела забрать из садика, а муж ещё не вернулся с работы. Целый час ребёнок был заперт в зале и плакал, пока мама навзрыд, громко, в голос, стонала в спальне.

Ну что она могла сказать ему после на это его «злой дядечка»? Да, так не могло больше продолжаться. Хотя и продолжалось, пока Юлечка не преисполнилась внутренней противоречивой боли настолько, что больше не могла таиться, держать всё в себе. Иначе она просто лопнула бы. Или проще — сошла с ума.

Юлечка набралась мужества, поехала к родителям и рассказала всё своей матери, рыхлой пенсионерке в застиранном фартуке.

Та, побледнев, опустилась на кухонную табуреточку, бессильно ковыряя пухлыми, натруженными пальцами многочисленные дырочки в протёртой ткани фартука и молча выслушала причитания, слёзы и мольбы отчаяния дочери. Гробовую тишину нарушало лишь назойливое тикание настенных часов.

— Ну что мне делать, мамочка? — в который раз вся в слезах взмолилась Юлечка.

— Бросить этого Лёню, — ответила мать с каменным лицом.

— Но я люблю его, мамочка!.. Я жить без него не могу!.. Я всё хочу бросить, растоптать ради него!.. Я не смогу без него жить!.. Я убью себя!.. Выброшусь с балкона!..

И опять причитания, слёзы и мольбы. Мать, молча всё выслушав, с каменным лицом сказала:

— Тогда брось мужа. Живи с Лёней.

— Но он не переживёт этого!.. Он не сможет это понять!.. Он очень любит меня!.. Он не простит меня!.. Он не сможет без меня жить!.. Он убьёт себя!.. Выбросится с балкона, как Лёнин друг Витя Правдолюбов!..

— Да с чего ты это взяла-то? Балконы какие-то! Взяли тоже моду выбрасываться. «Лёнин друг»! «Выбросился»! «Витя Боголюбов»! Кто Бога любит, тот не выбрасывается! Кто такой этот Витя Боголюбов?

— Правдолюбов. Его девушка бросила. Он с горя напился пьяный и выбросился!.. И девушку тоже Юлей звали!.. Он не смог пережить и выбросился!.. Мамочка, я не знаю, что мне делать!..

Мать, бессильно ковыряя пухлыми, натруженными пальцами многочисленные дырочки в протёртой ткани своего фартука, думала. Юлечка беззвучно причитала, беззвучно плакала и беззвучно заламывала себе руки.

Наконец мать обречённо опустила руки и с каменным лицом сказала:

— Тогда обоих брось. Ваньку возьми, а тех обоих брось. Найдешь нормального себе мужика, время придёт. А не хошь — кидайся с балкона, раз такое дело. Выдумали моду всякие недоделанные Боголюбовы, а вы и перенимаете, своего-то ума нет.

— Мамочка, — Юлечкино лицо в изнеможении чувств застыло, — неужели я такая дура?..

— Дура. Если я была такая дура, как ты, тогда б я тебя ещё вот такохоньким грудничком с балкона выкинула. Сама не живёшь, так хоть Ваньке дай пожить. Обоих бросай, раз одного выбрать не можешь.

— А что мне сейчас-то с собой делать? Я прямо жить не хочу!..

— Иди вон картошку чисть. И хватит об этом.

Мать бодро вытащила из кладовки увесистую авоську с картошкой и вручила дочери нож.

Юлечка встала и, ощутив в руке твёрдую непосредственность рукояти такого привычного и родного инструмента, кажется, немного пришла в себя. Она ещё не знала точно, наверняка, как поступит с Лёней и мужем, но ей определённо стало легче.

* * *

В тихом зелёном дворике, втиснутом меж старых пятиэтажных «хрущёвок», приветливая, любимая местными пенсионерами лавочка подле детской песочницы была не по-вечернему одинока.

В пяти метрах влево, как всегда, «сосалась» парочка тинейджеров. Она — худенький подросток в оттопыренных на заднице смешных, уродливых штанишках — бесстыдно и страстно теряя слюни на подступах к обожаемым устам своей, возможно, первой любви, мастерски, как опытная шлюха, запрокидывала ножку. А он — высокий, нескладный юноша с беспечно взъерошенными золотыми кудрями — теряясь в возможностях неожиданно нахлынувшей свободы выбора, одной рукой обретаясь в распахнутой настежь ширинке тех самых смешных, уродливых штанишек, а другой конвульсивно елозя под курточкой, пытаясь нащупать там титьки, пользовался всем, чем только можно. Пока есть возможность, пока кто-нибудь из ненавистных «предков» не спугнёт несвоевременным звонком и не прикажет сию же минуту идти домой делать уроки.

В десяти шагах вправо, как всегда, тосковали трое «хануриков», с жалобным видом всматриваясь в заветное окошко на первом этаже, откуда смачно несло «чистоганом» и матерной руганью.

В самой песочнице, как всегда, с детскими упорством двое дошколят кунали в потемневший от времени песок третьего, визжащего на весь двор писклявым голоском вовсе недетские ругательства.

А лавочка была одинока. Но стоило только двум случайно проходившим мимо молодым людям с «сиськой» пива в руках блаженно опустить на неё свои «пятые точки», как с балкона ближайшей пятиэтажки раздался властный женский голос:

— Это вам, что ли, здесь поставили? Идите отседова! Нечего здесь безобразничать!

Молодые люди сконфуженно удалились.

Из подъезда же, победоносно охая, явились сначала рыхлая пенсионерка в застиранном фартуке, а потом тётенька неопределённого возраста с неестественно пышной шевелюрой и накрашенными губами.

— Скучаешь, Петровна? — зычным голосом справилась вторая.

— Да тут уж, Валь, поскучаешь, — приглашающе похлопала по лавочке первая.

— А чё так?

— Нам некогда скучать. Мы скучать не привыкли. Это вот эти вот сейчас моду взяли скучать.

— Что да, то да.

— Им бы только скучать, лишь бы дела не делать. Мы в своё время не скучали.

— Что да, то да.

— Мы — зубы стисни и делай. А эти чуть что не так, чуть что не по-ихнему, готовы детей сиротами оставить. С балконов взяли моду прыгать.

— Кто же это?

— Да вон, дочка сказала, Витя Боголюбов какой-то. Чуть не понравилось, чуть не по нему, взял и прыгнул с балкона.

— Оёй! Насмерть?

— А как же? Насмерть, конечно! Они не насмерть не прыгают.

— А чё это он?

— Чё, жена бросила, к другому ушла. А он, видите ли, пьяный нажрался, пошёл и прыгнул! Вот, мол, вам, какой я герой! С балконов могу прыгать! А ребёночка вырастить — это он не герой! Вот его бы спросить: раз тебе только прыгать, если что не по тебе, то зачем тогда дитя родил?

— Что да, то да. А у него и ребёночек был?

— А как же? У них у всех ребёночки! Это они умеют!

— Оёй, жалко! Как же ему теперь? А жена-то что?

— А чё жена? Причитает, плачет, руки заламывает. А поздно теперь, Юля-херуля! Наюлила, теперь не выюлишь!..

— Это что же за Юля такая?

— Да не знаю я, Валь. Мне дочка рассказала. Аж, всё сердце вынула, — с каменным лицом произнесла Петровна. — Измучилась. Пойду лягу, мочи нет.

Пенсионерка, охая, встала и проследовала к подъезду.

А тётенька неопределённого возраста, растерянно поправив свою неестественно пышную шевелюру, загребла из кармана горсть семечек и погрузилась в раздумья.

* * *

Тётя Валя, накрасив губы ярко-красной помадой, отдыхая от домашних дел, присела на диван к мужу, дяде Коле. Дядя Коля смотрел телевизор. Телевизор хохотал. А дядя Коля нет. Его взгляд был колок, с желчным огоньком и с цепкой сосредоточенностью, а лицо дышало морщинистым напряжением и еле сдерживаемым гневом.

— Что смотришь? — спросила тётя Валя.

— Да опять мудаков каких-то показывают, — сквозь зубы процедил дядя Коля. — Зае**ли.

И с досадой переключил канал. Телевизор, запнувшись, снова захохотал.

— Вот чего мне Петровна вчера рассказала-то! Это вот не смешно.

— Оно и это не смешно. Зае**ли.

И дядя Коля опять с досадой переключил канал. Телевизор, запнувшись, теперь запел. Тётя Валя помолчала и продолжила:

— Да вот они всё про любовь поют. А любовь-то она вона какая бывает…

— Какая-то ещё любовь… Зае**ли.

Дядя Коля снова переключил канал. Телевизор, запнувшись, начал стрелять. Тётя Валя помолчала, тяжело вздохнула, поправила свою неестественно пышную шевелюру и пододвинулась к мужу.

— Вот у них одни убийства и убийства. А в жизни-то смерть-то тоже недалеко ходит. Раз — и нет человека.

— Человека и так нет. Одно зверьё. Зае**ли.

Дядя Коля в который раз переключил канал, и телевизор, запнувшись, громко и бесстыдно провозгласил: «Мои бёдра и ягодицы стали упругими!» Тётя Валя всплеснула руками.

— Вот, смотри-ка, что показывают! Задницу голую выставила и думает — хорошо! Смотри, смотри, растопырилась-то как! Вот они, эти шалашовки, растопыриваются, а ребята потом из-за них с балконов прыгают! Смотри, смотри! Оёй! Ни стыда, ни совести!..

— Чё там смотреть? Раздолбили уже вот такими… — дядя Коля согнул почти под прямым углом одну свою мускулистую руку, а другой хлёстко врезал по сгибу. — Аж всё свисает, через трусы вылезает. Ладно бы хоть детей много рожали, тогда понятно. А так… лучше бы без трусов вышла, не так свисало бы… Или не обтягивалась бы уж тогда.

И дядя Коля, не выдержав, принялся с гневом переключать каналы один за другим. Телевизор, запинаясь, то пел, то хохотал, то стрелял, то сообщал про ягодицы, пока не остановился на непривычной тишине.

— Ой, старинное кино!.. Это я люблю, — обрадовалась тётя Валя. — Раньше любовь так любовь…

— Раньше, позже… — пробурчал дядя Коля. — Ну и что тебе там Петровна опять натрепала?

— Почему натрепала? Ей дочка рассказала. Зачем она трепать-то будет?

— Ну? И что?

— Да парень какой-то с балкона прыгнул и расшибся насмерть.

— Какой парень? Из наших?

— Я не знаю такого. Витя Боголюбов его звали.

Дядя Коля с недоверием посмотрел на жену.

— У нас на работе есть Витя Боголюбов, парень молодой. Хорошо его знаю. Недавно только вот видел… Когда же он успел прыгнуть?

— Да может на днях. Для этого много времени не надо.

— Да, в пятницу его не было… А чё он прыгнул-то?

— Петровна сказала, мол, жена его бросила. Юля, по-моему… Жалко, ребёночек маленький остался…

— Да, жену у него Юлькой зовут… И пацанёнок маленький есть… Ну и дела! Чё же это он? Пьяный был, что ли?

— А как же? Трезвый бы не прыгнул!

Дядя Коля поник.

— Жалко. Хороший парень был…

— Что да, то да. Был…

Тётя Валя ушла на кухню и вернулась с кульком семечек. Телевизор многоголосно и елейно пел о том, как хорошо живётся на советской земле счастливым трудящимся сёл и городов. Из этой чарующей приторности диссонансом пробивался высокий женский голос, такой экзальтирующий, противный.

— На! — Дядя Коля раздражённо бросил пульт жене. — Зае**ли! Пойду покурю.

Он встал и, громко хлопнув балконной дверью, скрылся за белой пеленой развешанных простыней. Тётя Валя загребла из кулька горсть семечек и растерянно уставилась в телевизор.

* * *

Дядя Коля, электрик высокой квалификации и вообще ценный и незаменимый работник на прославленном в советские времена, но ныне деградирующем заводе-гиганте, в понедельник, как только представилась возможность, первым делом направился в цех, где трудился несчастный Витя Боголюбов, разузнать всё, что услышал от жены, как говорится, наверняка.

Поискав глазами самого Витю и с тяжёлым сердцем не найдя, выдернул из бригады ребят одного, более себе приятельского, кто мог бы знать всю горькую правду.

— Пошли-ка покурим!.. — с по-мужски скупым проявлением эмоций, отводя глаза, пригласил парня дядя Коля. — Разговор есть.

Они, пройдя грохочущий цех, обосновались в курилке на проходной.

Здесь было тихо, и никто не мешал. Охранник в своей будке не в счёт. У него своя работа.

— Чего, дядь Коль? — прикурив, удивлённо выпучил глаза парень.

— Да ты это… садись, — неуверенно опустившись на исписанную пошлостями лавку, сказал дядя Коля. — Я вот чё тут слышал…

Тот послушно присел.

— …Что, мол, Витька Боголюбов с балкона прыгнул и насмерть разбился…

— Брехня, дядь Коль! — удивление парня сменилось нескрываемым облегчением. — Я точно знаю. Он на больничном. Кто сказал-то тебе?

— Да жена от баб услышала!.. — смущённо размяк дядя Коля. — Мол, жена его, Юлька, бросила, и он, пьяный, прыгнул из-за этого. Я, дурак, всю ночь не спал, пацан же маленький, думаю, сиротой остался… Вот бабы, суки, набрехали!.. Зае**ли.

— Да набрехали, дядь Коль! Я точно знаю. Чтоб Витька из-за Юльки с балкона прыгнул! Пацанам рассказать — они оборжутся! Если она его и бросит, он только рад будет! Она же блядища невозможная! Он и сам уже сколько раз уходил от неё — просто пацана жалко ему. Хотя ещё большой вопрос — от него ли он!.. Очень возможно, что и не от него, Юлька кого хочешь надует. А так бы ушёл!..

— Ну и дела! А я и не знал… Зачем же так набрехали-то?

— Не знаю. Вдруг не набрехали вовсе? Просто это про другого Витю, наверно, не нашего… Мало ли всяких Витей и Юлей? — парень заулыбался. — А Юльку Витькину я, дядь Коль, положа руку на сердце, сам е**л! И ничего. Он мне потом слова не сказал. Ему пох** на неё. И не я только… Ей уж полцеха вдуло!..

— Зачем же вы так парня обижаете?

— Да она знаешь какая симпотная! Такая блондиночка длинноногая. Родинка у неё над губами — как улыбнётся, как посмотрит! И ведь сама, видно, хочет! Как откажешься? А Витьке — ему пох**… В общем, не тот это Витя. Не Боголюбов. Не знаю даже, почему такое сказали… У меня в соседнем дворе Витя Правдолюбов живёт — вот, может, это он. Только я вперёд, наверно, услышал бы, если что… Короче, не знаю, дядь Коль.

Парень встал и, уважительно протянув руку, откланялся. А обманутый бабами дядя Коля, никак не в силах согнать румянец смущения с лица, закурил ещё одну.

* * *

Женя Криушенко, охранник прославленного в советские времена, а ныне деградирующего завода-гиганта, случайно подслушав в курилке на проходной разговор двух рабочих, находился в недоумённом смятении. Он никак не мог переварить эту странную и сумбурную информацию. Вначале он не придал особого значения услышанному, но когда до него донеслись два знакомых и нераздельных в его голове слова «Витя Правдолюбов», то попал в некую прострацию.

Дело-то в том, что Витя Правдолюбов приходился ему не кем-нибудь, а ближайшим родственником — братом жены. И тут такое говорят! Что Витя разбился насмерть, прыгнув с балкона. Женя же лучше всех знал, что этого не было и быть не могло. Хотя вот месяца два назад Витя действительно упал с балкона второго этажа, будучи вусмерть пьян, но ничего серьёзного, просто поцарапался об кусты внизу и всё. Тогда ещё вся родня за смехом порадовалась, что не в старой квартире, где родители живут, такая оказия произошла — там всё-таки пятый этаж. Эта тема уже сто раз обсосалась и забылась.

Потом те черти обмолвились, что всё из-за жены Юльки. Она, мол, блядища, трахается со всеми по-чёрному. Да когда такое было? Да, Витя недавно женился на нормальной девчонке Юльке, тогда как раз на новую квартиру и переехал, но чтобы какое-то там блядство… Да ладно! Вся родня Юльку очень уважает. Короче, не может такого быть. Однако опять же когда-то давно Витя встречался с одной шалашовкой, но это ведь прошлое…

И вот ещё, что насторожило — Юлька-то длинноногая блондинка, очень симпатичная, а над верхней губой у неё родинка: короче, точь-в-точь, как те черти и обрисовали. Но мало ли совпадений?

Сказали и про ребёнка. Да нет пока у Вити с Юлькой детей! Правда, она беременна и вот-вот должна родить. Вот и попробуй тут разбери! Вроде брехня, но кое-что сходится.

Черти вначале будто бы говорили про другого Витю, какого-то Боголюбова. И, возможно, всё это дерьмо как раз про того. Хотя они же сами от этого с облегчением и открестились… Что вовсе не про Боголюбова речь идёт. В общем, у охранника Жени голова пошла кругом от сметённых, недоумённых и немало удивлённых мыслей, и он не знал, как ему впитать такую ересь. Проще было бы просто забыть, но вот не забывалось.

Поэтому, вернувшись со смены домой, он сразу же поведал весь расклад своей жене Вике, старшей сестре Витькиной. Но на его ироническую ухмылку она вдруг отреагировала заинтересованным и восторженным округлением глаз, не меньшим, чем когда нашлась её, казалось, безвозвратно утерянная любимая заколка. «Ах, вот, где она, зараза, была!» — просияло тогда Викино лицо с ликующей торжественностью.

— Ты чего это? — растерялся Женя.

— Ничего, — резко ответила она. — Дыма без огня не бывает. Ты можешь всё нормально рассказать, без этих своих ухмылочек?

Он обиженно нахмурился:

— А что там рассказывать? Ерунда какая-то. Люди, знаешь, чего только ни наболтают!..

— Люди-то болтают, а ты слушай внимательно и запоминай. Полезно бывает. Слухами-то, Женя, земля полнится. Давай всё по порядку! Что они про Витьку говорили?

— Да ерунда же! Что Витька из-за Юльки с балкона прыгнул попьяни и ребёнка сиротой оставил? И чего тут слушать? Бредятина, блин!

— Бредятина или не бредятина — это не тебе решать. Это они со своим… как его?.. Боголюбовым… перепутали. Люди-то как? Там услышал, здесь схватил. Дальше-то что?

— Да что Юлька там трахается со всеми подряд… Ну и это они про своего опять же!

— «Про своего»! — передразнила она. — Откуда ты знаешь? Свечку, что ли, держал? Ты сам же сказал — длинноногая, блондинка, симпатичная, с родинкой на губе! Чего ещё надо?

— Ну да. Но мало ли блондинок? Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Про Юльку того Вити они говорили, я же слышал.

— Какого Вити?

— Как какого? — у Жени совсем опустились руки, он уже сто раз пожалел, что рассказал жене всю эту историю. — Ихнего. Боголюбова.

— Так Боголюбов с балкона упал?

— Нет, он не упал. Упал-то наш Витька два месяца назад! Просто, видишь, как странно всё…

— Ничего не странно. Всё как обычно. Слышу звон, не знаю, где он, называется. Я только одного не могу понять — прыгать-то из-за чего?

— Ну как?.. Жена изменяет… ребёнок от другого… тут прыгнешь с горя…

— С кем изменяет? От кого ребёнок?

— Да не знаю… с рабочим этим хотя бы… Он сам говорил, что её… того…

— Ах, вот, где она, зараза, была! — вдруг провозгласила Вика.

И её лицо с ликующей торжественностью просияло. Жене сразу поплохело.

— Кто?

— Юлька. Я как-то от тебя ехала, смотрю, а она в троллейбусе. Я, мол, куда ездила-то хоть? Она: да так. Вот тебе и «да так»! Я ещё подумала: «Что это ты, сучка, мне не отвечаешь? Я тебе, сучке, не последний человек, родня вообще-то!».

— Да ладно уж, не начинай тоже! — он попытался спасти положение.

Но поздно. Вика разошлась. Весь вечер она связывала между собой какие-то концы каких-то верёвочек, наплела целый клубок, сама же запуталась, сама же распуталась, и довольная легла спать.

А Женя долго не мог уснуть. Всё думал и думал о Витиной Юльке. Она ведь и вправду — как улыбнётся, как посмотрит… Захочешь — не откажешься! Из-за неё легко голову потерять и с балкона прыгнуть.

* * *

Криушенки отмечали трогательный семейный праздник — три годика дочке Лизоньке. На такое дело заявилась вся родня: оба деда, обе бабки, тётка Женина — крёстная всё-таки, Викин младший брат, рыжий оболтус, ну и Витя с Юлькой, конечно, — как же без них? — не вдвоём уже, а можно сказать, втроём — о чём говорил внушительного размера животик.

Начало было теплосердечным и душетрепещущим. Все были очень радостные и красивые. Лизонька светилась от счастья.

И в тот момент, когда празднование блаженно карабкалось на свой зенит — когда у Рыжего заблестели глазки и покраснели уши, а оба деда удовлетворённо выпятили вперёд надутые животы, когда Вика перестала наконец всем действовать на нервы беспрестанным «ешьте, ешьте», а обе бабки с тёткой в придачу включили пятую языковую скорость трындычания, когда Витя стал пить не морщась, а Юлька перестала обращать внимание на то, что он вообще пьёт, расчувствовавшийся Женя решил сказать тост:

— Уважаемые наши родственники! Давайте все вместе выпьем за любовь. Без любви бы нас не было бы. Ничего не было бы. Даже этого стола не было бы. Одни Лизонькины дедушка с бабушкой полюбили друг друга, и появились Вика, Витя и…

— Я не появился, а произошёл, — поглумился Рыжий, бокалом с холодным пивом коснувшись своих горящих краснотой ушей.

— …ну ладно, не перебивай. Другие Лизонькины дедушка с бабушкой полюбили друг друга, и появился я. Мы с Викой полюбили друг друга, и появилась Лизонька. Витя с Юлькой полюбили друг друга, и у них скоро тоже появится маленький человечек. За любовь!..

— Только меня что-то любили быстро и мало, — насмешливо проворчала тётка, и все звонко чокнулись и торжественно опустошили бокалы.

— Ой! — вскричала Юлька, схватившись за живот. — Кажется, наш с Витей маленький человечек тоже попраздновать хочет! Толкнулся, наружу просится! Фу, отпустило!..

Все засмеялись. Кроме Вики.

— Ваш ли с Витей? — вдруг ощетинилась она.

— В смысле? — удивлённо повернулась к ней Юлька.

Женя поспешил вмешаться, исправить ситуацию, пока ещё жена не наговорила глупостей:

— Да Вика пошутила неудачно! Я тут на работе про случай один услышал… Глупость полная! Так, посмеяться и всё… Короче, трепали, будто Витя с балкона прыгнул из-за того, что ему, мол, жена изменяет, что, мол, ребёнок не его и прочие гадости…

— А кто это говорил-то? — подбоченилась тётка. — Языки им пооторвать.

— Да это вообще незнакомые люди… Они просто перепутали с кем-то…

— С кем перепутали? — вмешался сам Витя.

— С каким-то Витей Боголюбовым… Боголюбовым, а не Правдолюбовым!..

— Ага, — съязвила Вика. — Может, ты тогда и про рабочего расскажешь? С какой он Юлей… любовью этой твоей занимался? Не с блондинкой ли, длинноногой, симпатичной, с родинкой над верхней губой, а? Что-то на Правдолюбову она очень похожа!

Юлька с глазами, стремительно генерировавшими слёзы обиды, посмотрела на мужа. Витя посмотрел на жену, будто до этого никогда в жизни её не видел.

— Это неправда, — сказала она.

— Что неправда? — спросил он.

— Всё неправда! — ответил ему Женя. — Просто болтают люди! Чё ты веришь-то всему?

— А ты не лезь! Сами пусть разберутся! — заступилась за брата Вика. — Пусть она расскажет, что это за рабочий с завода? Есть у неё там с кем что или нет?

— Это как же? Это как же? — причитала одна Лизонькина бабушка.

— Это зачем же? Это зачем же? — вторила другая.

Лизонька заскучала, сделав личико капризным и несчастным. Вика тут же увела её спать.

Юлька отчаянно вертела головой по сторонам в поисках поддержки. Но один дедушка отвернулся, другой же зачем-то принялся разливать всем подряд, нахреначив водки до краёв и беременной Юльке, и Рыжему, и даже в Лизонькин стаканчик. Такой неуместной щедрости был рад, наверное, только один Рыжий. Ну, возможно, ещё и тётка.

— Может, это и хорошо, что меня любили быстро и мало, — проворчала она и маленькими глоточками высосала из своей рюмки всё до последней капли.

Никто не хотел смотреть Юльке в глаза. Только Женя. И пусть она не улыбалась, а только смотрела, и губы её были напряжены, родинка действовала на него безотказно.

Второй раз в жизни он так смотрел на неё. Как мужчина на женщину, которая безумно нравится. Первый был когда только-только познакомился с ней и ещё не успел привязать ассоциацию с Витей. И вот сейчас почему-то эта ассоциация сама собой улетучилась, исчезла.

Ей на смену пришла другая ассоциация — страстная, бесстыдная, безрассудная. Такая, что Юльке пришлось отвести глаза, настолько ассоциация была откровенна. Это и от Вити не укрылось.

— Ага. Пока вы тут так смотрите друг на друга, я пойду покурю, — сквозь зубы произнёс он. — Видимо, вам есть, о чём поговорить. Это же, Женя, о твоём заводе речь-то шла, да?

Но Женя ничего не стал отвечать ему. Он впился нездоровым взглядом в Юльку, одновременно растерянную и озлобленную. Ему очень хотелось пожалеть её. А Витю не хотелось жалеть.

Витя, с грохотом отворив балконную дверь, вышел.

— Смотри, не упади. Девятый-то — не второй, — поглумился Рыжий.

На балконе Витя продолжал чем-то греметь, и вдруг вслед за диким, душераздирающим криком наступила дикая, гробовая тишина. Юлька, кажется, когда он ещё гремел, бросилась к нему, но опоздала.

Витя прыгнул.

Почему, или Три Новых года

I


— Почему? — потерянно спросил он.

— Потому что у нас нет будущего, — ответила она.

— Это всё из-за того, что… у меня нет работы?

— Из-за того, что у тебя нет стремления к жизни.

— Не правда, у меня есть только одно стремление — и оно к жизни.

— У тебя все разговоры о смерти.

— Это не мешает мне стремиться к жизни.

— Это просто слова. А дел нет никаких.

Он тяжело вздохнул, и она добавила, повысив голос:

— Ты как сидел раньше и ничего не делал, так и теперь сидишь и ничего не делаешь. Только плачешься. А я должна на это смотреть. Я вообще-то девушка. Я слабый человек. Я не могу постоянно поддерживать тебя. Я лучше буду одна. Мне тебя не вынести.

— Я люблю тебя, Лера, — горячо сказал он. — С новым годом!..

— С Новым годом, Володя, — отвернувшись, холодно сказала она.

Тот, позапрошлый, Новый год Володя и Лера отмечали вместе. Скромный, на две персоны, стол с водкой на одном краю и красным вином на другом вполне соответствовал внутреннему настрою — внутренней двусоставной атмосфере. Суть этой странной атмосферы заключалась в каком-то еле уловимом противоборстве.

На поверхности всё казалось таким приглаженным и умиротворённым — Лера старательно и молчаливо занималась предпраздничными домашними хлопотами, а Володя, пялясь в «ящик», просто ей не мешал — но где-то внутри нарождалась сильнейшая молния, грозящая с оглушительным треском разделить общее небо пополам, общую атмосферу на два окончательно размежевавшихся состава.

Лерин состав был холодным, хмурящимся, молчаливым, жёстким, избегающим и возвышающимся. Володин — унижающимся, суетливым, навязывающимся, чрезвычайно мягким, порой хрупким вплоть до обидчивости, порой заискивающим и очень горячим.

Когда ему захотелось обнять её, она уклонилась. Когда он всё же настоял на своём и обнял, она попыталась вырваться. А он боялся отпустить её. И твёрдость, и мягкость, и боль, и лёгкость, и уверенность, и отчаяние дрожали этим страхом в его руках. Страхом, смешанным со страстью. Но его страсть вызывала только жалость. Ничего, кроме жалости.

И, пожалев, Лера уступила. Это была их последняя близость. Володина твёрдость, его мягкость, его боль, лёгкость, уверенность и отчаяние попеременно сочетались с Лериной жалостью. Когда же жалость изнемогла, Володин страх и Володина страсть сочетались с Лериным безразличием. Оргия длилась до утра. А потом всё закончилось. Он так и понял — всё закончилось.

Утром Лера лежала обнажённая поверх одеяла, и его глаза прощались с её телом, в котором осталось так много его души.

— Неужели ты хочешь всё разрушить? — горячо спросил он.

— Что? — холодно спросила она.

— Всё — наше.

— Что я могу тебе сказать? Я просто ошиблась.

— И ты не будешь жалеть?

— Не знаю.

— И ты не расстроишься, если я буду с… другим человеком?

— Я не буду лезть в твою жизнь.

— А ты?

— Что я?

— У тебя будет… другой?

— Одной — трудно. Наверно, будет.

Тогда с оглушительным треском грянула молния, размежевав странную двусоставную атмосферу пополам. Володя отскочил в одну половину, а Лера — в другую. И их уже больше ничего не связывало. У них больше не было общего неба.


II


— Он тебе что, опять смс-ки пишет? — хмуро спросил Антон.

— Да, — виновато ответила Лера и нежно потеребила ноготками волоски на его животе. — Написал.

— И что написал?

— На, прочитай, если хочешь.

Он взял её телефон и прочитал:

— «Милая Лера, поздравляю тебя с Новым годом. Прости, что досаждал тебе смс-ками. Мне надо было уйти по первому твоему слову, но я не верил, что между нами действительно всё кончено. Желаю тебе получить желаемое в этой временной жизни и не упустить жизнь вечную»… Вот козёл. Что ему надо? Никак не отстанет. Мудак.

— Любимый, не нервничай, — промурлыкала Лера и расстегнула молнию на его брюках. — Как там мой «дружочек»?

— А ты ответ ему написала?

— Ну да, написала…

— И что?

— Написала: «Спасибо. Прости за всё».

— Ты ещё у него прощение просишь? Да пошёл он в жопу! Живёт, как амёба, не работает, ничего не делает, а всё равно лезет. Поздно, Вова, отстань ты уже! Иди дрочи, олух!

Лера извлекла «дружочка» и подрочила. Когда же семя тугой струёй брызнуло ей на грудь, пришла новая смс-ка. Антон, усмехнувшись, прочитал и это:

— «Я прощаю. Пусть это прощение будет моим подарком. Хотя мне пока трудно. Ты очень много значила для меня. Но больше не дури. Не ошибайся больше. Простив, легче забыть. Я медленно иду по этому тяжёлому пути забвения. Спасибо за всё твоё доброе». Ну? Ответишь, что ли?

— Ой, не знаю, я и отвечать не хочу, — улыбнулась Лера и убежала в ванную отмывать грудь.

Из ванной крикнула:

— Напиши ему «тебе спасибо, я давно тебя простила»!

Антон написал: «Тебе спасибо. Я давно тебя простила. Больше не пиши мне». А потом, беззвучно давясь от смеха, сообщил ответ:

— «Я не стремлюсь вернуть всё обратно. Просто хотел поздравить. Прощай». Прощай, Вова, ты мудак!

Вернувшись, Лера легла рядом с Антоном. Поцеловала и обняла, потеребив ноготками волоски на его животе. Положила голову ему на плечо, наслаждаясь близостью.

В тот, прошлый, Новый год она напрочь позабыла про Володю, настолько, что и не вспомнила бы, если б не эти смс-ки. Ей казалось, будто пролетело несколько лет, а не всего-то один год.

Её жизнь изменилась решительно и бесповоротно. Какой там унижающийся, суетливый, навязывающийся, заискивающий Володя? Лера была без ума от Антона. Она по-женски отдавала себя до конца, до самой глубины, и в глубине этой блаженствовала.


III


Ровно через год, поставив праздничные яства на стол, Лера ушла на кухню и с замирающим сердцем написала: «С Новым годом! Как дела?»

Володя ответил сразу же: «С Новым годом, Лер. Представляешь, всё просто отлично. Я уж и забыл, как это бывает».

— Лерка! Иди, куранты бьют! — крикнул из зала Антон. — Давай шампусика въе**м!

Она пошла и холодно дзинькнула свой бокал о бокал Антона. За окном с оглушительным треском один за другим взмыли вверх многочисленные салюты. Отовсюду раздавались радостные голоса. Отчего-то из-за этой чужой радости выступили слёзы.

Чуть пригубив, Лера спешно вернулась на кухню, ей хотелось продолжить разговор с Володей: «Чем занимаешься? Работаешь?».

На этот раз смс-ку от него пришлось ждать несколько минут. Тягостно и нервно. Так, что долгожданный вибросигнал заставил вздрогнуть.

«Да, работаю. Помнишь, о чём я мечтал, когда мы ещё были вместе? Вот тем и занимаюсь», — проглотила Лера слова невидящими от слёз глазами. И не слушающимися руками набрала: «Я рада за тебя. Может, встретимся, пообщаемся?».

— Ты где пропала-то? Иди сюда! Чё я один-то тут сижу как дурак? — напомнил о себе Антон.

Сунув телефон в карман, она снова возвратилась в зал и села рядом с ним.

— Ты чё такая? Плачешь?

— Нет. Ничего…

— Да ладно, я же вижу. Давай, колись. Чё думаешь-то?

— Всё нормально…

— Это всё из-за того, что у меня нет работы? Не ссы, будет.

— Ты… как сидел раньше и ничего не делал, так и теперь сидишь и ничего не делаешь. Только обещаешь. А я должна на это смотреть. Я вообще-то девушка. Я слабый человек. Я не могу постоянно поддерживать тебя, — с отчаянием выпалила она.

Он хмыкнул:

— Не гоняй. У тебя просто нет стремления к жизни. Все разговоры только о смерти.

— Это не мешает мне стремиться к жизни. У меня есть только одно стремление — и оно к жизни.

Телефон завибрировал, и Лера мельком взглянула на дисплей: «Давай, если хочешь. Но я женат, Лер…».

— Это просто слова. А дел нет никаких, — раздражённо сказал Антон. — Подними жопу, сделай что-нибудь. Только плачешься. Я чё, разорваться должен? У меня до тебя вообще-то всё нормально было. А теперь… совсем как у Володи твоего стало, сука!..

— Я просто ошиблась… — она со страхом сглотнула слюну. — Я лучше буду одна. Мне тебя не вынести.

— Ты чё? — он слегка шлёпнул её ладошкой по щеке. — Головой, что ли. ударилась? А то я ударю, если что. Я тебе не Володя. Хорош. Давай пое**мся лучше.

Лера замолчала, подавив в себе слова и слёзы. Она заранее знала, что этот Новый год будет именно таким. Потому что уже давно так было. Ей казалось, что прошёл не один только год, а несколько долгих мучительных лет.

Её жизнь изменилась решительно и бесповоротно. Антон стал невыносим. Вдруг вспомнился Володя. Потом он начал вспоминаться всё чаще и чаще. Потом перестал выходить из головы.

Пока Антон ходил курить, Лера отправила: «Ого, ты женился? Поздравляю». Потом в течение получаса, всё то время, когда недружелюбный Антонов «дружочек» терзал невзаимную ему, холодную, Лерину «размежёванность», ответ от Володи не приходил.

Чтобы обмануть невзаимность «размежёванности», она повернулась к «дружочку» задом. Так было легче. Лицо Антона пропадало из виду, и «размежёванность» становилась чуть взаимнее, чуть теплее. Лера сосредоточивалась на себе и там, «внутри», прорывались и твёрдость, и мягкость, и боль, и лёгкость, и уверенность, и отчаяние. Антону всегда нравилась такая Лера. Она, по-женски отдавая себя до конца, до самой глубины, и в глубине этой не находя дна, не зная, как себя ещё «отдать», была готова на всё.

Через час, когда Антон удовлетворённо отдыхал, Лера сбегала в туалет, где с отчаянием написала ещё одну смс-ку: «Володя, я люблю тебя». Она хотела бы в ту же минуту умчаться туда, к нему, к любимому Володе, вернуть назад эти два года, прожить их по-другому.

— Лерка! — настойчиво донеслось из зала.

Но ей не оставалось ничего другого, кроме как обречённо проследовать до кровати и лечь рядом с Антоном. Поцеловать его. Обнять, потеребив ноготками волоски на его животе. Положить голову ему на плечо. И всё это с отвращением. И с тем же отвращением ждать очередной близости.

Антон взял её руку и вложил в неё мокрого от половой слизи «дружочка». Лера покорилась, она знала, что от неё требуется, и взяла «дружочка» в рот.

И тогда раскатисто грянула молния, разделив тёмное небо пополам, общую атмосферу невзаимности на два состава. Лерин состав был унижающимся, мучающимся, отчаявшимся, но терпеливым и разгорячённым. Антонов — возвышающимся, жёстким, удовлетворённым, но недовольным и стылым.

Истекающий половой слизью «дружочек» погрузился в очень горячее, отчаявшееся, но терпеливое, мучающееся и унижающееся лоно Лериных губ, а её голову обхватили возвышающиеся, удовлетворённые, но недовольные, жёсткие и очень холодные Антоновы руки. В тот момент Лера не видела никакого неба. Она видела только молнию.

Где-то там, промеж опережавших раскаты грома немых всполохов молнии, коротко втиснулся вибросигнал. Лера краем глаза взглянула на дисплей телефона. Володя. «Прости, Лера! Теперь уже ничего не вернёшь. Теперь у нас нет пути назад».

И всё закончилось. Она так и поняла — всё закончилось. У неё тоже больше не было пути назад. Вся её жизнь остановилась здесь. И здесь не было неба.

Оргия длилась до утра. Утром Лера лежала обнажённая поверх одеяла. Её глаза, устремлённые в потолок, плакали, а губы беззвучно шептали одно и то же:

— Почему?.. Почему?..

Материнский инстинкт

Когда она в первый раз увидела его, он ей совершенно не понравился. И хотя это неприятное знакомство длилось всего мгновение, ей ещё долго после того приходилось отгонять от себя мысленное «послевкусие».

В голове всё время сквозил странный тяжеловесный вихрь, который беспрестанно освежал в памяти мельчайшие подробности знакомства: оно, знакомство, поражало, странно удивляло сначала неожиданностью, потом необычностью и наконец перпендикулярностью относительно всего прежнего.

Но все эти волнующие внутренние достоинства не шли ни в какое сравнение с безнадёжной непривлекательностью внешности. Глаза — вот, что в тот момент определяло всё. И глаза не увидели в нём ничего интересного.

И лишь странный тяжеловесный вихрь не подчинялся всевластным глазам. Поэтому она вынуждена была пережить то необъяснимое «послевкусие». Впрочем, юный возраст (а её тогда поздравляли, кажется, с одиннадцатилетием) позволял с лёгкостью переживать не только «послевкусия», но и «предвкусия» и «вовремявкусия».

На самом пике переживания она сказала сама себе: «Когда у меня появится своя семья, то у меня будет самый-самый лучший муж и самые-самые лучшие дети». И тогда «послевкусие» постепенно потеряло свою силу.

Знакомство продолжилось примерно через год, но не оставило в памяти особенного следа. В четырнадцать она увидела его снова и вопреки самой себе задержала взгляд. Что-то в нём изменилось. Или в ней. В ней и прежде чего-чего, но равнодушия к нему не было, только теперь равнодушие поменяло градус с минуса на вероятный плюс. Хотя внешне она никак не дозволила этому проявиться. Просто маленькая галочка отложилась где-то в области сердца. Пожалуй, это и стало тем самым главным, основополагающим изменением — глаза больше не имели абсолютной власти. Абсолютную власть имели «галочки» сердца.

На пике переживания «послевкусия» она сказала маме:

— Знаешь, мама, когда я вырасту, и у меня появится своя собственная семья, у меня будет самый-самый… лучший муж и самые-самые лучшие дети!..

— Да, милая, — снисходительно улыбнулась мама.

С тех пор тяжеловесный вихрь больше не оставлял её надолго. «Галочки» в сердце росли, полностью подавив глаза, и глаза искали встречи с ним — источником тяжеловесного вихря. Хотя бы мимолётной. Хотя бы и несколько постыдной. Впрочем, нет — официально не искали. Только очень сокровенно, там — где-то в тёмных зарослях «галочек».

— Да нет же, для меня главное — семья, — заявила она (конечно же, официально) своей лучшей подруге уже в семнадцать. — Отношения между мальчиками и девочками не могут иметь другого смысла. Нельзя себя разменивать. Нужно стремиться к самому лучшему. Если муж будет самый-самый, то и дети тоже станут самыми-самыми.

— А вот я не думаю ни о каких детях, — сокровенно ответила подруга. — Я когда вижу… его, мне ничего не надо. Какая семья? Какие ещё дети? Это когда ещё будет? А он — сейчас. Сейчас — это и есть самое лучшее, а не потом. Если жить в ожидании «потом», непременно потеряешь «сейчас». Я ощущаю его своим «сейчас» и живу. Я не могу ощущать его своим «потом». Для меня это смерть.

— А сколько их будет в таком случае?

— Не важно. Они все — он. Сколько бы их ни было — он один.

— Мне кажется, если всегда будет «сейчас», то нечему быть «потом». Вдруг тогда ни одного не будет?

— Официально? Или сокровенно?

— И так, и так.

— Если ни одного не будет, то значит, твоё «потом» сильнее моего «сейчас». Пока я так не думаю, потому что вижу и ощущаю его каждый день.

И всё-таки в следующий раз — опять где-то через год — ей удалось увидеть его благодаря не официальности и даже не сокровенности, а самой откровенной постыдности.

Это было в безлюдном парке поздней осенью. Она заметила его сразу. В нём уже окончательно умерла необычность, неожиданность же его посерела из-за дождливой грусти, а перпендикулярность больше не шокировала и не обжигала глаза и сердечные «галочки».

Вообще он показался чрезвычайно уродливым, под стать осени, скучным, неинтересным и очень отчего-то однообразным. Но она всё равно стояла и смотрела на него с неуместной для девушки беззастенчивой дерзостью (в чём, конечно, и заключалась основная доля постыдности) — и в нём, таком невзрачном, находила для себя нечто. И, находя, смеялась, а, смеясь, прощала ему и уродливость, и скучность, и неинтересность, и однообразность. Но несмотря на то, что смех её был созерцательно-беззвучным, он смущённо скрылся от неё какими-то суетливыми, неловкими движениями.

Да, как он, оказывается, ко всему прочему неловок и суетлив!.. Но… мужественен. Настолько, что и во всём мире, исходя из её мыслей, ничто не могло уподобиться ему мужественностью. Лишь одна эта мужественность удерживала её внимание к нему, укрепляло её расположение к нему.

Об этом красноречиво говорило сладкое томление внизу живота, отчего глаза стремительно увлажнялись, а сердечные «галочки», казалось, прорывались из тела физически.

Гегемония «животного томления» пришла сама собой, просто появилась из ниоткуда и завладела всем. Власть его была настолько сильна, что тяжеловесный вихрь всегда захлёбывался в огне томления своеобразным и новым «послевкусием».

На выходе из парка её нагнал очень худенький и очень пьяненький молодой человек. Его некрасивое лицо старательно пыталось слепить свои разъезжающиеся черты в кучу относительной собранности.

— Девушка!.. Девушка, как вас зовут?

— Зачем это вам? — обернулась она холодно. — Вы что, со мной познакомиться хотите?

Он тут же растерялся, и его относительно собранные черты лица обречённо разлепились и разъехались.

— Ну, я… это… смотрю… красивая девушка… одна… в таком безлюдном парке…

— И?

— Не боитесь?..

— Вас? Или парк? Нет, не боюсь.

— А парень ваш… или муж… не боится?

— Вы в мужья, что ли, ко мне набиваетесь? Не стоит. Мой муж в отличие от вас будет самый-самый лучший. Извините, я тороплюсь.

Она остановила такси и уехала, а он обиженно и растерянно крикнул ей вслед:

— Ты чё, дура?

Дурой ей случилось почувствовать себя чуть позже — в начале весны. У неё появился молодой человек — такой же худенький, вечно с пивом, с запахом перегара, почти совсем некрасивый, почти совсем несобранный и почти совсем немужественный. И он совершенно не умел выражать свои мысли. Мысли его были или слишком лёгкими, или слишком тяжёлыми, из-за чего они не могли удобоваримо совпадать со словами. Слова непременно разъезжались.

— Слушай, чё мы с тобой, как эти… — растерянно начинал он время от времени. — Может, мы… ну это… а?

— Что?

— Ну чё мы с тобой… как дети, а? Только за ручку ходим… Я понимаю… ты там… девочка… все дела, но надо как-то… это… Чё ты… сама, что ли, не понимаешь?..

— Я понимаю, что я «там» девочка, а ты «там» мальчик. И что?

И он сконфуженно прекращал этот разговор — хмуро мотал головой и покупал в ларьке пиво. А она чувствовала себя дурой. Как-то совсем по-другому ей представлялись отношения между девочками и мальчиками.

— Ты знаешь, мне он, кажется, вообще не нравится, — поделилась она с другой лучшей подругой. — Я смотрю на него и не вижу в нём своего самого-самого лучшего мужа. Я в нём вообще никого не вижу. Мне его просто жалко… как какого-то зверька.

— «Самых-самых» нет, пойми, — горячо всплеснула руками подруга. — Вот я, ты в курсе, скоро выхожу замуж, а меня уже иногда прямо тошнит от моего будущего единственного-ненаглядного. Потому что он далеко не «самый-самый». И я не «самая-самая». И дети у нас, я уверена, будут не «самые-самые». И вообще семья тоже будет самая не «самая-самая». «Самого-самого» не бывает.

— Ну а любовь?

Та заразительно засмеялась.

— Ну да, была любовь. Цветочки дарил. В подъезде однажды всю ночь стоял, меня ждал. Слова красивые говорил. И я тоже… дура… ревела из-за него.

— А теперь?

— А теперь только «это» ему и нужно от меня, больше ничего.

— А тебе?

— Мне много чего нужно, — она снова засмеялась. — А ты как? Была со «зверьком» своим?

— Для меня «это» — очень второстепенно. Я мало придаю «этому» значения. Я просто вижу, что с тем человеком нормальной семьи не получится. Зачем тогда всё «это»? Понимаешь, мне тоже не нужно «самое-самое», если его нет, но нормальное, моё — нужно. А тот человек для меня — не мой и не нормальный.

Через какое-то время ей надоело чувствовать себя дурой, и она бросила того худенького молодого человека. Он в ответ наговорил всяких гадостей — на удивление твёрдо — и очень мужественно пошёл в ларёк за пивом.

Но ей всё равно полегчало. Она ни в чём не винила его. Скорее — себя: что не разобралась вовремя в своих чувствах, что проявила слабость и создала совершенно не нужную связь, что грубо эту связь порвала, что сама не знала, чего хочет…

И всё же, с другой стороны, она получила необходимый жизненный опыт для предотвращения подобных ошибок в будущем, не натворила очевидных женских глупостей и сняла «розовые очки» насчёт мужественности.

И ещё — к ней снова вернулась поколебленная было уверенность в себе. А равно и вера в «самое-самое». Два раза, пока она встречалась с тем молодым человеком, она случайно видела и его — верх своего представления о мужественности, и её чуткий внутренний мир был полон смятения и недоумения. Не ощущалось ни тяжеловесного вихря, ни «послевкусия». И даже само «животное томление» стало потихоньку угасать. И вот — на волне освобождения и уверенности в себе она опять могла думать о нём без смятения и недоумения, а, оживляя его в своей памяти, вкушать всем естеством тяжеловесный вихрь и переживать «послевкусие» в океане сладости «животного томления».

Но теперь твёрдый слой мужественности, окончательно и бесповоротно прилипший к его навязчивому образу, оброс мягкими эпитетами «нормальный» и «мой». И навязчивость больше никак не тревожила её. Градус поднялся в плюс, и ей даже нравилось думать о нём. Теперь он был не сиюминутностью глаз, не сбивчивым желанием сердца и не естественными процессами «животного томления». Он сидел в голове и лишь иногда выходил оттуда. И всякий его выход сопровождался жарким и восторженным монологом к подругам, маме или папе.

— Папа, он должен быть, как ты! — твердила она горячими устами. — Он обязательно должен быть умным, он обязательно должен быть сильным, он обязательно должен быть… понимающим, чувствующим, негрубым, обязательно — основательным, надёжным, спокойным, с ясностью, с твёрдостью, без легкомыслия, без преукрашивания, обязательно — нерядовым, необыкновенным. Я просто не вижу другого варианта для моей семьи. А для меня семья — это самое важное.

— Да, милая, — снисходительно улыбался папа, глядя на неё добрыми и счастливыми глазами.

По правде говоря, ей иногда становилось очень стыдно из-за всей этой жаркости, восторженности и, самое главное, умственной однообразности.

Когда он ещё находился в глазах, в сердце, внизу живота, внешняя жизнь текла вполне обычно, но голова не умела адекватно выносить его — её сбивала с толку присущая ему перпендикулярность, из-за чего всё начинало казаться параллельным, а внешняя жизнь стремилась течь как-нибудь не совсем обычно.

Тогда ей приходилось принимать успокаивающие лекарства. Одно лекарство называлось словом «семья», другое — словами «муж» и «жена», третье — словом «дети». Всё запивалось вкусной водичкой под названием «самое-самое». Особенного облегчения «лекарства» не приносили, но помогали в одинаковой степени бороться как с перпендикулярностью, так и с параллельностью, и, что важнее прочего, мягко и изворотливо заглушали чувство стыда.

Эти мучения толкнули её в объятья другого молодого человека. Она познакомилась с ним новой осенью в том самом безлюдном парке, куда её тянуло чуть ли не каждый день с непонятной и непреодолимой силой. Он нагнал её у самого входа.

— Девушка!.. Девушка, как вас зовут?

— Зачем это вам? — обернувшись, спросила она. — Вы что, со мной познакомиться хотите?

Что ей сразу в нём понравилось, так это дерзость. Он ни капли не растерялся.

— Ну да, хотелось бы. Я смотрю — красивая девушка, одна, в таком безлюдном парке… Не боитесь?

— Вас? Или парк? Нет, не боюсь.

— Меня и не надо бояться. А вот парень ваш… или, может, муж не боится вас одну отпускать?

— Вы в мужья, что ли, ко мне набиваетесь? Не стоит. Мой муж в отличие от вас будет самый-самый лучший. Извините, я тороплюсь.

Она хотела тормознуть такси, но он крикнул вдогонку:

— Так я же и есть самый-самый лучший! Может, проводить вас?

При более пристальном и, по-честному, заинтересованном взгляде, ей понравилось в нём очень многое. И то, что он не худенький. И то, что он собранный. И то, что вполне красивый. И то, что вполне мужественный. И то, что он умело выражал свои мысли. Они были или слишком лёгкими, или слишком тяжёлыми, из-за чего всегда казались перпендикулярными, идеально совпадая с перпендикулярностью в её голове.

— Ну ладно, раз вы настаиваете, то проводите, — сдалась она.

Потом в течение целого месяца её многое тревожило. Тревога не имела одного имени, одного цвета или одного звука. В ней содрогалась многоликость. Проще — всё тревожило. Казалось, земля уходила из-под ног. Казалось, небо давило сверху всей своей крепостью. Казалось, где-то поджидали скрытые угрозы.

Однажды она не могла заснуть, думая о нём и… о нём. Тот тревожил, а этот, как и прежде, витал в голове тяжеловесными вихрями, распространяя везде «послевкусие» и заставляя будоражиться океан сладости «животного томления». И последнее безнадёжно утопало в тревогах, навеянных первым. Он был… в нём. Со всеми эпитетами — «нормальный» и «мой». Мужественно. Она почувствовала это всей своей многоликой женственностью. Они прямо выходили из тревоги и шаг за шагом тревогу уничтожали. И тогда всё разрешилось и встало на свои места.

— Как ты ко мне относишься? — спросила она его при встрече.

— Хорошо.

— А серьёзно?

— Серьёзно.

— Со всей серьёзностью?

— В наибольшем её во мне проявлении.

— Знаешь, — с жаром и восторженностью выдохнули её уста, — я раньше всегда мечтала, что мой «самый-самый» обязательно должен быть умным, обязательно должен быть сильным, обязательно должен быть понимающим, чувствующим, негрубым, обязательно — основательным, надёжным, спокойным, с ясностью, с твёрдостью, без легкомыслия, без преукрашивания, обязательно — нерядовым, необыкновенным. Тогда и семья будет «самая-самая». А для меня семья — это самое важное.

— Да, милая, — снисходительно улыбнулся он.

— А для тебя что важнее — «потом» или «сейчас»? — с тревогой нахмурилась она.

— Для меня важнее «всегда».

— А тебе… — и тревога многократно возросла, — не только… «это» от меня надо?

— Не только.

Её тревога вновь сменилась восторженной жаркостью.

— И ты любишь меня?

— Да, милая, — с улыбкой повторил он.

— Я тоже… — со смущением прошептали её горячие губы, — люблю тебя…

И тогда она сдалась. В глазах гулял тяжеловесный вихрь. В сердце беспрерывными «галочками» гулял тяжеловесный вихрь. В «животном томлении» сладостным океаном гулял тяжеловесный вихрь. В самой голове терзающе гулял тяжеловесный вихрь.

Но все они — и глаза, и сердце, и «животное томление», и даже голова — были презренными холопами перед великим властелином — руками. Только руки могли по-настоящему ощущать «послевкусие», «предвкусие» и «вовремявкусие». Только руки могли владеть всем, что видели глаза, всё, что пропустило через себя сердце, всё, чем томился низ живота и чем терзалась голова.

И руки овладели. Маленькие цепкие пальчики крепко и властно схватили его — тот вожделенный источник мужественности — жарко и восторженно осязая его горячую и упрямую «перпендикулярность», опьяняясь его постыдной близостью и наслаждаясь таковым опьянением. «Послевкусие», «предвкусие» и «вовремявкусие» сошлись в одной точке, и этой точкой был он — уродливый, скучный, неинтересный и однообразный отросток, неловко и суетливо упиравшийся своим горячим и упрямым «сейчас» во влажное лоно сдавшегося «потом».

— Знаешь, когда я в первый раз увидела… его, он мне ужасно не понравился, — сокровенно сказала она немного позднее, когда они лежали в постели обнажённые и утомлённые.

— А потом?

Её руки ответили требовательными прикосновениями к горячей и упрямой «перпендикулярности». Она уклончиво прошептала:

— Ты у меня самый-самый лучший.

— Кто? Я… или он?

На что, собственно, ей ничего не стоило благоразумно и смущённо промолчать. Он, «перпендикулярный», в руке, торжествующе источал «послевкусие». А он, «параллельный», под боком, истощённо произнёс откуда-то из тумана тяжеловесного вихря:

— Тебе не кажется, что тобой изначально двигало некое лукавство относительно него? И вообще… всех нас? Нечто совершенно неправдивое пропитало тебя с самого детства насквозь. И ты уже не можешь отделить себя от всего этого неправдивого. Нет, ты не лжёшь. Ты целенаправленно думаешь ложь, считая её правдой. Лукавство вырастило тебя. Оно отложило яйца в каждой твоей мысли, в каждом твоём стремлении, в каждых, даже самых светлых мечтах. А его гнездо ты спрятала в самом-самом святом, что может быть у женщины — в материнском инстинкте. «Потом» превратилось в «сейчас», выдавая себя за «всегда».

— Не знаю… Я знаю, что моё «потом» проиграло…

Через год она вышла замуж и переехала к мужу. Так у неё появилась своя собственная семья. Правда, с детьми она не спешила. Она вообще не говорила слово «дети». Она почти не говорила слово «семья». А вместо слова «муж» в разговоре с лучшими подругами употребляла ласково-пренебрежительное «мой ненормальный».

И лишь один он не потерял своей первоначальной ценности. Более того, где-то глубоко в «самом-самом» святом он стал единственной необходимостью.

Это произошло тогда, когда руки насытились и уступили свою власть «тому», что она именовала средоточием женственности. «Средоточие» диктовало всё и ему не нужны были ни семья, ни дети, ни муж. Только он — вожделенный отросток.

— Я не думаю ни о каких детях, — делилась она с одной подругой. — Я когда вижу… его, мне ничего не надо. Я ощущаю его своим «сейчас» и живу. Я не могу ощущать его своим «потом». Какая там семья? Настоящая семья — это «потом». Для меня это смерть. И муж тоже смерть. Он жизнь — пока это он. А он во всех. Они все — он. Это единственное, что меня останавливает. Я просто боюсь.

А другой сказала так:

— «Самых-самых» нет. Он далеко не «самый-самый». Я не «самая-самая». И дети у нас, я уверена, будут не «самые-самые». И вообще семья самая не «самая-самая». «Самого-самого» не бывает. Ну а любовь… Ну да, была любовь. Цветочки дарил. В подъезде однажды всю ночь стоял, меня ждал. Слова красивые говорил. И я тоже… дура… ревела из-за него. А теперь ему только «это» и надо от меня, больше ничего.

— А тебе? — усмехнулась та.

— Мне много чего надо.

И они обе заразительно засмеялись, а в их смехе гулял тяжеловесный вихрь, расплёскивавший горькое «послевкусие».

Такие странные сны в стиле фьюжн

Сон первый. Топик


Сонечка никак не могла дождаться лета. Ах, какая долгая зима!.. Ах, какая тяжесть!.. А так хотелось лёгкости, такой лёгкой-лёгкой, почти невесомой. Как после душа. Только после душа бывает усталость, а усталая лёгкость грустна. Сонечка же мечтала о радостной лёгкости, о летней радостной и бодрой лёгкости.

Короче, очаровательная шубка из соболя, которую подарил папа перед Новым годом, надоела уже через месяц. Весь февраль Сонечку мучили собственные капризы и депрессия. За что частенько именно папе и доставалось.

Хотя папа, конечно же, ни в чём не виноват. Папа же не может убрать зиму и поставить на улицу лето. Папа мало что может, как сказала мама, и это единственное, в чём она безоговорочно была права. В остальном же мамина вина в тыщу раз больше папиной. Проклятущая депрессия целиком на её совести.

А как же? Она почему шубы так обожает? Известно — в шубе мама ещё вполне привлекательна. Без шубы же что-то как-то не очень…

Летом же на маму и взглянуть страшно. Да и стыдно. Летом Сонечка предпочитала лучше не иметь маму, чем «проваливаться сквозь землю», будучи рядом с ней при встрече какого-нибудь некстати подвернувшегося знакомого парня из университета.

Летом мама не нравилась даже папе. «Понятно», — сквозь зубы произносил он, когда она безуспешно пыталась влезть в собственное прошлолетнее платье, и, кажется, принимался худеть вместо неё — не ел толком, не пил толком, не спал толком. И получалось: папа худел, а мама… Мама покупала другое, более просторное платье и продолжала наслаждаться жизнью.

В марте Сонечкина депрессия потихоньку сменилась неким сумбурно-волнительным ожиданием. В апреле вместе с таянием снега сумбур в волнительном ожидании растаял, образовав внутри одну сплошную волнительную кашу. У Сонечки закружило голову — она частенько стала прогуливать занятия, поздно возвращаться домой и ложиться спать, не принимая душ.

Родители, видя такие «разброд и шатание», также заволновались — папа не ел толком, не пил толком, не спал толком, а мама, не в силах справиться с нервами, напирала на сладкое и мучное.

Наконец, наступил май. С каждым днём становилось всё теплее и солнечнее. Сонечка с торжественной тщательностью надела на все курточки полиэтиленовые коконы и повесила в гардероб.

Остальные зимне-весенние вещи полмесяца неприкаянно пылились на стульях и спинках кровати, пока одним очень тёплым и очень солнечным днём не отправились в стирку поспешно и холодно.

Иначе никак. В этот день Сонечка торопилась на встречу со своим новым молодым человеком и с ужасом выкидывала летние шмотки на постель, не зная, что же ей на себя сегодня напялить: всё надоело и ничего не подходило. И тогда неожиданно подвернулся он — ярко-оранжевый топик, любимец прошлого сезона. «Так, — Сонечка призадумалась. — Не рановато ли?» Однако сразу же дала «добро»: не рановато — на улице жара, раз, топик миленький и уж очень идёт, два, «новый молодой человек» наверняка придёт в восторг, три. Решено. А что? Ярко. Стильно. Сексуально.

Через полчаса она бодро спускалась в метро, звонко подпрыгивая на каблучках, соблазнительно поигрывая бёдрами и сверкая оголённым животиком. Дерзкий и вместе с тем ласковый майский ветер эффектно будоражил её волосы из стороны в сторону, попутно бросая ей в лицо цепкие глаза мужчин и завистливые взгляды женщин. Сонечка была на сто процентов довольна собой. Ах, какая она красавица! Спасибо маме и папе. И, конечно, солярию.

Войдя в вагон, она скользнула выразительным взором в сторону симпатичного парня, сидевшего на противоположной стороне, несколько вправо, и «припарковалась» возле дверной стойки. Поехали. Людей было не то что бы много, но достаточно для некоторой неловкости. Особенно тревожила высокая угловатая дама в старомодной панаме — её костлявый локоть то и дело упирался Сонечке в правое плечо или лопатку. Сонечка несколько раз отстранялась, но не помогло — дама тотчас же «съедала» уступленные сантиметры, продолжая упираться. Остановились. Сонечка снова одарила выразительным взором симпатичного парня. Тот, засмущавшись, отвёл глаза. Поехали. Дама убрала локоть, но повернувшись фронтом, стала источать омерзительный запах «свежести» дезодоранта. Сонечка презрительно отвернулась. Остановились. Слева появился некий военный с рыжими усами. В руках он держал дипломат, что очень досаждало Сонечкиной коленке. Пришлось забирать уступленные угловатой даме сантиметры обратно. Та, нехотя, повиновалась. Остановились. Поехали.

— Девушка, может, присядете? — послышался голос откуда-то снизу.

Сонечка опустила голову и увидела грузного лысого мужика в клетчатой рубашке. Его густо-красное полное лицо было обильно покрыто испаринами, а маленькие бледные глазки сквозь липкую поволоку выражали всяческое беспокойство.

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась она.

Через остановку угловатая дама наконец-то вышла. Её место заняла женщина помягче. Но, увы, побольше. Коленка опять уткнулась в дипломат военного с рыжими усами. Сонечка неоднократно бросала на него свой выразительный взгляд, но тот никак не реагировал, только безучастно шевелил усами и больнее давил дипломатом.

Остановились. Грузный лысый мужик полез к выходу.

— Девушка, присаживайтесь, — произнёс он настоятельным тоном и, проходя мимо, обтёр Сонечку своей влажной от пота клетчатой рубашкой. Сонечке показалось, что даже сами клетки налипли на неё.

Пока она приходила в себя, место заняла большая мягкая женщина. И это было прекрасно!

Поехали. Дипломат военного больше не тревожил. На следующей остановке вышел симпатичный парень, и Сонечка, присев на освободившееся сиденье, далее доехала без каких-либо омрачений.

Далее вообще никаких омрачений не было. Во-первых, «новый молодой человек» пришёл в восторг от Сонечки. Во-вторых, Сонечка пришла в восторг от «нового молодого человека». И, в-третьих, они прекрасно провели время. На омрачение с натяжкой тянуло только то, что после захода солнца стало заметно прохладнее, и топик оказался существенно легкомысленнее лёгких майских вечеров. Но, в-четвёртых, «новый молодой человек» оказался настолько внимателен и обходителен, что это лишь «помогло» Сонечке почувствовать себя ещё более счастливой и востребованной. Ну и, в-пятых, домой она приехала вопреки всем «угловатым дамам», «военным с усами» и «лысым мужикам» на такси. А «новый молодой человек» получил в подарок «маленький невинный поцелуй». А что? Заслужил.

Сонечка же заслужила хорошее настроение и внутреннюю гармонию. Наконец-то ничего её не тяготило. Она приняла продолжительный душ и — устало-довольная — легла спать.

Но утром всё решительным и резким образом изменилось. От хорошего настроения не осталось и следа. Внутреннюю гармонию опять сменила депрессия, похлеще зимней. Всё тяготило и раздражало. Сонечка даже не пошла в университет.

До обеда провалявшись в постели, она с трудом заставила себя подняться, чтобы хотя бы почистить зубы и умыться. Оставленный мамой завтрак остался нетронутым. Оставленные папой деньги на день не доставили никакой радости. Сонечка врубила телик и, рассеянно переключая каналы, беззвучно плакала.

А всё из-за чего? Из-за проклятого сна. Он никак не выходил из головы — не забывался, ничем не забивался, никак не разбивался спасительной и умиротворяющей реальностью. Сонечка поминутно прокручивала его у себя в голове и не могла понять: к чему? зачем? за что? К чему приснилось такое… странное, мерзкое, непонятное? Зачем именно такое и именно так… странно, мерзко, непонятно? За что она должна была видеть такое, переживать такое, быть в таком… странном, мерзком, непонятном?

Во сне Сонечка снова была в метро, опять видела вчерашних симпатичного парня, угловатую даму и прочих, но пережила нечто совсем иное. Войдя в вагон, она скользнула выразительным взором в сторону симпатичного парня, сидевшего на противоположной стороне, несколько вправо, и «припарковалась» возле дверной стойки. Парень отчего-то ухмыльнулся. Поехали. Людей было как бы много, но в то же время как бы совсем мало. Сонечка ощущала возле себя только угловатую даму — её костлявый локоть то и дело упирался то в плечо, то в лопатку. Сонечка несколько раз отстранялась, но не помогало — дама, отчего-то тоже ухмыляясь, продолжала упираться. Остановились. Сонечка снова взглянула на симпатичного парня. Тот захохотал каким-то жутким бесстыдным смехом. Поехали. Дама убрала локоть, но повернувшись фронтом, тоже захохотала. Сонечка в ужасе отвернулась. Остановились. Слева появился военный с рыжими усами и дипломатом в руках. Сонечка надеялась найти в его лице защиту и поддержку, но он начал вести себя ещё более нахально и непристойно. Ей пришлось вернуться к хохочущей угловатой даме. Та крепко схватила её своими костлявыми пальцами за край топика. Поехали. И тут Сонечка почувствовала неприятное влажное прикосновение к себе внизу: к своему обнажённому животу. Она опустила голову и увидела грузного лысого мужика в клетчатой рубашке. Его густо-красное полное лицо было обильно покрыто испаринами, а маленькие бледные глазки сквозь липкую поволоку выражали всяческое наслаждение.

— Ух, какая конфетка!.. Так бы и съел всю, — несвязно промычал он.

Сонечка рванулась было назад, но упёрлась в большую мягкую женщину. Угловатой дамы не было, только её пальцы почему-то продолжали оттягивать топик. Сонечка ощущала это со всей остротой и безысходностью.

— А ты, милая, как думала? — строго протянула большая мягкая женщина. — Думаешь, хорошо? Кобелей на себя пособирала и думаешь — хорошо? Думаешь, я так не могу?

И она стала стаскивать с себя одежду, с гневом разбрасывая её по вагону, пока не осталась совершенно голой. А лысый мужик, ухватившись крепко руками за Сонечкины ягодицы, слюнявил языком Сонечкин живот.

Военный с рыжими усами одобрительно кивал головой. Его дипломат вдруг открылся и оттуда выпал ворох потрёпанного и грязного женского белья. Но тот никак не реагировал, только шевелил усами и исступлённо кивал головой.

Остановились. Сонечка, улучив момент, вырвалась и выбежала из вагона. Вслед за ней погнался симпатичный парень, который внезапно превратился в её «нового молодого человека». На перроне как назло было безлюдно. Ноги как назло налились свинцом и отказывались бежать. И всё же ей удалось спастись. Он преследовал её долго, но она как-то избавилась от него. Просто выскочила в город и скрылась среди людей.

Она бежала, пока не обнаружила, что по пояс раздета. Её руки отчаянно закрыли обнажённую грудь, а глаза обратились назад, в сторону метро. Там, на пятачке, расхаживала угловатая дама в том самом ярко-оранжевом топике и в дипломат военного собирала разбросанное повсюду грязное женское бельё. Сонечка в бессилии заплакала и в слезах проснулась.

К чему? Зачем? За что? Она не могла ответить себе на эти вопросы. Она не хотела отвечать себе на эти вопросы. Она весь день потерянно просидела перед телевизором, а вечером, когда пришли папа и мама, схватила со спинки стула свой ярко-оранжевый топик и со злостью закинула его под кровать. Как-то сразу полегчало.


Сон второй. Каблуки


— Не каблуки, а шпильки, — раздражённо сказала мама. — Это у меня каблуки, а у тебя, Соня, шпильки!

— Ну и что, мама! — Сонечка задыхалась от возмущения. — Мне нравится!..

— Ты и так высокая… тощая, как спичка, куда ещё и ходули-то эти!

— Ну и что!.. Мне идёт, мама, я знаю!

— Да много ты знаешь! «Идёт» ей! Если человек перебарщивает, это никому не идёт!

— Идёт! Так модно сейчас!..

— Что за мода такая? Парень на голову ниже! Этот… Эдик-то твой…

— Не на голову.

— На полголовы! Сути это не меняет!

Сонечка обиженно нахмурилась и, присев, порывисто скинула очаровательные босоножки на удлинённом каблучке. Как от сердца оторвала.

— Ну… ладно, — вдруг смягчилась мама. — Дело твоё… Хочешь — как хочешь, — она кликнула девушку-консультанта: — Упакуйте и это тоже, пожалуйста! Сколько? Хорошо-хорошо… — и вполголоса непонятно кому: — Отец не обеднеет…

«Необедневший» папа ждал в машине возле магазина, и когда Сонечка с мамой после часового отсутствия всё-таки показались в окружении десятка пакетов, он резко погрустнел и, кажется, похудел ещё больше. Впрочем, мама ничего не заметила. А Сонечка не стала её и себя расстраивать этим. Ведь шопинг есть шопинг. Мужчинам этого не понять.

Мужчины понимают другое — насколько хорошо женщина выглядит. Сегодня Эдик, то есть тот самый «новый молодой человек», обещал незабываемый вечер в каком-то клубе, и Сонечка должна была выглядеть сногсшибательно. Босоножки на удлинённом каблучке были гарантировано сногсшибательными. А что? Модно. Дерзко. Сексуально.

Эдик тоже оценил, когда вечером заехал за Сонечкой. «Вау! — сказал он. — Ты выглядишь… мм, как это… сногсшибательно!». И его глаза стали такими приторненькими, мутненькими и глупенькими.

Сонечка же просто хладнокровно прошла мимо, тщательно контролируя ровность движения тазобедренных мослов, а внутренне с наслаждением замирая от восхищения этих приторненьких, мутненьких, глупеньких глазок и от самой себя — такой… ну да, такой сногсшибательной. Цок! цок! — по залитому вечерним солнцем асфальту. Цок! цок! — ловя цепкие взоры мужчин и завистливые взгляды женщин. Цок! цок! — сливаясь с ритмом города — аж мурашки пошли по коже! — цок! цок! Воплощение женской власти в этом цоканье, шпильками, будто копьями, попирающем главу мудрого змия — мужского инстинкта охотника. Где твоя — о, муже! — сила? Где твоя — о, мужеская сила — победа? Всё «перецокали» женские ножки, обутые в звонкие каблучки. Эдик, «охотник», преисполненный гордости из-за крупной добычи в лице Сонечки, на полголовы возвышающейся над ним, всю дорогу до такси, припарковавшегося на выезде из двора, раскрылившись, склонял свою выю перед таковым великолепием, став совсем каким-то маленьким и ничтожным.

Может быть, поэтому местная пивная шушера — трое бывших Сонечкиных одноклассников — набралась чрезмерной наглости и «домоталась».

— Сонька, а ты куда такая нарядная намылилась? — пропищал первый.

— Куда надо, — огрызнулась она.

— А куда надо? — загоготал второй.

— Слышь, отстань! — огрызнулся «маленький и ничтожный» Эдик.

— Э, полегче, терпила! — пробасил третий.

— От терпилы слышу, — Эдик раскрылился ещё больше.

— Ты кого терпилой назвал? — пропищал первый.

— Слушайте, отстаньте, а? — разгневалась Сонечка.

— А мы ещё ни к кому не приставали, — загоготал второй.

— А ты даже и не думай! — разгневался Эдик.

— А то чё? — пропищал первый.

— Чё ты сделаешь? — загоготал второй.

— Ладно, пусть идёт, — пробасил третий. — Он с тёлкой… Западло… Ты это… Сонька, не обижайся!..

— Я на вас ещё в школе перестала обижаться: на дураков не обижаются, — проворчала Сонечка и крепко дёрнула Эдика за руку: — Пошли! Такси же ждёт…

Тот, поупрямившись, повиновался. И потом уже в клубе он постоянно то упрямился, то повиновывался. И причём всё невпопад. Или упрямился, когда не надо. Или повиновывался, когда не надо. Чем очень серьёзно портил Сонечке настроение. Сказала: «Пойдём, потанцуем». Заупрямился. Сказала: «Давай уйдём». Повиновался. Ушли. Пошлялись по ночному городу. Надоело. Посидели в парке. Надоело. Обнимались и целовались на холодной и не очень чистой лавочке. Сказала: «Поехали ко мне. Мои в деревню уехали». Заупрямился. Сказала: «Тогда я одна поеду. Замёрзла». Повиновался. Короче, испортил настроение вконец. Ну что ж, вызвала такси и уехала домой.

Возле подъезда «тусила» та самая шушера. Первый, сидя на корточках, курил. Второй мочился на угол. Третий громким басом вталкивал обоим следующее:

— …По любому мы не правы. Он за бабу свою влез. Любой бы так сделал! Он — нормальный пацан! Мы вообще не по делу встряли. Нахрена, а? Стоим, пивасиком балуемся, настроение хорошее, взяли и прицепились!.. Слово за слово…

— Да я и говорю тебе! — сильно пьяным и потому сильно писклявым голосом перебил его первый. — Настроение хорошее! Тёлка знакомая идёт! Чё не пообщаться? А он — «терпила», все дела, пальцы веером!..

— Да он за бабу свою заступился! По любому мы… — взревел третий и осёкся, услышав цоканье очаровательных Сонечкиных босоножек на удлинённом каблучке.

Так некстати. Сонечка рассчитывала проскочить незаметно, держа в уме вечерний инцидент. Не получилось. Она внутренне напряглась, из-за чего контроль движения тазобедренных мослов стал особенно тщательным, а сами движения приобрели идеальную ровность.

Цок! цок! — по залитому грустным ночным светом асфальту. Цок! цок! — хлёстким эхом, хлёстко до непристойности нарушая зыбкую и чуткую тишину двора. Цок! цок! — ловя молчаливые сверлящие взоры пьяной компании — аж мурашки пошли по коже! — цок! цок!

— Сонька идёт! — неожиданно загоготал второй, отпрянув от обмоченного угла, запихивая на ходу «виновника» образовавшейся тут же пенистой лужи и сшибая по пути батарею из пустых бутылок и банок.

Первый вздрогнул, обронив сигарету, и поднялся.

— Сонь! — противным голосом пропищал он. — Ты это… слышь… без обид, ладно?.. Ты — классная девка! Ты это… знаешь… как мне нравишься!.. Я бы этого… твоего… враз укопал!.. Чё ты в нём нашла-то?..

— Сонька, мы — пьяные, не обращай на нас внимания, — пробасил третий.

— Я уже заметила, — проворчала Сонечка, хладнокровно проходя мимо.

Но первый перегородил ей дорогу. Он достал сигарету и, неторопливо прикурив, проикал что-то типа:

— Сонька… ты классная девка… Слушай… ты это… не обижаешься?..

— Э, алкоголик, дай пройти человеку! — прикрикнул на него третий, и только тогда Сонечка избавила себя от навязчивого общества своих бывших одноклассников.

Фу, ну вот и спасительная норка. В квартире царил ласковый уют: темно, тихо и спокойно. Настенные часы в прихожей пробили два. На кухне мурлыкающе гудел холодильник.

Сонечка включила свет, сняла очаровательные босоножки, аккуратно поставив их на обувную полочку, и — пройдя в свою комнату — обессиленно упала на кровать.

Уф! «Придурки! — сказала она сама себе. — И Эдик придурок!». А что? Из-за него же всё. Она же не думала, что будет возвращаться так поздно одна.

Ласковое действие спасительной норки сработало безотказно-быстро, и уже через мгновение Сонечка пришла в себя. Встав с кровати, она пошла на кухню, достала из холодильника папину бутылку пива и, откупорив, сделала пару маленьких глотков. А что? Должно сегодня быть хоть что-то хорошее! Кроме босоножек, конечно.

Потратив около часа на пиво, телевизор и душ, Сонечка легла в постель и с наслаждением закрыла глаза. Перед сном она хотела подумать о чём-нибудь хорошем или представить у себя в голове что-нибудь хорошее. Но никак не выходило. Всё время выплывал один и тот же неприятный образ — пьяная физиономия первого из бывших одноклассников. Сонечка несколько раз предпринимала попытку прогнать его, но он всё время возвращался. И чем дальше, тем всё более мрачным, всё более наглым, таким отвратительным — с гадкой, искривлённой улыбкой, таким похотливым — с приторными, мутными, глупыми глазами, таким страшным — с явными чертами безумия на лице…

— …Сонька, ты классная девка. Слушай, ты это… не обижаешься?.. — с усмешкой спросил он.

Она промолчала.

— Нет? А я на тебя обижаюсь, — тень безумия на его лице сгустилась. — Столько раз ты проходила мимо меня так холодно — цок! цок! — своими каблучками душу мне вынимала, столько раз заставляла сохнуть мои глаза на ветру, издаваемом твоим высокомерным движением, столько раз обламывала надежду и мне, наконец, испить чудесной воды из твоего источника. Ты играла со мной! И теперь я говорю — хватит!!! Я не жертва! Я… охотник!

Он смотрел на неё с нескрываемой злобой. Сонечка с ужасом отступила и оглянулась. Сзади стояли двое других одноклассников. Второй мочился на асфальт, брызгая вокруг себя воняющими бронзовыми каплями, нисколько не смущаясь и даже не отворачиваясь. А третий, подскочив, схватил её за талию.

— Мы — пьяные, не обращай на нас внимания, — пробасил он. — Голова кругом идёт. А тут ещё твои звонкие каблучки — прямо в голову вонзаются. Так что — извини.

— Это не каблуки, а шпильки! — сказал второй, перестав мочиться. Он потрёс «орган», сшибая с него последние капли. — Шпильки звонче и больнее.

— Отпусти, скотина! — рванувшись, крикнула Сонечка.

Но третий только сильнее сжал её талию. А первый произнёс с омерзительной улыбкой.

— А ты, Сонь, отпустишь нас?

— Я вас и не держу! — она с отчаянием стукнула каблучком по асфальту.

Раздался такой пронизывающий звон, будто колокол, только с хрустом, похожим на щёлканье горящих дров, так что вся троица зажала уши руками. Этим не преминула воспользоваться Сонечка, вырвавшись и устремившись в темнеющую глубь двора.

— Ты сама держишь нас, Соня! — крикнул ей вдогонку первый.

— Твои шпильки пригвоздили нас к тебе! Они распяли нас на тебе! — эхом отозвался второй.

— Отпусти нас, Соня! — прогремел третий.

Она, не помня себя, пронеслась вперёд и, когда страх немного отступил, затормозила и обернулась. Те трое неторопливо шли за ней. Они были ещё далеко, но гораздо ближе, чем она предполагала.

— Мы всё равно тебя найдём! — пропищал первый.

— Мы везде слышим тебя! — загоготал второй, по ходу продолжая трясти свой «орган».

— Твои каблучки приведут нас к тебе! — пробасил третий.

Сонечка снова что есть силы побежала вперёд.

Цок! цок! — скрываясь от полумёртвого электрического освещения. Цок! цок! — заглядывая в пугающую темноту подворотен. Цок! цок! — захлёбываясь от биения собственного сердца — аж мурашки пошли по коже — цок! цок!

Наконец-то она нашла какие-то укромные кусты и спряталась. Вскоре в поле видимости появилась и та ненавистная троица.

— Где-то здесь топталась… — тихо произнёс первый.

— Да вон в кустах, наверно, заныкалась, — усмехнулся второй, тот, что с «органом».

— Сонька, выходи, ты в кустах! — пробасил третий. — Мы видим тебя.

Она, присев на корточки, замерла, боясь и дышать. Но вдруг сзади её схватил первый.

— Эти бы ножки с каблучками да мне на плечи! — пропищал он.

Второй пролез сквозь кусты и сунул свой «орган» Сонечке в лицо. А третий просто погрозил пальцем.

— Никак ты нас, Соня, не отпустишь.

— От-пус-ка-а-ю! — заревела она и с обидой на все страхи, на все страдания, на писклявую похотливость первого, на дурацкий вонючий «орган» второго, на медвежью неумолимость третьего, выбросив ножку, треснула каблучком по бордюру возле кустов.

И опять раздался тот хрустящий звон, от которого насильники опять должны были спасать свои уши руками. Сонечка, вскочив, устремилась прочь от них. Теперь она бежала настолько долго, насколько могла. Но, оборачиваясь, она всегда замечала преследование. Те трое неторопливо шли за ней. Да, далеко, но гораздо ближе, чем предполагалось в уме.

Сонечка совершенно выбилась из сил. К тому же, стала хромать. Вернее, припадать на левую сторону, так как что-то случилось с каблуком. Короче, она боялась на него наступать всем весом, чтобы не сломать.

Но это не могло больше продолжаться — троица тихой сапой подступала всё ближе, и истерика превратилась в панику. Сонечка стащила с себя босоножки и побежала босиком, попутно взглянув на злополучный каблук. Да, точно, немного отошёл от подошвы. Ах, теперь уж неважно — лишь бы спастись!

В доме напротив показалась некая незакрытая дверь, от неё очень сильно веяло добротой, тёплой нежностью и спасением, потому что она была похожа на дверь Сонечкиной квартиры.

— Ах ты, зараза! — пропищал первый где-то очень близко.

— Теперь убежит! — загоготал второй как бы чуть подальше.

— Наконец-то отпустила! — пробасил третий вроде совсем далеко.

Сонечка, не оглядываясь, мчалась к вожделенной двери. Вот! Вот! Ещё чуть-чуть, ещё капельку потерпеть!.. Вот и всё! Слёзы облегчения брызнули из глаз, когда она ощутила в своей ладони знакомую ручку. Слёзы радости полились по щекам, когда она чудесным образом очутилась в своей такой родной и любимой квартире. Слёзы благодарности капали с подбородка, когда дверь захлопнулась за ней и стало темно, тихо и спокойно.

Сонечка проснулась резко, нащупав под собой на подушке мокрое пятно. Но ни темнота, ни тишина, ни умиротворение реальности не могли её успокоить. К чему, зачем, за что опять эта странность, эта мерзкость, эта непонятность? Ещё не окончательно исчез осадок от потрясения двухнедельной давности, и вот новый глоток смрадной мути, необъяснимого смрада, мутной необъяснимости.

Оставшуюся часть ночи Сонечка не спала, всё думала — а утром первым делом проверила свои очаровательные босоножки и ахнула. Каблучок на левой босоножке немного отошёл от подошвы и шатался.

Сонечка сначала расстроилась, а потом всё же смирилась. Тем более после такого страшного сна эти босоножки надевать и не хотелось. После такого страшного сна вообще каблуки стали какими-то неприятными. Чем-то нехорошим стали казаться. Чем-то нечеловеческим. Цок! цок! Копытами, что ли?..


Сон третий. Халатик


Три или четыре дня Сонечка не подпускала к себе Эдика. Без всяких объяснений. Просто не разговаривала. На звонки и смс-ки не отвечала. А домой к ней придти он побоялся. Да и пришёл бы — что с того? Встретил бы иронически-насмешливую вежливость мамы, хмуро-молчаливую вежливость папы, холодно-неприступную вежливость Сонечки и сконфуженно отправился бы гулять дальше.

А что? Обида есть обида. Сонечка умела обижаться. Совсем как мама. А маму обижать нельзя. Обиженная мама — разъярённый зверь. Папа знает. Так что Эдику ещё повезло с Сонечкой. Мама бы припомнила тот «незабываемый вечер» по полной программе. О, да! Печень бы съела. Папа знает.

Так что, когда Сонечка сама нечаянно обидела маму, ей нестерпимо захотелось нежности или хотя бы простого человеческого тепла. Как-то сразу припомнился Эдик. Она весь вечер ждала от него какого-нибудь проявления, но тот после трёх-четырёх дней бесполезной осады сдался и пропал.

«Фи! Какой же дурак!» — с досадой заключила Сонечка и в подавленных чувствах легла спать. Маму на ночь не поцеловала. Впрочем, маму на ночь не поцеловал даже папа. Папе этой ночью пришлось спать в зале. Похоже, и он по инерции нарвался на мамин гнев.

Папа до полночи не спал. Голубоватые всполохи от телевизора озаряли тёмный коридор через приоткрытую дверь в зал. Зато звуков не было почти никаких. Чтобы не потревожить чуткий и драгоценный сон мамы, он и курить ходил на кухню, боясь хлопнуть на балконе чем-нибудь сослепу.

Сонечка вместе с ним тоже не спала полночи. Всматривалась грустным взором в голубоватые всполохи в тёмном коридоре и думала об Эдике. Так было одиноко и пусто без него. Так отчего-то стало жалко его. Почти как папу. И себя тоже стало жалко. Сонечка, не выдержав, немного поплакала и, порывисто схватив мобильник, отправила Эдику смс-ку: «Ты спишь?». Эдик не ответил. Тогда она встала, накинула на себя красный домашний халатик из обворожительно-нежного шёлка (аж мурашки пошли по коже!) и пошла плакать к папе.

Папа, грустный и осунувшийся, сидел в кресле, держа в одной руке бутылку пива, а в другой пульт от телевизора. Голубовато-мертвенные всполохи от экрана делали его тёмную, худощавую фигуру ещё более сентиментальной и трагической. Услышав скрип двери, он спохватился, будто пробудившись от тяжкого сна, и торопливо поставил бутылку пива за кресло.

— Папа, это я, — всхлипнув, успокоила его Сонечка. — Ты не спишь?

Он многозначительно и тяжело вздохнул.

— Нет, чё-то не спится…

Сонечка поправила расползающийся в разные стороны, сползающий с по-девичьи чётких форм в обворожительной шёлковой нежности халатик и покрепче затянула поясок. Так бы, конечно, и не страшно. Даже наоборот… В другой раз полезно иногда и «забыть» про поясок и про «поправить». А что? Женственно. Призывно. Сексуально. Но тут всё-таки папа…

— Тебе же завтра на работу…

— Мне, Сонь, и послезавтра на работу… и в субботу…

— А чего к маме не идёшь?..

Сонечка сиротливо присела на краешек дивана и подобрала под себя ножки, попутно одёрнув женственность, прикрыв ручками призывность и невинными глазками отпихнув от себя сексуальность.

Папа, внимательно взглянув на неё, извлёк из-за кресла своё пиво и снова многозначительно вздохнул.

— Печень берегу. Нет уж… Я лучше и в воскресенье на работу схожу.

— Папочка, не переживай, — снова всхлипнула Сонечка. — Она и на меня обиделась…

Он запрокинул голову, влил в рот остатки пива, встал с кресла и подошёл к окну. На мгновение чуть приоткрыв шторку, как-то обречённо вернулся назад, по ходу погладив Сонечку по головке.

— Не плачь.

— Я не плачу.

— Плачешь.

— Нет.

— Да. Нет уж… Давай лучше спать. Успеешь наплакаться…

— Папочка, почему успею?

— Все успевают. Жизнь такая. Если всё во внимание брать, то ничего не делай, только плачь да плачь.

— Мама не очень-то любит плакать.

— Любит, Сонь, любит, — загадочно улыбнулся папа и резко поднялся с места. — Ладно, пойдём. Я курить, а ты спать.

Он пошёл на кухню, а Сонечка в свою комнату. Ей заметно полегчало. Ей стало даже спокойно и радостно. Потому что ей нравилось разговаривать с папой. Слушать его тихий, всегда немного утомлённый и такой добрый голос. Видеть его печальное, несколько затравленное, но вместе с тем основательное и умное лицо. Быть с ним маленькой-маленькой девочкой, тащащей в рот всякие гадости и писающей в горшок. Ведь только с ним и можно такой быть. Ведь только с ним она такая и есть на самом деле. Ведь он только такую её и знает. Ведь только для него она так ещё и не выросла, учась на втором курсе университета и встречаясь с большими мальчиками. Да, ей нравилось так думать про папу. Папа не может быть другим.

Через пять минут папина голова, смущённо заглянув в её комнату, прошептала «спокойной ночи» и кротко исчезла. А ещё через десять погасли голубоватые всполохи, всё наполнилось тёплой, густой темнотой и стало по-настоящему тихо.

«Спокойной ночи», — запоздало улыбнулась Сонечка и закрыла глаза. Теплота, густота и темнота насели плотнее, и веки налились тяжестью, и уши пропитались вязкостью, а всё тело преисполнилось слабости. Такой беззащитной и блаженной слабости, на которую могут иметь право только поистине маленькие-маленькие девочки.

Сонечка открыла глаза. Голубоватые всполохи снова озаряли тёмный коридор. Также мертвенно. Также беззвучно. Они выхватывали из тьмы большой кусок на полу и стенах, обугливая края ядовито-ржавыми оттисками. Потом на короткое мгновение гасли, но оттиски как бы всё равно оставались, сквозя в зыбкой темноте еле различимыми прорезями.

Сонечка встала, накинула на себя свой красный халатик из обворожительно-нежного шёлка и пошла в зал — доглядеть, чего это папа опять не спит.

Папа по-прежнему сидел в кресле, ещё более грустный и ещё более осунувшийся. Опять с пивом. На экране крупным планом в остро-снежных помехах мигало немолодое лицо некоей женщины — совсем некрасивое, с каким-то вульгарным самодовольством, накрашенное вызывающе безвкусно, словом, отталкивающее, но отчего-то знакомое. Услышав скрип двери, папа торопливо поставил бутылку пива за кресло.

— Папа, это опять я, — успокоила его Сонечка. — Ты всё не спишь?

Он повернулся к ней всем телом, перегнувшись через мягкий локоток кресла.

— Нет, чё-то не спится…

На экране лицо исчезло, и в помехах стали появляться сначала чьи-то руки, потом ноги, потом разные части тела. Картинки менялись чрезвычайно ускоренно, но Сонечка успела заметить, что все тела были обнажены. Она смущённо поправила свой сползающе-расползающийся в обворожительной шёлковой нежности халатик и покрепче затянула поясок. Всё-таки папа… Да ещё такие картинки…

— Тебе же… завтра… на работу…

— Мне, Сонь, и послезавтра на работу… и в субботу…

— А… к маме… чего не идёшь?..

Она окончательно растерялась, поняв, что повторяется, а попросту бред какой-то несёт, но ничего не могла с собой поделать. Мысли сбились в кучу, язык сам по себе, уши сами по себе, глаза сами по себе — то есть то на папу, то на экран. Забыла, зачем пришла. Не знала, что сказать. А потому просто сиротливо присела на краешек дивана и подобрала под себя ножки, натянув до отказа на голые бёдра непослушно короткую шёлковую ткань. Папа, внимательно понаблюдав за её бесполезными мучениями, извлёк из-за кресла своё пиво и тоже повторился:

— Нет уж… Я лучше и в воскресенье на работу схожу. Печень дороже.

— Папочка, не переживай, мама и на… — начала Сонечка и осеклась.

Тела на экране по очереди насиловали ту некрасивую женщину. Хотя, может, и не насиловали. Она то как бы вырывалась, то сама набрасывалась на тела, то умоляла их о чём-то. Всё это выглядело так… странно, так мерзко, так непонятно. Но очень правдоподобно, очень жизненно, не по-киношному, а потому — страшно и как-то… чересчур грязно, чересчур безысходно, чересчур неумолимо. И оттого Сонечке легче было думать, что это насилие.

Папа запрокинул голову, влил в рот остатки пива, встал с кресла и подошёл к окну. На пару секунд приоткрыв шторку, он вернулся назад, остановившись возле Сонечки и погладив её по головке.

— Не трахайся.

— Я… не трахаюсь, — она испуганно посмотрела ему в глаза.

— Трахаешься, — спокойно сказал он, не отводя цепкого взгляда.

— Нет.

— Да. Нет уж… Давай лучше спать. Успеешь натрахаться…

Последнее прозвучало не только спокойно, но и мягко, что позволило Сонечке немного взять себя в руки.

— Папочка, почему успею?

— Все успевают. Жизнь такая. Если всех во внимание брать, то ничего не делай, только трахайся да трахайся.

Он вдруг наклонился к ней и дёрнул за поясок. Шёлковая нежность блядски податливо расцепилась, высвобождая чёткие девичьи формы. Его руки поднялись на плечи и опустили халатик вниз.

— Мама не очень-то любит трахаться, — с трудом проглотив вязкую слюну, услышала свой голос Сонечка.

— Любит, Сонь, любит, — загадочно улыбнулся папа и схватил её за руки. — Ладно, пойдём спать.

Он повлёк её за собой. Она сделала слабую и какую-то неумелую попытку сопротивления, напоследок узнав некрасивую женщину на экране. Это была мама.

Они пробрели сквозь ядовито-ржавые оттиски, в коротких перерывах тьмы обжегшись о прорези. Сонечка, пока дошла, обнажённая, успела нешуточно замёрзнуть. Кожа покрылась шершавыми и зябкими пупырышками, а тело сотрясала мелкая дрожь.

Папа, уложив её на кровать и заботливо укрыв одеялом, прилёг рядом. «Спокойной ночи», — услышала она сзади его тихий и немного утомленный голос и почувствовала, как нечто горячее и настойчивое проникло в её собственный бесстыдно трепещущий жар…

Сонечка проснулась от пронзительного «динь-динь». Смс-ка. От Эдика: «Маленькая моя, прости, я не слышал, но я не спал». Прочитав, она оглядела комнату и почти тут же заметила, что шёлкового красного халатика не было на спинке стула — обычном для него месте. И на спинке кровати — необычном для него месте — его тоже не было. И на компьютерном столе — непозволительном для него месте — его не было. И на полу — последней для него возможности вообще быть в этой комнате — не было.

Сонечка, сидя на кровати, накатала Эдику ответ: «А что же ты делал в три часа ночи, если не спал?». Но её волновало не это. Не Эдик. Не Эдикова смс-ка. Не все смс-ки в мире. Её волновал её халатик. Куда он делся? Уж не в зале ли?!

Эдиков ответ от таких потрясающих воображение и взрывающих без того офигевший мозг мыслей заставил её вздрогнуть: «За компом сидел».

Сонечкино сердце то обморочно замирало, то панически готово было покинуть хрупкую, содрогающуюся от волнения плоть. «За компом сидел и не слышал?» — набрала она сначала посиневшими, а потом побледневшими пальцами, и, закутавшись в одеяло, устремилась из своей комнаты в зал.

Мама, такая существенная и внушающая трепет, сидела в кресле, держа в одной руке нечто кондитерское, а в другой пульт от телевизора, услышав скрип двери, со степенной неторопливостью обернулась.

На экране несколько мужиков тащили куда-то молодую и красивую девушку, явно злоумышляя насилие. Она как бы вырывалась, но не могла вырваться. А они как бы ей завладевали, но никак не могли завладеть окончательно. Киношно. Не страшно. Но почему-то всё равно странно, мерзко, непонятно. И странность, мерзкость, непонятность нарастали с каждым новым ударом сердца, совпадающим с искусственным криком той девушки.

— Это я, мам, — услышала свой глухой, обесцветившийся голос Сонечка. — Ты не видела… мой халатик… красный такой?..

С невероятным усилием воли её глаза решились взглянуть на диван и с некоторым облегчением отметили отсутствие халатика в самом роковом для него месте.

— Я стирку затеяла, — строго и обиженно ответила мама, отвернувшись. — Других халатиков нет, что ли, ты в одеяло закуталась, как сирота?

— А… где он был… халатик? — Сонечка с трудом проглотила вязкую слюну.

— Ну а где ему быть, Соня? — рассердилась мама, уронив большую кондитерскую крошку на пол. — На стуле у тебя валялся! Ты чё, не выспалась?! Или переспала?!

«Уф, опять сон!» — выдохнула осчастливленная маминой руганью Сонечка и на невесомых крыльях радости упорхнула в свою комнату. Нет, выспалась! И не переспала! Самое главное — не переспала: с па… Ни с кем не переспала.

Динь-динь! Эдик: «Ладно, маленькая, прости, я спал».

Она обессилено упала на кровать и с подчёркнутым безразличием отстранила от себя телефон. Да что же это такое? Приснится же такая дрянь! Чёртов халатик…


Сон четвёртый. Юбочка


В июне началась сессия. И сразу же не заладилась. Первый же зачёт — по русской истории — Сонечка не смогла сдать вместе со всеми «нормальными» студентами, пришлось второй раз приходить, теперь вместе с «ненормальными». Профессор — маленький кругленький добрячок — кажется, Вениамин Иосифович (или Иосиф Вениаминович?), улыбнувшись, принялся «валить»:

— А скажите мне, сударыня, как вы относитесь к судебной реформе 1864 года в России?

— В России? — Сонечка тяжело и обречённо вздохнула. — Положительно.

— Тогда вы, наверно, поделитесь, в чём же она заключалась, эта самая реформа?

— Наверно, поделюсь… — побледнев, растерялась Сонечка. — Она заключалась… в реформе… суда и…

Профессор задумался, как будто с некоторым сомнением, наконец утвердительно кивнул, но всё-таки продолжил «валить»:

— И?

— …и суда…

— И суда. Суда и суда. Туда и сюда. Тот есть двух судов?

— Нет, одного, — торопливо заверила Сонечка.

— Ага. Так какой же суд реформировали?

— Российский…

Профессор усмехнулся:

— Понятно, что не китайский. Какой суд был в России до 1864 года?

Сонечка почувствовала, как нечто неповоротливое и обидное встало в горле и мешало говорить.

— Несправедливый…

— Великолепно! — обрадовался добрячок, и глаза его заблестели. — И что же сделали с этим вашим несправедливым российским судом? Только, пожалуйста, не говорите, что его реформировали. А то мы так долго с вами будем разговаривать. Как его реформировали?

Сонечка, подавившись «неповоротливым и обидным», молчала.

— Ну же, сударыня! Смелее! Какой суд появился в России после 1864 года? Быть может, суд присяжных? Или, к примеру… народный суд? Или же суд Линча вообще? Линч, как вы считаете, часом не русский?

В свете неповоротливости и обиженности все три варианта показались неверными. Линч, конечно, сразу отпадал, пусть даже он и русский. «Потому что это режиссёр». Суд присяжных тоже что-то не то… «Это в Америке такая муть». А народный суд сердце никак не принимало, так как он шёл в разрез с Сонечкиным вкусом. Где, где, а в народе только один суд — злорадный и немилосердный. «Хотя… у нас всё народное, блин». И Сонечка неохотно выбрала второй вариант.

— Народный? Интересно! Так-так… А кто же, по-вашему, сию реформу нам учудил? Какой же царь?

— Царь?..

— Не царь? Был такой в России царь — Александр Второй — не он ли?

Сонечка, засомневавшись, промолчала.

— Нет? Значит, всё-таки не царь? А кто же? Быть может, Ленин? Как вам кажется?

Сонечке показалось, что и не Ленин. Про Ленина революцию проходили, а не народный суд.

— Ну что же вы молчите? — развеселился профессор. — Уж не Владимир ли Владимирович Путин?

«Неповоротливое и обидное» проскреблось по горлу вверх и выступило на глазах мутными и вязкими слезами. И ещё горькими. Очень горькими. Потому что профессор тоже сразу проникся и загрустил.

— Ну… не плачьте, не плачьте. Суд он и суд. И всё-таки реформа-то 1864 года при царе, конечно, была, сударыня, Александре Втором… А заключалась она в том, что старый — несправедливый, как вы выразились, — сословный суд упразднили и ввели суд присяжных, мировой суд и адвокатуру… У вас папа случайно не адвокат?

— Нет, он… заведующий складом…

— Заведующий складом? — оживился профессор. — Так, может быть, вам папа поможет со всей этой вашей… историей?

— Не знаю…

— Поможет-поможет. Я знаю! Не переживайте. Приходите завтра. И… следующего там позовите!

Сонечка, ноготками мизинцев смахнув слёзы, с чувством выполненного долга на сегодня направилась к двери.

— До завтра, Вениамин Иосифович. Спасибо.

— Иосиф Вениаминович. Пока не за что. До завтра, сударыня.

На следующий день Сонечка подготовилась очень тщательно. Во-первых, вложила в зачётку папину «помощь» в виде дивно пахнущего мамиными духами белого конвертика. Во-вторых, надела коротенькую юбочку аспидно-синего цвета, а под неё лёгкий элегантный пиджачок, а под него изумительную деловую сорочку со всякими головоморочками, и в качестве фундамента всем этим делам, а больше стройным и дерзким ножкам, извлекла из глубин обувной полочки серьёзные, но изысканные туфельки с высоким острым каблучком. Однако «дерзителем и стройнителем» ножек всё-таки оставалась аспидно-синяя юбочка, еле закрывающая небесно-голубенькие трусики (да, на всякий случай под цвет), но и закрывая, всегда подразумевающая их пусть неаккуратную, но невинную близость. А что? Чувственно. Броско. Сексуально.

В течение получаса Сонечка превратилась в настоящего аспида и хищнически отправилась к маленькому кругленькому добрячку получать зачёт. Профессор встретил Сонечку весьма благожелательно и, протянув ей зачётку со своим автографом (сперва невозмутимо удержав папину «помощь» с мамиными духами), благожелательно же отпустил. Так что всё оставшееся время в университете ей оставалось лишь наслаждаться своим успехом. Благо, аспидно-синяя юбочка безотказно действовала на одногруппников мужского пола, из-за чего наслаждаться было вдвойне приятнее. И Сонечка, конечно же, наслаждалась.

А что? Сегодня можно, следующий зачёт только завтра. «Завтра» же казалось отчего-то невероятно далёким. Поэтому, понаслаждавшись в университете, Сонечка решила продолжить наслаждение и в вечернее время — в компании Эдика, который был тоже безумно рад великолепной аспидно-синей юбочке ввиду неаккуратной, но невинной близости трусиков.

Сонечка в глубине «трусиковой» души, кажется, тоже была этому рада. Радостная, она заявилась домой часов в одиннадцать.

— Ну? — оторвавшись от кружки с чаем, спросил папа.

— Поставил, что ли… этот твой Ёся? — оторвавшись от кастрюли с супом, спросила мама.

— Поставил, — уже не так радостно ответила Сонечка, потому что «завтра» следующего зачёта отчего-то больше не казалось невероятно далёким.

— Взял? — помешивая чай ложкой, спросил папа.

— А то не взял! Ёся ли не возьмёт? — помешивая суп половником, ответила ему мама.

И они оба потеряли к Сонечке всякий интерес, чем она тут же и воспользовалась, исчезнув в своей комнате. Разделавшись с третьей попытки с русской историей, ей, вероятнее всего, теперь необходимо было с благоразумием засесть за русскую же литературу, но… как же надоели все эти «Гоголи-моголи». «Понапишут всяких „Идиотов“, а ты потом учи: „Белинский то, Герцен сё, а главное — Добролюбов!“ Фи, противно!». Ну, если уж не учить, то хотя бы шпоры из инета скачать ей, конечно, надо было… но она поленилась. «Да ну, там сейчас опять со всех сторон: „Привет. Как дела?“ Фи, надоело!» В общем, она ограничилась тем, что прочитала вопросы и позвонила знакомой старшекурснице, навела справки про дядечку-литератора. Старшекурсница обнадёжила: «Ой, он так девочек любит! В основном, к парням придирался». Сонечка сразу успокоилась и смертельно захотела спать.

Она с усердием приняла душ, скинув небесно-голубенькие трусики, ещё хранившие тепло Эдиковых ласк, в грязное бельё и, чистая-чистая, обрамлённая релаксирующим действием тёплой воды, мгновенно заснула.

Ей долго снилось, что она на каком-то неописуемо красивом, переливающемся разными цветами и ароматами лугу, что её там ждёт некто очень для неё знакомый и чрезвычайно нужный, и что она опаздывает к нему. И что — чтобы ей не опоздать — у неё есть как бы крылья. Да-да, такие… вроде небесно-голубенькие… И что она сама как бы бабочка. Иногда. Потому что цветочки всегда были разного размера. Иногда просто огромного. Тогда Сонечка была бабочкой. А иногда обыкновенного. Тогда Сонечка бабочкой не была. Она легкомысленно много уделяла времени этим цветочкам и продолжала опаздывать ещё больше.

А очень знакомый и чрезвычайно нужный где-то терпеливо ждал. Но терпение его — Сонечка это ощущала с нарастающей остротой и страдала, испытывала тягостное чувство вины — омрачалось вопиющим Сонечкиным легкомыслием. Она же ничего не могла с собой поделать — глаза её разбегались при виде многообразия цветочков, и ей трудно было пропустить хотя бы одну грациозно склоняющуюся головку на этом лугу.

А луг казался таким огромным-огромным, и его огромность заставляла Сонечку с одной стороны печалиться, а с другой — соблазняться. Печалиться — потому что некто совершенно точно находился далеко в конце луга, а соблазняться — потому что её сердце хотело насытиться всеми цветочками.

Сонечка, бессмысленно кружа, совершенно выбилась из сил, и вдруг солнце померкло. Всё вокруг обернулось в тёмные тона. Запахи стали резкими, а сама красота превратилась в какую-то пугающую бездонность. Но некто всё ещё ждал.

Сонечка хотела было полететь к нему, но страх не позволил ей сделать это. Она хотела было успокоить себя и перестать бояться, но бессилие не позволило ей сделать это. Всё же взяв себя в руки, хотела набраться сил перед рывком, но тут пришли холодный рассудок и сомнение и не позволили ей сделать это.

Сомнение сказало: «Зачем тебе лететь?». Сонечка ответила: «Там меня ждёт некто». «Кто?» — скептически спросило сомнение. «Кто-то очень знакомый мне и чрезвычайно нужный», — ответила Сонечка. «Прямо уж такой нужный? Прямо уж такой знакомый?» — засомневалось сомнение, и Сонечка засомневалась вместе с ним. А холодный рассудок важно и исчерпывающе произнёс: «У тебя есть этот один цветок. Зачем тебе куда-то лететь? Да, он немного почернел. Но и крылья у тебя почернели. Останься здесь, не меняй то, что ты трогаешь руками, на то, что никак потрогать нельзя. Посмотри на эту бездонность. Где же красота? („Что, разве была красота?“ — усмехнулось при этом сомнение) Красота в бездонности. Так что не искушай бездонность и не лишай себя хотя бы этого одного почерневшего цветка».

Сонечка посмотрела на свои почерневшие крылья и согласилась с холодным рассудком. Она огляделась и увидела в конце цветка деревянную дверь. Дверь распахнулась, и на пороге возник профессор Иосиф Вениаминович.

— А вам, сударыня, особое приглашение надо? У меня мало времени! — с негодованием прокричал он и исчез в темноте дверного проёма.

Сонечка последовала за ним и оказалась в университетской аудитории. За партами сидели «ненормальные» студенты, а на «галёрке» распивала пивко неприятно знакомая троица Сонечкиных бывших одноклассников.

Иосиф Вениаминович стоял возле доски.

— Вот сюда пройдите, сударыня, чтобы вас лучше видели.

При ярком свете аудитории Сонечка заметила, что на ней та самая аспидно-синяя юбочка со всеми вытекающими — пиджачком, сорочкой и туфельками. Ей стало как-то нехорошо. Что-то ей это всё напомнило. Но она решила не подавать виду и беззаботно подошла к доске.

— Я же говорил, что мы найдём тебя! — пропищал с галёрки первый из троицы.

— Цок! цок! — загоготал второй и суетливо продемонстрировал свой «орган».

— Твои каблучки снова привели нас к тебе, — пробасил третий.

— Тише там! — прикрикнул на них Иосиф Вениаминович и улыбнулся Сонечке. — Ну что же, вот и попали вы на суд!

— На суд?

— На суд, сударыня. А что вас удивляет? Суд — это такое дело… наживное. Всегда кого-нибудь судят. Сегодня и вы вот сподобились. Вот ваш любимый народный суд.

— Но я ничего не сделала! — запротестовала Сонечка.

— Так и ничего? — засомневался Иосиф Вениаминович.

— Ври! — пискляво заржал первый.

— Цок! цок! — захлёбываясь гоготал второй, размахивая своим «органом».

— А я было подумал, что ты нас, Соня, отпустила, — басовито усмехнулся третий.

— Так, тишина в суде! — снова утихомирил их Иосиф Вениаминович. — Ну что же, в соответствии с регламентом приступим.

Он одним ловким движением задрал Сонечкину аспидно-синюю юбочку, так что она оказалась у неё на животе, попутно скомкав лёгкий пиджачок. Сонечка всем своим естеством возмутилась от такого хамства, но поправлять не стала — всё-таки это суд! — ей казалось, что своим хладнокровным возмущением она отведёт от себя все несправедливые обвинения. И потом она же в небесно-голубеньких трусиках — безупречных хоть по виду, хоть по цвету, хоть по стилю. Их вина лишь в неаккуратной близости. И потому они, по сути, невинны.

— Вот вам и суды! — наклонившись, прокряхтел Иосиф Вениаминович. — Туды и сюды!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 628