электронная
40
печатная A5
305
16+
Добудь Победу, солдат!

Бесплатный фрагмент - Добудь Победу, солдат!

Часть 2

Объем:
104 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4498-2850-7
электронная
от 40
печатная A5
от 305

Добудь победу, солдат!

Часть 2
Невель

Глава 1

Ей всегда везло, и если кто-то стал бы возражать против такого утверждения, она не стала бы спорить, а просто привела бы факты своей биографии. А факты, как известно, вещь упрямая. Так же как и она, Ольга Максименко. И ее ранение, три операции и шесть месяцев в госпиталях не в счет, это просто сопутствующие обстоятельства, без них никак не обойтись.

Первую неделю после ранения Ольга помнила смутно, потому что все время была в забытье, только знала, что Нина Гордеева все время была рядом. Потребовалась повторная операция и ее перевели в куйбышевский госпиталь и Наденька сначала была с ней, потому что Нина записала ее под фамилией Ольги. Все так и считали, что это ее дочь и госпитальное начальство первое время закрывало на это глаза, но в начале марта у нее неожиданно началось воспаление, и анализы показали, что дело серьезное. Ее вызвали к главврачу и тот, перелистывая ее историю болезни, и сказав, что анализы очень плохие и требуется срочная операция, неожиданно спросил:

— Она ведь не дочь вам, Максименко? Признайтесь!

Ольга растерялась и не нашлась сразу, что ответить, только сказала, что у Нади ее фамилия.

— Это надо еще проверить, какая у нее фамилия! Дело пахнет подделкой документов… а время военное, — сказал главврач. — А скажите-ка мне Максименко, как вы умудрились родить ребенка и остаться девушкой? — и он постучал пальцем по ее истории болезни.

Ольга вкратце рассказала историю девочки, и главврач смягчился и сказал, что он все понимает, но здесь военный госпиталь, и гражданским лицам тут не место, тем более это ребенок. Поэтому придется девочку определить в интернат, на время, потом можно будет забрать ее.

Зима, проведенная в госпитале, тогда казалась Ольге бесконечной, и весна тоже тянулась мучительно долго, а теперь этот промежуток времени вспоминался, как один день, наверное, потому, что те дни были похожи друг на друга, как близнецы. В конце мая она окончательно поправилась, и ее выписали, но признали ограниченно годной к строевой службе и направили в Управление связи Московского военного округа. В январе сорок третьего в армии была введена новая форма, и Ольга не сразу привыкла к погонам на плечах, на которых были две сержантские лычки.

Еще зимой, в куйбышевском госпитале, как только ей стало лучше, она стала искать свою группу, послала несколько запросов в разные инстанции, но получила ответ только на один, в котором сообщалось, что капитан Студеникин выбыл из 124-й бригады. Все равно найду, решила Ольга, все равно мне повезет, сейчас другая задача — пройти медицинскую комиссию и добиться направления в действующую армию. Она себя прекрасно чувствовала и стала делать пробежки по утрам и дома делала гимнастические упражнения. Но если приходилось долго находиться на ногах, то начинались сильные рези в низу живота, но она скрывала это от мамы, и убедила себя в том, что это пройдет, да и не имеет это значения на войне. В конце июля она прошла еще одну комиссию и ее признали здоровой и направили на курсы переподготовки, и это была победа, и, конечно везение.

В середине сентября было еще по-летнему тепло, и Ольга после занятий решила не торопиться домой. Она свернула к своей школе и постояла немного у ворот, но войти не решилась. Наверное, из-за того, что и школа и выпускной бал остались в другой жизни, а, может быть, потому что вспомнила, что из мальчишек ее класса никого не осталось в живых и девчонки все были в армии, и, слава богу, пока все живы. Она заторопилась домой, где ее ждали Надя и мама. Девочка все никак не могла привыкнуть к строгому нраву Любови Николаевны, и оживлялась только, когда Ольга была дома.

Все получится, думала Ольга, поднимаясь по лестнице, не может не повезти. Сегодня после занятий она зашла к начальнику курсов, подполковнику Снеткову, и тот вначале встретил ее холодно, но, увидев медаль «За оборону Сталинграда» на ее гимнастерке, потеплел, и когда узнал, по какому вопросу пришла девушка, обещал помочь. Боевой офицер, потерявший ногу при обороне Москвы, он прекрасно понимал ее желание служить со своими товарищами. Попробую помочь, сказал он вначале, но потом, прощаясь, обещал твердо:

— Найду, не беспокойся. Не иголка в сене. У меня товарищ в Управлении кадров служит, тоже калека, — горько усмехнулся подполковник и похлопал рукой по протезу, — он для меня постарается, разыщет.

Любовь Николаевна сразу усадила Ольгу за стол, она все никак не могла нарадоваться возвращению дочери, все время старалась покормить чем-то вкусным ее и Наденьку, и для этого втайне выменивала или продавала на рынке вещи, свои и покойного мужа.

— Ну, как твоя учеба? — спросила Любовь Николаевна, имея в виду занятия на курсах переподготовки, и Ольга ответила, что скоро экзамен, после чего будет распределение, и надо что-то предпринять, чтобы попасть в свою часть, то есть в часть, где теперь служит ее разведгруппа. Любовь Николаевна думала как раз об обратном и надеялась, что дочь, в связи с ранением, оставят служить в Москве, или, в крайнем случае, где-нибудь в тылу.

Они сели пить чай и Любовь Николаевна выложила в вазу припасенные конфеты и пододвинула Наденьке, а на удивленный возглас Ольги ответила, что получила их по карточке.

— Ну, что, Нина твоя не нашлась? Ответа так и нет?

— Нет. Ты помнишь тетю Нину? — спросила Ольга девочку, и Надя кивнула в ответ, и приставила сложенные трубочкой руки к глазам.

— Да, и Камала помнишь?

— Кто это? Имя не русское… — мать сразу почувствовала, как изменилось настроение дочери, а Ольга пояснила:

— Мой командир. У него был бинокль, и он давал Наденьке смотреть в него. А дядю Колю помнишь, с такими пышными усами? Конечно, она их всех помнит!

Она не помнила, как все произошло в тот день, только было очень холодно лежать на снегу и чьи-то голоса. Желтый свет лампы в операционной прямо в глаза. Лимонно-желтое вино. Багрово-желтые вспышки разрывов. Черный дым и серое, пустое небо. И тебе захочется побыть одной. Никогда мне не захочется побыть одной. У тебя руки холодные…

Глава 2

В тот день она пришла домой, окончательно уверенная в успехе, и все завертелось после этого, и последняя декада сентября пролетела, как один миг. Ольга успешно сдала экзамен, для нее оказалось не сложным освоить новые радиостанции и немецкий «Телефункен», и новые методы шифрования. Когда ее вызвали к начальнику курсов, она поняла, что все решилось как нельзя лучше, и когда подполковник Снетков сообщил ей, что капитан Студеникин нашелся, то не удивилась, потому что, если началось везение, то будет везти до конца. И когда она спросила, можно ли сделать так, чтобы ее направили именно в ту часть, где обнаружился капитан Студеникин, Снетков пообещал, что сделает все возможное, что в его силах.

Окончательно Ольга успокоилась, когда получила назначение и командировочное удостоверение, предписывающее в двухдневный срок явиться к месту службы, в 47-ю стрелковую дивизию, которая дислоцировалась в Псковской области. Она отоварила свой продовольственный аттестат и оставила продукты маме, не слушая никаких возражений, попросила только что-нибудь испечь в дорогу. Половину следующего дня они провели на рынке в поисках плиточного азербайджанского чая для Николая Парфеныча, но нашли только грузинский, и, несмотря на дороговизну, Ольга купила сразу шесть плиток. Так, в хлопотах, пролетел последний день и вечером, собрав и уложив пожитки в вещмешок, они с мамой присели отдохнуть в гостиной, и тут только вспомнили о Наденьке, которая не докучала им в тот вечер, и тихо сидела в уголке дивана. Любовь Николаевна вышла на кухню, чтобы накрыть на стол и покормить дочь перед дальней дорогой, потому что поезд отправлялся поздно вечером, и оказалось, что о многом не успели поговорить. Когда она вошла в комнату и позвала к столу, Ольга взяла девочку на руки и сказала:

— Что ты хмуришься, Наденька? Не расстраивайся, я скоро вернусь!

Надя обняла ее крепко за шею и вдруг закричала пронзительно — Не пущу! — и Ольга почувствовала, как детские зубы впились в ее плечо, и охнула от боли. Любовь Николаевна подбежала, чтобы успокоить ребенка, но не знала, как это сделать, а девочка билась в истерике в руках дочери и кричала:

— Не пущу! Мама! Не пущу!

Ольга оторвала Надю от себя, уложила с трудом на диван и крикнула:

— Валерьянку! Скорей! — и мама ее бросилась на кухню. Вдвоем они влили лекарство девочке в рот, а она все вырывалась, но вскоре успокоилась и даже перестала плакать. Любовь Николаевна, уже не сдерживая слез, накапала и себе настойки, выпила и прошептала:

— Господи, в чем же провинились люди русские, что беда такая на нашу землю обрушилась? Боже, где ж справедливость твоя?

Вдруг Ольга взглянула на Любовь Николаевну и воскликнула радостно:

— Мама, она заговорила! Это же чудо! Девочка моя, — говорила она, прижимая Надю к себе, — ты заговорила! Ты опять говоришь!

— Я хочу с тобой! — тихо сказала Надя — Возьми меня с собой!

— Детям нельзя на войну! — сказала Любовь Николаевна как можно ласковее. — Ты же знаешь.

— Можно! — ответила Надя. — Я уже была на войне! Я умею воевать!

Потом они долго сидели за столом, пили чай и говорили о многом, об отце, о будущей мирной жизни, и о том, что Наде нужно оформить документы и как это лучше сделать. Единственный родной человек покидал ее, и как все дети в самой безнадежной ситуации, девочка опять просила:

— Возьми меня с собой, Оля!

— Оля скоро вернется! — сказала Любовь Николаевна. — Война скоро кончится, и Оля вернется! А тебе нужно готовиться к школе, на будущий год как раз время подойдет. Ты кем хочешь стать, Наденька, когда вырастешь?

— Я хочу стать миной! — неожиданно ответила малышка.

— Почему миной? Какой такой миной? — не поняла женщина.

— Большой миной! С крыльями!

— И что ты будешь делать, если станешь миной?

— Я полечу и увижу где много немцев. Упаду и взорвусь, и убью много немцев!

— Батюшки-свет! — изумилась Любовь Николаевна. — Будь она проклята, эта война! И трижды будь проклят этот Гитлер!

Глава 3

Капитан Студеникин нервно постукивал пальцами по столу и поглядывал в окно, где старуха, хозяйка дома, доила козу, привязанную к старой, засохшей яблоне. Коза мотала головой, натягивая веревку, и старуха шлепала ее рукой по спине, и эта картина мешала капитану сосредоточиться, а подумать было о чем.

Сведения о расположении артиллерии противника, принесенные группой из последнего поиска, не совпали с данными воздушной разведки, и армейское начальство требовало объяснений и уточнений. Кто их проверял, твоих разведчиков, капитан? Отсиделись, небось, в каком ни будь овраге, и нарисовали данные! — сказал начальник оперативного отдела с усмешкой. Такое обвинение оскорбило Студеникина, и вечером он вернулся злой и устроил разнос разведчикам, о чем теперь искренне сожалел. Он не мог не доверять старшине Арбенову, и не сомневался в точности сведений, принесенных его группой из последнего поиска, но эти данные отличались от данных воздушной разведки, и объяснения этому факту не было.

Эта процедура дойки упрямой козы, которую он наблюдал из окна, вдруг странным образом успокоила его. Процедура дойки или процесс доения, как будет правильней, задумался капитан и решил, что, наверное, оба варианта правильны.

Прежде чем идти к начальству на доклад, надо все хорошенько обдумать. Да, надо сначала посоветоваться со старшиной Арбеновым, решил капитан, может быть, он что-то вспомнит, мог же он ошибиться, например, в определении координат.

Он одел китель и оглядел себя в старом, помутневшем зеркале и остался доволен своим видом. Ему нравилась форма нового образца, которую ввели в январе сорок третьего, потому что китель своим кроем скрадывал полноту, и погоны с четырьмя капитанскими звездочками придавали его нескладной фигуре вполне военный вид.

Подойдя к дощатому сараю на окраине деревни Лоскатухино, где расположились разведчики, Студеникин не стал заходить и, окликнув пробегавшего мимо Саватеева, велел позвать старшину, и тот, прежде чем уйти, спросил:

— Товарищ капитан, а где же тот немецкий портфель, что мы вам подарили? Не понравился?

— Понравился, не понравился, не твое дело, дорогуша! Зови старшину!

Портфель, который разведчики две недели назад принесли из поиска был хороший, солидный, просто замечательный портфель с множеством отделений. Студеникин переложил в него свои документы, но, торопясь куда-нибудь, по привычке хватал старенький, потерявший первоначальный цвет, портфель и через три дня избавился от подарка, передарив его начштаба.

Этот потертый портфель, купленный на первую учительскую зарплату в тридцать третьем году, был его талисманом. Он не любил вспоминать свою учебу в педагогическом институте, куда поступил случайно, и работа в школе не заладилась с самого начала. Дети не слушались, дисциплину наладить ему не удавалось, и каждый урок превращался в пытку. Детьми невозможно командовать, решил он, взрослые ведут себя по-другому. Он еле вытерпел год и, поразмыслив, решил пойти в армию. В армии положено соблюдать субординацию и командовать солдатами не составит труда, да и военная форма придает людям солидности. Он знал, что жена и теща называют его за глаза рохлей, и ему хотелось доказать им, что он чего-то стоит. Но командовать солдатами оказалось также сложно, как и детьми.

Портфель поначалу пылился дома на антресолях, но через год его перевели на штабную работу в Белорусский военный округ, и он без сожаления оставил жену, и с тех пор портфель всегда был при нем. Это был самый обычный портфель, и когда он поизносился, Студеникин даже хотел купить новый, но не успел — началась война. В июне сорок первого, когда прямым попаданием бомбы разнесло их машину, и они с водителем едва успели выскочить и упасть на землю, портфель с документами странным образом уцелел. Тогда капитан решил, что до тех пор, пока этот портфель цел, то и с ним ничего не случится, и жизнь подтвердила это правило. Уже осень сорок третьего, а портфель цел, хотя изрядно поистрепался, и ручка постоянно обрывается, и сам Студеникин жив и невредим. Да, и эти ребята, которых старшина Арбенов сколотил в группу в первый день войны, тоже все в живы, и, может быть, это как-то взаимосвязано.

Они с Арбеновым отошли за сарай и присели на почерневшую от времени колоду, чтобы обсудить волновавший капитана вопрос. Да, согласился со старшиной капитан, я и сам знаю, что надо отстаивать свою точку зрения, но как обосновать свои выводы? Начальству нужны факты, а где их взять? Наши сведения и данные воздушной разведки разнятся, как небо и земля. Надо уточнить сведения. Придется идти в поиск.

— Мы вернулись три дня назад, — сказал старшина, — повторный поиск ничего не даст, потому что результат будет тот же, и если они не верят нам, пусть армейская разведка перепроверит.

— Я не могу с таким предложением выходить к начальству, сказал Студеникин, меня просто расстреляют за… ну ты сам знаешь, за что.

Старшина в задумчивости потер рукой подбородок, и капитан, решив, что в поиск они все-таки пойдут — никуда не денутся, если будет приказ, спросил неожиданно:

— Как ты думаешь, Камал, процедура дойки или процесс доения, — какой вариант правильный? — увидев недоумение в глазах Арбенова, он пояснил, — понимаешь, баба эта, хозяйка, утром козу доила, ну, я и задумался…

— Оба варианта правильные! — сказал старшина, — оба варианта, товарищ капитан! Как и в нашем случае!

— Не понял, при чем тут наш случай?

— А при том, Андрей Анатольевич, что воздушная разведка проводилась на второй день после нашего возвращения, правильно? За это время немцы просто перебросили арт-батареи, сменили позиции. Вот вам и разгадка!

— Черт! — воскликнул капитан, вскакивая, — похоже, так и есть! Только не поверят нам, а меня обвинят в саботаже и невыполнении приказа.

— Если они не верят нам, то нужно добиться, чтобы еще раз провели аэрофотосъемку, — сказал Арбенов, — и только после этого идти в поиск. Только после этого сделать сравнение данных. Тогда все вопросы отпадут. Логично?

— Логично, — согласился Студеникин, — так мы и сделаем. Только как его, начальство, убедить? И почему немцы опять сменили позиции, мы не успеваем фиксировать их перемещения?

— Вы же знаете, что готовится наступление?

— Я-то знаю, и ты знаешь, а другие знать не должны! Но немцы-то откуда могут знать?

— Вся дивизия только об этом и говорит. А немецкая разведка тоже даром хлеб не ест, товарищ капитан, так что они тоже готовятся. Это козе понятно!

— Да, коза… — задумчиво сказал Студеникин, щурясь, — хорошая коза, умная! Процедура дойки, а, старшина!

— Да, Андрей Анатольевич, — вспомнил вдруг Арбенов, — как с Саватеевым решим? Может быть, отпустите на два дня? Все-таки, двести километров до дома, даже суток хватит.

— Нет, — сказал Студеникин, — перед наступлением никак не могу. Неизвестно, как начальство отреагирует на наши выводы. А вдруг прикажут перепроверить данные, а у нас людей нет, пополнение так и не дали! Давай сделаем так, я после обеда в штаб армии на доклад поеду, пусть твой Саватеев соберет посылку, заберем с собой. Пока буду решать свои дела, ты найдешь какую-нибудь попутку и передашь в его деревню. Это все, что я могу сделать.

— А почему я? — удивился Арбенов.

— Со мной поедешь, мало ли какие вопросы у начальства возникнут. Что, мне одному отдуваться? А ты умеешь объяснить так… ну, коротко и ясно.

— Спасибо, Андрей Анатольевич!

— Да ладно, какое там спасибо… что ж я, не советский человек.

— Товарищ капитан, — спросил старшина, — что насчет радиста?

— Решим вопрос с радистом, в штабе армии поставим вопрос и решим.

Глава 4

Санька возвращался от штаба через поле, по едва набитой машинами колее. Настроение у Саньки было отличное, вернее даже, он был счастлив. Не беда, что не удалось повидать родных, но весточка от него и посылка с продуктами — это уже хорошо. Отступая, немцы сожгли его деревню и теперь его семья — мать и младшие сестры ютились в землянке, но это ничего, думал Санька, главное, что все они живы.

Деревня была уже близко, как вдруг Санька увидел, что по полю наперерез ему идет кто-то, девушка, судя по походке, и показалась она знакомой, и он побежал к ней, еще не веря своей догадке. Она повернула голову, заслышав его шаги, и Санька ахнул от удивления, ударил ладонями по коленям и закричал:

— Ольга! Не может быть! Не может быть!

Они обнялись, а он все повторял одно и то же, потом спросил: — Ты как тут оказалась? Прибыла по месту службы, а как наши, да все живы, ты как тут оказалась, да я ж тебе говорю, как же ты нашла нас, и мы тебя искали. Ольга сказала, что ей, наверное, нужно сначала в штаб, доложить и оформиться, и Санька сразу отмел такой вариант. Да какой штаб! — сказал он — подождет твой штаб, никуда не денется! Все равно наш начальник в отъезде и вернется только вечером. Сначала в группу, ребята обрадуются, не сказать словами. Он хотел бежать вперед, чтобы сообщить новость, но Ольга остановила его, и они решили, что войдут вместе.

Сарай, построенный когда-то бригадой строителей шабашников, был метров семи в длину и три в ширину и глина, которой он был обмазан, местами обвалилась и видна была дранка, которой он был обшит снаружи. Изнутри стены были дощатые, и в тех местах, где снаружи отстала обмазка, светились щели и в некоторых местах были дырки от пуль, в которые после полудня солнце било яркими, узкими лучами. Слева от двери был устроен дощатый настил, на котором спали разведчики, посередине у стены стол из струганных досок и две лавки по его обеим сторонам. Дальше стояла печка-буржуйка и за ней перегородка, за которой было место командира.

Санька распахнул перед Ольгой дверь, и когда она вошла, Чердынский, стоявший у двери, отступил назад и покачал головой — не верю! Они обнялись коротко, и Ольга подошла к Николаю Парфенычу, вставшему из-за стола, отметив, что совсем он не старый, ведь младше ее отца, и они обнялись крепко, и сержант только и смог сказать удивленно:

— Ну, ты, даешь, девонька!

Ольга достала из вещмешка сверток с плиточным чаем, и сержант, растроганный подарком, обнял ее еще раз, приговаривая:

— Ну, уважила, девонька! Ну, уважила, так уважила!

Посыпались вопросы и она, не успевая отвечать, смеялась и снова обнимала то одного, то другого. На настиле сидел незнакомый ей солдат, кавказец по наружности, и он кивнул ей и сказал — Георгий, и она решила, что познакомится с ним позже. Когда все немного успокоились и уселись за стол, она спросила:

— А где Камал? — и Санька тут же подхватился, я сейчас, сказал он, вспомнил, что командир в отъезде, и удивился тому, что Чердынский вдруг одернул его со злостью:

— Никуда не денется, придет твой командир!

И опять ее спрашивали, и Ольга отвечала что-то, и все смеялись над Санькой, когда он спросил, видела ли она Сталина? А он обиделся, потому что ему было непонятно, как можно быть в Москве и не увидеть Сталина, но все равно он был счастлив, потому что это он встретил Ольгу первым и привел ее сюда.

Она спросила, куда положить вещи и Загвоздин показал на перегородку. Она взяла свой вещмешок и, отодвинув плащ-палатку, которой был завешен вход, вошла в каморку. На стене над топчаном висели на гвоздях бинокль, автомат и кожаная сумка-планшет, и рядом с изголовьем был прибитый к стене небольшой столик с укосиной вместо ножек, и на нем стопка книг и свечной огарок в консервной банке и самодельная зажигалка. Вот здесь и живет мой… командир, читает ночью или думает о чем-то, а свечка почти вся сгорела и сумка совсем протерлась на углах.

Вот я и дома. Здесь другая природа, леса и поля кругом, и озера, а там, в Сталинграде, все было другое. Из НП в школе видна была бескрайняя, серо-желтая степь, и весь, как на ладони, истерзанный бомбами гороховский пятачок, искореженные громады Сталинградского тракторного завода, и берег Волги, по которой плывет сбитый в грязные комки снег, серые льдинки, облепленные шугой и мертвые тела, свои и чужие.

Глава 5

Они вернулись в дивизию около восьми часов вечера и сразу поехали на квартиру Студеникина, и он приговаривал всю дорогу:

— Вот тебе и задание, как снег на голову! Как обухом! А, старшина, мы с тобой планируем, а тут, раз — и обухом!

Дверь в дом была не заперта и они, пройдя через темные сени, вошли в комнату и капитан зажег большую керосиновую лампу. Надо подкрепиться и все обмозговать, сказал он, открой тушенку, а я нарежу хлеб и лук, я люблю, когда лук нарезан толстыми кольцами, и где-то у меня оставалась водочка. Черт бы побрал этих штабистов, у них семь пядей на неделе, или где там еще.

— Ладно, — сказал Студеникин, когда они выпили и он, щурясь от удовольствия, макнул толстое, чуть зеленоватое кольцо лука в деревянную чашку с солью, — наступление, контрнаступление, это не наше дело. Этим пусть высшее командование занимается. Но откуда им известно о прибытии этого представителя немецкого генштаба?

— У контрразведки свои каналы и нас это не касается!

— Согласен, вопрос поставлен неправильно. Если это такая важная птица, и с таким важным поручением, то, естественно предположить, что и секретность должна быть особая. Я к тому, что, может быть это дезинформация, а, старшина?

— Деза это, или не деза, мы с вами проверить никак не можем. Получен приказ и нам придется его выполнять!

Действительно, подумал Студеникин, чего это я, там головы поумнее наших, в детали всей операции нас посвящать не будут, но разобраться-то надо. Или не надо? Надо, надо спорить и рассуждать, иначе результата не будет.

— Хорошо! — согласился капитан. — Допустим, мы возьмем этого… делегата, дальше что? Дальше нашему командованию становится известен план наступления противника. И что сделает противник? Поменяет план, в крайнем случае, дату наступления! Хотя, ты прав, нас это не касается. Ты закуривай, — разрешил Студеникин и продолжил, — Главное-то в следующем! Делегат, как мы его назвали, прибывает третьего октября, предположительно, конечно, но с большой долей вероятности, то есть послезавтра. Мы должны определить наиболее вероятный маршрут от аэродрома до штаба. Кстати, обеспечением безопасности у них занимается «Абвергрупп-104», а не своя служба охраны, а это о многом говорит!

Студеникин достал из портфеля карту и разостлал ее на столе, отодвинув остатки ужина, и обвел красным карандашом аэродром в тылу немецкой обороны и штаб.

— Видишь, от точки А до точки Б только два пути — вокруг этого озера Урицкое или через мост, через этот перешеек между озером и болотом. Это тоже озеро, но оно почти все заболочено.

— Понятно, — сказал Арбенов, задумчиво потирая подбородок, — и где нам определили место засады?

— В том-то и дело, что не определили! — воскликнул капитан, — мы должны определить место засады сами, а их спецы в штабе сравнят со своими, и если будут совпадения, то эта точка и будет наиболее перспективной. И в этой точке, конечно, будет засада контрразведки.

— Ничего не поделаешь, товарищ капитан, — сказал Арбенов. — Тут уж ничего не поделаешь. Но я не вижу проблемы, если они возьмут на себя наиболее перспективное место, то это нам только на руку.

— Как так? — удивился капитан, — мы прокукуем в засаде, а они ордена на грудь!

— Пусть заберут все ордена, — сказал Арбенов, — дело ведь не в этом. Если «Делегата» возьмет контрразведка, мы просто вернемся. Задачу свою мы выполним, прикроем второй вариант, но зато все вернемся. И еще одно — самое важное!

Студеникин молчал и смотрел удивленно, и Арбенов стал объяснять ход своих рассуждений. Надо поставить себя на место немцев, сказал старшина, и тогда все станет ясно. Мост — идеальное место для засады, хотя подойти к нему трудно, но если удастся, то лучше места не найти. Сюда идет шоссейная дорога от аэродрома и от моста полтора километра до штаба в Большой Буднице. Вокруг озера путь длиннее, но безопасней — поворот от линии фронта в полукилометре, а значит, там обеспечить безопасность легче, можно подключить войсковые части. Они поставят себя на наше место и придут к выводу, что через мост безопаснее. Обозначат активность в районе поворота, у озера, а у контрразведки, наверняка, там есть наблюдатели. Засада будет там, так будут считать немцы, и повезут делегата через мост, а вокруг озера пустят фальш-колонну.

— То есть, повезут его через нас! — сказал Студеникин, — и если ты правильно рассуждаешь, мы поставим засаду в самом перспективном месте. — Капитан довольно потер руки. — Прекрасно! Это же здорово, Камал! Может быть, наконец-то, мне дадут звание майора!

— Странное это дело, Андрей Анатольевич, — сказал старшина, — такое ощущение, что нас втягивают в какую-то игру. А правил мы не знаем.

— Контрразведка не может этого не учитывать. Это их работа, это их специфика. Игра. Если они в нее не вступят, противник поймет, что его замысел разгадан, и затеет новую игру. Тогда опять придется гадать на кофейной гуще.

— Все это так… — Камал снова закурил и произнес задумчиво, — этот делегат, как вы его назвали, если он — подсадная утка, то немцы дадут нам его взять и уйти с ним. Так? Зачем эта подстава, не наше дело, это дело контрразведки. Но работать-то нам, и нам надо думать, как сделать все аккуратно. А если это не подстава? Тогда взять его будет почти невозможно, а уж уйти с ним нам точно не дадут. Семь километров от линии фронта.

— В том-то и дело! — капитан взял в руки карту. — Что за край такой, болото на болоте, да озеро на озере! Давай выпьем, и давай думать.

— Мост, самая вероятная точка.

— Но есть еще аэродром! — сказал Студеникин. — Делегата можно взять при пересадке в автомобиль, или при выезде из аэродрома, такой вариант тоже рассматривается.

— Не дай бог, если нас бросят туда. Кроме трупов ничего это не даст.

— Ну что, тогда определяем место засады у моста, так? А уж какую точку нам определят, это контрразведка армии будет решать.

— Да. Надо только продумать пути отхода. Очень уж не хочется остаться гнить в болоте. Надо связаться с партизанами, Андрей Анатольевич! Они знают местность и могут дать проводника.

— Сделаем, раз надо. Тогда решено, делаем заявку на мост?

— Конечно, мост, товарищ капитан. Если дадут другую точку, отсиживаться все равно не придется, везде будет жарко. Да-а, кажется, каша заваривается крутая!

— Конечно! — подтвердил Студеникин, — скажу по секрету, будет большое наступление. Будем брать город Невель! Наша дивизия будет на острие удара.

— Ого! — удивился Арбенов, — Невель, это отсюда сорок километров! Три эшелона обороны! По болотам да трясинам!

— Вот потому и каша крутая, перловая! И немцы что-то готовят!

— Что будем делать со связью? — перебил капитана старшина.

— Дадут радиста, — сказал тот, — я поднимал вопрос на совещании, обещали дать. Теперь-то точно дадут. Мне надо будет знать точку выхода группы с делегатом, чтобы подготовить встречу, так что связь нужна.

Скрипнула дверь за спиной и Студеникина поднял голову, и Камал вдруг увидел, как расширились его глаза — зрачки были желтоватые и зеленые по краям, и белки были с желтоватым отливом. Он обернулся и встал, и к нему подходила Ольга, а он секунду назад подумал о ней, и теперь она была близко. Она сняла берет, и обняла его за шею и он прижал ее к себе, вдохнул запах ее волос и отодвинулся, как будто испугался чего-то.

— Девочка моя… откуда ты здесь? Совсем взрослая стала, — сказал Камал, и она увидела, что он побледнел и ответила:

— Да, взрослая… мне уже двадцать лет… скоро двадцать один.

Потом она протянула руку Студеникину, и тот засуетился, сейчас, дорогуша, сейчас я напою тебя чаем. С козьим молоком, это невероятно вкусно. Не надо беспокоиться, Андрей Анатольевич, меня Николай Парфеныч напоил своим знаменитым чаем. Да что он понимает в чаях, твой Парфеныч, ну, ладно, нет, так нет. Они сели и она положила берет на стол перед собой и смотрела в глаза Камала, и иногда, отвечая на вопросы, переводила на мгновенье взгляд на капитана.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 305