электронная
Бесплатно
печатная A5
315
18+
До встречи в смертинете

Бесплатный фрагмент - До встречи в смертинете

Объем:
172 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-9488-9
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 315
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Есть ли жизнь после смерти

Буддийская притча


Очень часто у Мастера спрашивали, что будет после смерти. Мастер никогда не отвечал на такие вопросы. Однажды ученики спросили, почему он всё время уклоняется от ответа.

— Вы замечали, что загробной жизнью интересуются именно те, кто не знает, что делать с этой? Им нужна ещё одна жизнь, которая длилась бы вечно, — ответил Мастер.

— И всё-таки, есть ли жизнь после смерти или нет? — не унимался один из учеников.

— Есть ли жизнь до смерти — вот в чём вопрос, — ответил мастер.

Глава 1

Листва ржавела пятнами, будто разъедаемая изнутри неизвестной кислотой. Роберт возвращался из школы. Не торопился. Поднимал глаза, ища в небе птиц. Ребята говорили, что теперь, когда их истребили для предотвращения эпидемии, увидеть хоть одну — к счастью.

Попавшая под ноги поздняя слива неуклюже отпрыгнула и грузно покатилась по асфальту. Ее сестры лежали поодаль, за оградой, стыдливо прятали в прелой траве свои перезрелые мягкие бока. Желтое солнце, как простывший блин, нехотя отдавало земле остатки тепла, но этого было довольно, чтобы снять куртку и идти в пиджаке.

Путь Роберта лежал вдоль кислородной зоны — огороженного технического парка площадью около гектара, где деревья росли близко, образовывая практически непроходимую чащу, сплетаясь ветвями в исполинский купол. Сливе повезло расти с краю. Её рука, протянутая над тротуаром, собирала детей из близлежащих дворов.

Технические парки — легкие мегаполиса — служили для обогащения воздуха кислородом; в целях экономии пространства их делали очень плотными. С вертолета — идеально квадратные зеленые острова на шипованной антеннами каменной шкуре земли — глаза измученной природы, затянутой железобетонной паутиной цивилизации.

В технических парках жили белки. Самые любопытные и обнаглевшие вылезали за ограду и шныряли по асфальту. Роберт иногда кормил их с рук орешками или семечками, приобретенными в школьном буфете.

Из зеленого облака кислородной зоны поднималась, утыкаясь в небо, находящаяся за нею восьмисотметровая «мервецкая башня», как называли её мальчишки, — гигантская передающая станция Смертинета. Она транслировала виртуальное жилое пространство для граждан, вынужденных после гибели их биологических тел продолжать существование в цифровом формате.

Смертинет — единая динамическая информационная сеть для всех умерших, загрузив сознание в которую, человек продолжает испытывать те же ощущения, что и при жизни. Вкус любимой пищи, зрительные образы, ветер на коже, купание, экстремальные аттракционы, плотская любовь и даже алкогольное опьянение — все возможные переживания индивида фиксируются на электронной мозговой карте и после загрузки личности в систему продолжают радовать своего обладателя…

Смертинет позволяет не прекращать общение с родственниками и друзьями: умерший может являться им в виде привлекательной голограммы.

За все время его существования виртуальное население Смертинета превысило миллиард человек.

Разумеется, пребывание в этом своеобразном цифровом раю полагалось оплачивать. Роберт знал это, потому что мама регулярно отправляла электронные платежи «за бабушку с дедушкой», которые уже почти пять лет обитали в эконом-сегменте Смертинета. Те, кто не желал отягощать собою родных, начинали копить заблаговременно.

Серо-золотой осенний день располагал к тому, чтобы неспешно бродить по улицам. Роберт, будучи школьником, у которого кончились уроки, мог позволить себе подобную роскошь.

Время — самый ценный ресурс современного человека. Внутри смертинета каждая секунда земной жизни, потраченная с удовольствием, превращается в захватывающее приключение. Сеть бережно сохраняет положительный чувственный опыт индивида, чтобы сгенерировать для него вечную жизнь, полную радости…

Сухой лист с тихим скрипом полз по тротуару — маленькая золотистая черепаха. Роберт подобрал его и положил на ладонь. Шершавый, хрупкий, с загнутыми краями. Роберт

сможет собирать листья даже когда умрет. Рецепторы его кожи запомнят, а смертинет в точности воспроизведет это ощущение — лист на ладони — когда-нибудь много лет спустя.

Роберту только шестнадцать. Ему рано было бы думать о смерти, если бы не необходимость готовиться к вечной жизни. Каждый день после школы он ходил собирать впечатления. Наполнять ими свой мозг как корзину, чтобы однажды забрать их все с собой. В смертинет.

— Опять будешь мой товар обнюхивать? — дежурно проворчала продавщица киоска «Букеты»; она уже свыклась со странностью Роберта и не гоняла его.

— Я хочу знать, как пахнут все цветы на свете, чтобы прогуливаться в прекрасном саду, когда буду мертвым, — серьезно ответил парень.

Он подолгу рассматривал розы, похожие на поцелуи, белые, нежно-кремовые, персиковые, розовые, алые; Роберту нравилось, что хозяйка расставляла их в витрине по цветам — от светлых к более ярким; он любовался изящными чашами лилий и гладиолусов, заглядывал в заплаканные глаза хризантем и в разверстые клювики орхидей. Роберт торопился впитать в себя побольше красоты: никто ведь не знает, когда ему суждено покинуть этот дивный мир, а чтобы сделать своё пребывание в смертинете увлекательным нужно иметь большой банк данных.

После цветочного киоска Роберт отправлялся в торговый центр «Новый Свет». Двадцать этажей торговых площадей, каждый — примерно гектар. Изобилие!

Под липкими взглядами одинаковых голографических охранников в пиджаках, Роберт проскальзывал от витрины к витрине, населяя свое сознание образами дорогих вещей. Кое-что удавалось даже потрогать — украсть бесценное тактильное ощущение — бросить монетку в свою информационную копилку. Охранники плавали над полом; носы их ботинок, конечно, всегда зеркально сверкали; они могли передвигаться бесшумно и практически с любой скоростью: это была одна из немногих профессий, доступных умершим; трудоустроенные граждане в смертинете пользовались особым почетом и, главное, они самостоятельно оплачивали своё содержание в системе.

Профессии телефонного оператора, онлайн консультанта, уличного рекламного агента, консьержа и прочие, не требующие большого количества физических контактов с материальным миром, давно уже были отданы на откуп бестелесным.

На скоростном лифте Роберт поднимался на самый последний ярус торгового комплекса — крытую стеклом веранду, где находился фудкорт. Здесь ему приходилось тратить некоторую часть карманных денег — он пробовал каждый день что-нибудь новенькое… Родителям, разумеется, об этом не сообщалось — пусть думают, что сын покупает стандартный школьный обед — не обязательно им знать, с каким прилежанием он готовится к своей смерти; это может их огорчить, в шестнадцать логичнее строить планы на грядущую жизнь… Роберт ни с кем не обсуждал своих традиционных прогулок «за впечатлениями», и по тому не знал, один ли он такой, или есть в городе ещё странные мальчики и девочки, ни на секунду не забывающие о том, что рано или поздно они окажутся в смертинете…

Рядом с фудкортом находилась платная лужайка для солнечных ванн. Заглотнув купленный в киоске жетон, дверь выпускала изнуренного асфальтом горожанина на траву. Часть крыши была засажена газоном. Здесь, обнявшись, сидели парочки, чинно прогуливались пожилые люди, вихрями носились ребятишки.

Ни дождь, ни порывы резкого холодного ветра не стали бы отдыхающим помехой — прозрачная крыша надежно защищала их от внезапных истерик со слезами, которые нередко закатывала городу капризная осень.

Ветер на лужайке круглый год был ласковый, летний. Мощные вентиляторы нагнетали сюда теплый очищенный воздух. Люди издавна предпочитали отгораживаться от природы, чтобы она своей непредсказуемостью не встревала в их планы.

Роберт увидел эту девушку через стекло. В бежевом облегающем платье с коричневым поясом шла она, не сминая травы и не отбрасывая тени. Пышные каштановые локоны девушки не слушались ветра. Голограмма — понял Роберт. Временное цифровое тело, которое давно умершая женщина надела, как наряд, чтобы пройтись по этой искусственной лужайке.

Когда она повернулась, Роберт заметил слева на лифе платья логотип известной компании, выпускающей кофе. Промоутер. Она на работе. Свободная и независимая обитательница смертинета…

Девушка как будто услышала его мысли. Легко преодолев стеклянную преграду — просто проплыв насквозь, она обратилась к Роберту.

— Добрый день! Желаете попробовать самый лучший кофе со всего света? На пятнадцатом ярусе для вас работают дегустационный зал и кафе, сегодня при покупке одной чашки вторую вы получаете в подарок!

У Роберта оставалось немного денег, и он решил, что экзотический кофе не будет лишним в его бессмертной коллекции вкусов, да и девушка-промоутер очень ему понравилась. От неё исходил пленительный пьянящий аромат тайны: ведь она была причастна к тому, что сильно занимало Роберта — к смертинету. И, надо признать, этому факту она пока была обязана большей долей своего очарования в глазах юноши. Он никогда не расспрашивал о том, каково «там» ни бабушку, ни дедушку — стеснялся. Они при разговорах чаще всего предавались воспоминаниям, не особо интересуясь делами живых. Один раз бабушка только сказала матери Роберта, что существование в смертинете похоже на сны. Мать тему развивать не стала. Она же не Роберт — ей о жизни думать важнее. Чужого человека, полагал парень, не так стыдно будет спросить. Девушка-промоутер лихо прокладывала маршрут в минотавровом лабиринте торговых павильонов, и он шёл за нею, точно теленок за морковкой, каждую секунду боясь потерять её из вида.

Невольно Роберт разглядывал свою голографическую провожатую. Орнамент на поясе и на шейном платке — множество мелких тонко вышитых эмблем фирмы-производителя кофе. Коричневая лента в волосах. Туфли — бежевые, на высоких шпильках. Чуть тронутая солнцем кожа, колготки телесного цвета. Ловко пойманная гармония почти неразличимых оттенков. Всё продумано. Кофейная девушка. Ходячий брэнд.

— В зависимости от температуры, при которой происходит обработка кофейных зерен, различают около десяти степеней обжарки, от мягкой — когда зерна только-только успевают потерять зеленый цвет и становятся древесно-золотистыми, до максимальной, когда зерна практически обугливаются; из таких зерен, черных, блестящих, гладких, как отшлифованные камушки, готовят настоящий эспрессо — крепкий бодрящий кофе с насыщенным горьким вкусом. Из слабо обжаренных и средне обжаренных зерен получаются легкие десертные кисло-сладкие напитки.

Пока бариста варила кофе, девушка-промоутер продолжала просвещать Роберта.

— Вы сами любите кофе? — спросил он в конце её концентрированной тирады.

— Да, — ответила она, ничуть не растерявшись, — я очень любила кофе.

Бариста поставила на стойку две прозрачные чашки латте, накрытые плотными белыми дисками молочной пены, похожими на сухие губки.

— Обе мне?

— А вы как думали? Акция же! — удивленно улыбнулась бариста, — платите за одну, наливаем — две.

— Ясно… — растерянно согласился Роберт. Он взял чашки и бережно переставил их на столик. Блюдца коснулись глянцевой поверхности — приятный глухой и нежный звук. Человеческий мозг бессознательно воспринимает абсолютно всю информацию, посредством которой реальность соприкасается с ним. Случайные голоса. Нечто, увиденное мельком. Камушек на асфальте. Отражение чужого зонта в луже. Лицо попутчика в переполненном утреннем метро. Память — сундук, в который на протяжении всей жизни беспорядочно сваливаются самые разные индивидуальные ощущения. Ученые пытаются понять, как работает мозг. Программисты смертинета создают электронные копии личных Вселенных умирающих людей. Может быть, это — продолжение жизни. Может быть — иллюзия продолжения.

Над столиком повисло неосязаемое облако кофейного аромата. Роберт не знал, нужно ли ему две чашки латте, десять минут назад он и об одной-то чашке не думал, он шёл сюда за девушкой, которая, судя по всему, с чувством выполненного долга собралась в прямом смысле ускользнуть. Ей и двери не требовались.

— Постойте, — окликнул кофейную фею Роберт, — куда же вы? Заманили меня, а теперь уходите?

Девушка оказалась с юмором.

— Составить вам компанию?

Она вполоборота присела за столик напротив Роберта. Закинула ногу на ногу. То были не настоящие женские ноги, слишком уж идеальные — компьютерное моделирование, сверхплотная объемная голограмма. Роберт понимал, но взглядом всё же споткнулся…

— Только кофе я не буду, прошу меня извинить, — она сделала движение рукой, как будто собиралась взять чашку и насладиться напитком. Рука прошла насквозь. Роберт вытаращился на нее. Она рассмеялась.

Ему не оставалось ничего другого: он попробовал свой кофе.

— Ну как вам?

— Ничего… Пойдет.

Сладковатая пена таяла на языке. Фоном звучала ненавязчивая музыка. Реальность Роберта сегодня баловала. Он впервые в жизни сидел за столиком дорогого «взрослого» кафе с девушкой. Пусть она не вполне настоящая, эта девушка, но каким-то образом он может видеть её, разговаривать с нею. И она красивая. Ну, или умеет таковой казаться. Разве не это в девушке главное?

— Что вы чувствуете, находясь там, в смертинете?

Сердце полыхнуло: он спросил, он отважился!

Девушка как будто не удивилась. Возможно, её даже часто спрашивали об этом. Работа с людьми, всё такое. Постоянные контакты с живыми.

— Вы видите меня?

— У меня нет глаз, поэтому «видеть» я не могу, но мне через систему поступает информация о том, где я нахожусь. На электронную карту моего мозга загружен план этого здания, размеры всех помещений, предметов, находящихся внутри. Я знаю, где пол и где потолок. Я могу перемещать голограмму, имитируя движение живого человека. Как в компьютерной игре вроде GTA. Понимаете?

— Меня вы как-то чувствуете? — Роберту было настолько интересно, что он старательно сужал свою полосу восприятия, пытаясь «отключить» всё, кроме слуха.

— Давай на ты. Ты видишь меня, то есть голограмму, ты делаешь несколько шагов в мою сторону, смотришь на меня пристально, обращаешься ко мне, словом, проявляешь признаки интереса — запускается система обратной связи — антенна смертинета передает твои координаты на вход моей электронной карты — я понимаю, что ты увидел меня. Это самое простое объяснение, что называется, на пальцах. Число знаков в коде смертинета приближается к гуглу. С каждым днем появляются новые возможности контактировать с материальным миром. Мы совершенствуемся… Я не вижу тебя, но система сообщает мне координаты твоего тела в пространстве. Здесь повсюду — специальные усилители сигналов. Биотоки твоей кожи, твоих тканей, нервов позволяют смертинету нарисовать для меня твой силуэт. Остальное дополняет моя память, полученная при жизни. Молодой мужчина. Парень. Что же это такое? Срабатывает ассоциативный ряд, как во сне. Бессознательное, находящееся на «плавающей» карте памяти, выбирает образ. И мне кажется, что я по-прежнему вижу мир. Вижу тебя.

— Если бы я на вас… на тебя… не посмотрел первый, то ты бы меня не заметила? — спросил Роберт.

— Система сообщила бы мне тогда координаты движущегося биологического объекта. Нам нельзя ходить сквозь людей, это считается невежливым. Но мне не пришло бы в голову общаться с тобой. Чтобы начать разговор с живым, нам нужен сигнал. Собственно, поэтому рекламными агентами и работают мертвые. Чтобы те, кого раздражает реклама, и те, кто предпочитает её не замечать, от неё не страдали.

— Откуда ты столько знаешь о смертинете?

— При жизни я была в команде разработчиков. Я программист. Сейчас помогаю по мере сил… На мне тестируют новые функции.

Роберт смотрел так, точно перед ним стоял пророк, насытивший толпу страждущих пятью хлебами.

— Как ты… попала туда?

— На свою работу? Или в систему? — она рассмеялась.

В университете меня отличали преподаватели, я успешно справлялась с программой, побеждала в студенческих олимпиадах, и однажды мне прислали письмо. Они приглашают всегда сами, не берут с улицы. Я проработала в компании пять лет, а потом… умерла от рака. Мне было двадцать семь. И вся история.

Роберт не решался спросить, каково это — умирать. Но ему было так интересно, что чесались ладони.

Девушка «оттуда» как будто услышала его мысли.

— Я умирала долго. У меня было время подготовиться. После того, как мне сообщили диагноз, я прожила ещё целый год. Не самый лучший, признаюсь, год, у меня вылезли все волосы, и передвигаться я могла исключительно в пределах палаты хосписа. Но я благодарна, что мне отвели хоть какой-то срок на то, чтобы, как говорится, «собрать чемоданы». За тот год я успела написать несколько скриптов, которые теперь делают моё пребывание в смертинете более комфортным.

Тебе, наверное, интересно как происходит подключение? Электронная карта мозга представляет собой микросхему, которая полностью копирует его нейронную сеть. Каждому нейрону соответствует миниатюрная схема, в которой ток появляется именно тогда, когда соответствующий нейрон возбуждается. Электронные карты пишут месяцами: закрепляют на голове особые датчики, и заставляют человека испытывать всю присущую ему гамму эмоций, смешат, рассказывают печальное, страшное, читают стихи, ставят музыку, показывают эротику, видеоряды со сценами насилия и даже с извращениями. Электронная карта будет тем точнее, чем больше компьютеры зарегистрируют у человека реакций. После записи карты осуществляют перенос памяти…

— Но ведь сам человек всё-таки умирает, а то, что остается, это ведь только его электронный двойник, искусственный интеллект, который полностью копирует поведение живого ума? Ты по-прежнему, скажи, воспринимаешь своё «я»? Или ты уже не помнишь, как это было? У тебя есть свобода воли?

— Ты задаешь необычные вопросы. Ты уверен, что готов получить ответы на них?

— Да, — не колеблясь заявил Роберт, — я хочу максимально правдивых ответов.

— Что ты понимаешь под свободой воли?

— Машинный интеллект может делать выбор только если ситуация детерминирована. Вот, например, есть две дороги: направо и налево, на одной из них лежит камень. Роботу необходимо пояснение, что с камнем делать: идти ли ему другой дорогой, где камня нет, то есть — «избегать препятствий» или убрать камень, то есть «устранить препятствие» или обойти его, то есть «проигнорировать препятствие». Человек на камень может не обратить внимания. Обладая свободой воли, он решит задачу о камне в уме играючи. Вряд ли он захочет его убирать, человеку станет лень, он выберет другую дорогу или обойдет камень. Равновероятно. Это и есть свобода воли. В точке бифуркации, где машине обязательно требуется программа, человек принимает решение. И это решение идёт изнутри, а не извне. Все решения машины заложены в неё заблаговременно. Ты говорила, что не обратила бы на меня внимание, если бы я не посмотрел на тебя первый, так? Это значит, что ты не можешь выбирать, с кем тебе заговорить…

— Мне нужно работать, — Девушка поднялась. Кожаное сидение осталось прохладным и нисколько не деформировалось. Пенный диск на нетронутом простывшем кофе осел, истончился. Роберт умом понимал, что так оно и должно быть, когда общаешься с цифровым привидением, но привыкнуть не мог.

— Я обидел тебя? — Роберт почувствовал перемену во всей атмосфере его общения с девушкой: как будто в теплое помещение внезапно залетел морозный сквозняк.

— Нет. Просто я не могу удовлетворить твоего любопытства, а, значит, пользы тебе от меня немного. Ты умный, читай книги, и однажды поймёшь то, что хочешь понять. Мозг обладает способностью находить решения, которых прежде никогда не существовало — мозгу доступно творчество.

— Я хочу понять, что такое смерть. Пожалуйста, не уходи.

— Если ты просишь меня, то я останусь.

Девушка-голограмма снова присела за столик.

— Как тебя зовут?

— Евдокия.

— Роберт. Очень приятно.

Он чувствовал, что после вопроса про свободу воли стал говорить с девушкой более пристрастно — точно пошел по болоту — начал нащупывать словами опасные места, где могла бы проявиться «искусственность» её мышления, — без подсказки она наверняка однажды не справится — зациклился программа, и будет Евдокия молчать и хлопать ресницами — Роберт клал на дорогу камни, и она должна была обходить их.

— Ты выбрала себе это платье?

— Нет. Это разработка дизайнеров рекламного агентства. В связи со своей работой я часто меняю голограммы. Я представляю разные товары. Сегодня — кофе, завтра — шампуни, послезавтра — лекарства от простуды.

— Это твоё лицо?

— Да, — 3-D голограммы смертинета моделируют обычно на основе прижизненных фотографий. Такой подход помогает избегать штампов и различных банальных накладок. Согласись, многие девушки хотели бы выглядеть как Одри Хэпберн или Мерилин Монро…

— Каково это — умирать? Что ты чувствовала при этом?

— Полная синхронизация электронной карты и мозга происходит, пока человек ещё жив. В период записи карта — её максимальная мощность всего несколько ватт — питается от сети. После остановки сердца и дыхания у мозга есть, в среднем, еще пятнадцать минут, в течение которых он продолжает генерировать сознание. И вот тут происходит самое интересное: электронную карту отключают от всех источников, переводят в сверхпроводящее состояние, охлаждая жидким гелием и присоединяют к мозгу напрямую — мозг становится и её частью, и элементом питания — в карте появляется ток; это мы и называем душой: сигналы, сообщенные карте умирающим мозгом, активируют её, порождая в ней незатухающие токи, и она начинает функционировать автономно. Грубо говоря, так происходит «запись души».

— Но ведь сверхпроводящая карта может быть активирована любым электрическим импульсом?

— Ты прав. Но мы верим, что именно благодаря последним биотокам живой материи электронные карты становятся нами, обретают личность.

— Как технически осуществляется подключение?

— С помощью нейрохирургической сверхпроводящей иглы. Через нос.

Возникшая в воображении картина заставила Роберта поежиться.

— Звучит неприятно, я понимаю. Но ты этого не почувствуешь. Мозг лишен болевых рецепторов, а тело твоё на тот момент уже перестанет реагировать на раздражители.

— Ты много думала о смерти в свой последний год?

Евдокия улыбнулась.

— Гораздо меньше, чем ты сейчас. Скажу честно, я не думала о ней вообще до того момента, пока врач не объявил, сколько мне осталось. Я была совсем живая, знаешь… Нацеленная на жизнь… Жизнеустремленная.

— В хосписе, наверное, тяжело тебе приходилось?

Евдокия помотала головой.

— Если ты думаешь, что хоспис — крайне мрачное место, то это не совсем так; побывав там, я поняла одну вещь: никто так виртуозно и отчаянно не умеет воровать у жизни счастье, как приговоренные к смерти. Люди, планирующие жить долго, обычно бездарно тратят свою жизнь на суету, уныние и склоки… А когда знаешь, что жизни-то у тебя осталось всего ничего — бережешь её, экономишь, смакуя каждое мгновение, мудро радуешься простым вещам.

У нас была женщина на этаже, к ней каждый день муж приводил дочь. Девочке — года три-четыре. Пташка-щебетунья. Такая весёлая и любопытная. Бегала по всем палатам. Смеялась колокольчиком. Знаешь, Роберт, я никогда не видела более нежной и счастливой мамы! Та женщина никогда не кричала на дочку, не одергивала её, не стесняла; она разделяла все её детские интересы, читала ей книжки, рисовала вместе с нею в альбоме толстыми фломастерами с таким неподдельным воодушевлением! Обычно дети докучают взрослым. Но эта мама знала, что не так уж много времени отпущено ей и её девчурке…

Чашка Роберта давно опустела, но он так и не решился придвинуть к себе вторую — Евдокии, очевидно, латте был ни к чему, но стоящая напротив неё чашка отчего-то казалась Роберту необходимой, она как будто добавляла телесности его голографической собеседнице.

— Надеюсь, тебе понравился кофе и ты придёшь снова.

— Ты хочешь, чтобы я пришёл?

Евдокия рассмеялась.

— Так всегда говорят клиентам, это общая формула, я уже добавляю её при прощании даже не задумываясь…

«А можешь ли ты задумываться, вот в чём вопрос?..» — подумал, но не произнес Роберт.

Девушка в последний раз взглянула на него через плечо и сквозь стеклянную дверь выплыла из кофейни.

Чашка с холодным латте одиноко и виновато продолжала стоять на столе. Роберт взял её в руки и сделал небольшой глоток. Мать говорила, что выбрасывать еду — большой грех. Потому что продукты — ресурсы планеты. Численность её населения неуклонно увеличивается, ей с каждым днём всё труднее кормить ненасытный растущий людской муравейник. Каждый должен думать о том, чтобы сделать свое пребывание на планете не слишком обременительным для нее. «А ты уменьшил свой экологический след?» — вопрошают гигантские плакаты социальной рекламы, строго взирая на бурлящие живой массой улицы со стен небоскребов. Роберт сделал еще один глоток, хотя ему совсем не хотелось. Чтобы приготовить для Роберта этот латте, где-то пасли коров; коровы вытаптывали пастбища — гектары сочных полей превращались в жёсткую дубленую шкуру тощей изможденной земли…

«Надо будет прийти сюда, когда отменят эту дурацкую акцию.»

О том, чтобы рассказать кому-нибудь из своих школьных приятелей о кофе и о разговоре с Евдокией, Роберт и помыслить не мог. Для него это было бы то же самое, как если бы, найдя сундук с древними сокровищами пиратов, он вздумал поделиться ими…

Мелкие рваные облака плавали в кипятке неба как хлопья свернувшегося молока.

Ветер просеивался сквозь металлическое кружево виадуков и вантовых мостов. Бесшумно скользили по трассам крылатые машины на солнечных батареях. Роберт всегда выходил на смотровую площадку, чтобы послушать дыхание города. Она находилась на высоте около двухсот метров, и с неё даль просматривалась почти до самого океана. Ограждение стеклянное — пока не подходишь близко, кажется, что его нет вовсе — будто стоишь не на открытой террасе высотного торгового центра, а на краю скалы…

Дедушка Роберта бывал в горах. Он рассказывал, жаль только, что из смертинета, про облака, лежащие прямо на траве, про порожистые реки, в которых вода белая, как взбитое молоко, про каменные рты пещер, откуда веет кислой сыростью точно похмельным дыханием, про камни, одетые в нежный зеленый бархат мха как дорогая мебель, про неприступные кручи… Роберт мечтал увидеть горы. Ему казалось, что страшно умирать, если никогда не видел гор, потому что даже в смертинете, где сбываются любые желания, невозможно будет на них посмотреть. Интересно, а Евдокия видела горы? До самого горизонта из земли поднимались тощие пеньки небоскребов. Свет заходящего солнца ежедневно на полчаса делал их обитателей несметно богатыми, превращая стеклянные панели, которыми были облицованы стены, в листочки сусального золота. «Если бы кто-нибудь увидел это город в первый и в последний раз в жизни, всего на минуту, вот так, на закате, он наверняка до самой смерти… и даже потом… думал бы, что они все счастливцы, живущие в золотых домах. Иллюзии так просто приобретаются, и при этом могут существовать вечно.»

Солнце упало в океан — в гигантскую копилку скупца. Ещё один день, чтобы им насладиться. Ещё один день, чтобы его запомнить. Сколько их будет в жизни Роберта, таких дней? В последний раз окинув взором вид со смотровой площадки, юноша зашел в лифт. Через мгновение стальная кабина с ним и ещё с несколькими пассажирами, сомкнув челюсти дверей, нырнула в шахту.

— Где ты был? Небось опять шатался в Новом Свете?

Роберт ничего не отвечал, он не мог лгать матери, но и правды говорить не хотел. Многие подростки избирают тактику деликатного умалчивания при общении с родителями.

Мама на разговорах не настаивала. Она налила Роберту положенную миску густого супа, поставила на стол тарелку с ноздреватым пахучим хлебом, сыр, нарезанный кубиками, кувшин с синтетическим молоком и удалилась. Роберт услышал её голос в глубине квартиры: она громко отчитывала за что-то Галочку, его пятилетнюю сестру. Голода он не чувствовал. Для маминого спокойствия проглотил три ложки супа, разжевал упругий пластилиновый сырный кубик, налил себе полстакана белой жидкости из кувшина. Роберт терпеть не мог синтетическое молоко — настоящего, от животных, ему не случалось пить часто — оно стоило дорого. Мать покупала его только когда болела Галочка — подкрепить её здоровье.

Сыр тоже был искусственный — он жевался трудно и почти не имел вкуса — как школьный ластик — Роберт в начальных классах грыз их от скуки.

После обеда он отправился в свою комнату — каморку три на два — в которой, благодаря экономичной организации пространства, не только помещалось всё необходимое ученику средней школы, но и хватало места для небольшого «художественного беспорядка».

Роберт любил рисовать. Его работы казались и друзьям, и педагогам странными: на них не значилось ни неба, ни земли, ни краев, ни дна — будто то были видения из других измерений — мягкие, расплывчатые очертания; предметы, плавно переходящие один в другой; пастельные тона, в дымке которых чуткий созерцатель мог различить нечто, находящееся дальше, глубже в картине. Когда Роберта спрашивали, что именно он изображает, он пожимал плечами. Преподаватель живописи и графики в студии называл его талантливым. Кирилл, который ходил вместе с ним дважды в неделю после уроков в студию и считался его товарищем, смертельно ему завидовал. Кирилл мечтал стать художником, он был готов ради этого хоть землю есть, а Роберту было наплевать на творческое будущее. Но рисовал при этом Роберт легче и лучше, чем Кирилл.

— Скажи, где ты их берешь, свои сюжеты? Откуда всё это у тебя в голове?

Роберт не знал. Он и рад был бы помочь товарищу — да только как? Сознание не жесткий диск, его содержимым не поделишься…

Роберт достал чистый лист. Покатились по столу гладкие цветные бревнышки пастели. Остановив один из мелков у края, юноша принялся за дело.

Золотой город-фантасмогория воронкой втягивал взор наблюдателя в центр композиции, где в нежном персиковом тумане розовыми и бледно-красными вихрями проступали черты развернутого в три четверти загадочного женского лица.

Роберт попытался вложить в рисунок все переживания прошедшего дня. Город, с его небоскребами, виадуками, мед заката, стекающий в океан, горы, которых он никогда не видел, удвоенный латте, девушку, которая давно умерла, но при этом показалась ему гораздо более настоящей, чем многие живые люди вокруг.

В студии ребята обступили расстеленный на столе лист формата А2. Роберту приходилось складывать рисунки вчетверо, чтобы они помещались в рюкзак. Кирилл завистливо-нежными движениями разглаживал заломы на плотной бумаге.

— Что ты нарисовал? Если на прошлых твоих работах хоть как-то прослеживалась логика, то здесь царит полный хаос. И цветы, и заходящее солнце, и краски — точно на лист просто пролили стакан персикового сока, — сказала Маргарита.

— Смешанного с томатным, — добавила Марина.

— Фу, гадость!

Девочки засмеялись. Маргарита — очень симпатичная девчонка: у неё ресницы густые и мягкие, точно беличьи кисточки для акварели. Роберту нравились эти ресницы. И цвет лица, тёплый белый, как согретое молоко. Он иногда смотрел на Маргариту, пока она не смотрела на него. Она собирала длинные прямые волосы в пучок, его кончик доставал ей до талии; когда Маргарита вертела головой, отдельные волосинки электризовались и наклеивались на её синтетическую блузку. Почему-то Роберту нравилось и это тоже.

Маргарита ходила в художественную студию не потому, что любила рисовать. И не потому, что имела способности. Родители хотели, чтобы дочь была занята после уроков и «не болталась по улицам». Маргарита привыкла к студии, даже делала определенные успехи. Работала она аккуратно, старательно, терпеливо прорисовывала мелкие элементы. Руководитель студии хвалил ее, но никогда не говорил, что она талантлива; видимо, похвалы заслуживало исключительно её трудолюбие. Однако, как-то раз работу Маргариты поставили в пример другим, и некоторое время вышеозначенная работа висела на стене в мастерской. Маргарита изобразила кирпичную стену, увитую плющом. Каждый кирпичик, равно как и каждый листик плюща, был добросовестно отрисован и идеально раскрашен. На листиках видны были карандашные прожилки.

Но гораздо больше, чем творить самой, Маргарите нравилось критиковать чужое творчество. Она делала это вдохновенно, пламенно, запоем; с присущей ей тщательностью отличницы она искала недостатки в чужих работах и всегда находила.

— Это похоже на водоворот, который образуется, когда из раковины уходит вода, — продолжила Маргарита осаждать рисунок Роберта. — Причём в воде плавает разный мусор. Ты рисуешь очень красиво, с этим не поспоришь, но твоим картинам не достаёт концептуальности…

— Ты достала умничать, Рит! — за Роберта низким уже почти совсем взрослым мужским голосом вступился Марк, высокий и широкий в плечах парень, который ходил в художественную студию только потому, что ему нравилась Марина. Рисовал он кое-как; большую часть времени на занятиях он бродил между мольбертами своих товарищей, заглядывая в них, давал шуточные или не очень советы, как надо рисовать, слушал музыку в наушниках и жевал жвачку.

— Лично мне было бы обидно выслушивать такое. У критика должны быть исключительно развиты чувство меры и чувство такта, — сказала Роза, девочка, похожая и лицом и телом на еврейского мальчика-недокормыша, — он должен уметь нащупать ту грань для каждого автора, которую ни в коем случае нельзя переходить. Критика необходима для развития таланта, это аксиома, но её строго нужно дозировать; большим количеством критики можно отравить даже сильный талант — человек банально отчаится и перестанет делать попытки. …Хотя из него, вероятно, что-нибудь бы вышло, если бы неразумная критика не отбила у него напрочь охоту к творчеству.

— Я с тобой не согласна, — сказала Маргарита, недовольно наморщив носик, — если человек может бросить, значит, ему не особо и нужно это творчество. Слава богу, что на свете есть критики, которые регулярно пропалывают плодородные поля всевозможных «творцов». Не то слишком много развелось бы у нас гениев.

— И ты, значит, из этих доблестных героев, грудью стоящих на страже у врат в мир чистого искусства и зорко следящих, чтобы никакая случайная ушлая бездарь туда на кривой козе не въехала…

— Не ругайтесь, девочки, — тихо сказал Роберт.

Ажиотаж вокруг его рисунка постепенно утихал, как унимается огонь в костре, куда бросили бумагу, по мере её сгорания. Через несколько минут кроме Кирилла у стола никого не осталось. Кирилл стоял над рисунком, и, как всегда, молча страдал: ядовитая плесень зависти отвоевала сегодня очередную пядь его духовной земли.

— Что же ты все-таки изобразил? — спросил он.

— Смертинет, — честно ответил Роберт.

Глава 2

У Роберта были зеленые глаза с горчичным ободком вокруг радужки и волосы цвета мокрого сена. Он напоминал дождливый летний день: когда он смотрел прямо в лицо, казалось, начинает моросить.

В школе Роберт учился неплохо, но без особой охоты. Поля всех его тетрадей плотно затягивало причудливыми карандашными узорами. Многие люди, когда волнуются или скучают, стремятся чем-нибудь занять руки — одни теребят пуговицы, другие — колупают ногти, третьи идут дальше и приобретают себе брелки или четки, а Роберт — рисовал. В любой непонятной ситуации он брал в руки пишущий инструмент. И всё, на что падал его взгляд: салфетки, чеки, бумажные пакеты, деревянные линейки, любые предметы, в которые могли вонзить свой клюв карандаш или ручка — всё становилось маленькими и большими окошками в робертовы удивительные миры.

Кирилл завидовал даже этим случайным скороспелым рисункам. Он пытался повторять за Робертом, и тоже расписывал во время занятий поля тетрадей, уголки учебников, принадлежности из пенала. Однако, как назло, выходило у него и вполовину не так мило, как у его товарища, да вдобавок Кирилл постоянно ловил замечания на уроках.

— Опять отвлекаешься, не думай, я всё вижу. Сейчас алгебра, а не рисование. Тебе занятий в студии мало?

Роберт-то рисовал легко, по наитию, не занимая этим мыслей. Он мог спокойно повторить последнюю фразу преподавателя, если тот ловил его и спрашивал. Он мог решить задачу по объясняемому материалу. Рисование не мешало ему думать и воспринимать, а наоборот — помогало. Как Эйнштейну — игра на скрипке.

Кирилл часто увязывался за Робертом и пытался разделить его странные увлечения. Как будто хотел надышаться рядом с ним непостижимым воздухом таланта. Роберт не гнал одноклассника из своей жизни, но принимал в неё без особого радушия. Когда испытывал необходимость остаться в одиночестве, говорил Кириллу об этом прямо — к счастью, тот понимал.

Они ходили вместе и в студию, и на волейбол, и на вечеринки. Дважды Роберт брал товарища с собой на могилу своего любимого пса — немецкой овчарки Графа. Это можно было считать переходом на новый уровень доверия.

— Жаль, что нет смертинета для собак. Некоторые псы вполне заслуживают того, чтобы жить вечно.

— Почему?

— Они почти как люди. Граф был удивительной собакой. Он имел силу воли. Понимаешь, Кирилл, как человек? Его воспитывали кинологи, и молодым он служил на границе. Без приказа своего хозяина Граф и еду не брал. Вот представь, лежит перед ним кусок мяса, он голоден, по всему видно, и впиться в этот кусок он жаждет всей своей собачьей сутью, у него аж слезы из глаз, но нет — не берет. Пока хозяин не скажет — ешь, Граф, можно. Это ещё не всё. Когда он появился у нас, я маленький совсем был, четыре года. Я мало что понимал тогда, я кайфовал, усаживаясь на Графа верхом и выкручивая ему уши. Ты знаешь, Кирилл, как овчаркам больно, когда их треплют за уши? И вот представь… Он меня ни разу не укусил, даже не рыкнул ни разу. Понимал — ребенок — беззащитное существо играется — трогать его нельзя. Когда Граф появился у нас, он уже старый был, на своей, так сказать, собачьей пенсии… Он прожил у нас десять лет, под конец жизни стал совсем больной, собаки, они ведь, знаешь, в старости совсем как люди болеют, у Графа случился инсульт, он встал после него, но ходил плохо, и глаз у него один постоянно как будто подмигивал, есть не мог, рвало его, словом, мучился пес, и отец принял решение пристрелить его; я сначала очень расстраивался, но мне объяснили, что так лучше будет в первую очередь для самого Графа; я не видел, как всё случилось, я только слышал выстрел, но когда отец вошел потом, на глазах у него были слезы; он сказал, что Граф понял всё: куда его ведут и зачем — совсем как человек! — и когда с него сняли ошейник, он сам встал грудью, чтобы хозяин пристрелил его.

Кирилл покивал из вежливости — дескать, какая трогательная история. Могила овчарки представляла собой небольшой холмик среди мусорных куч, украшенный венком из роз, сделанных из разрезанных пластиковых бутылок и покрытых акриловой краской. Это был прощальный подарок от Роберта.

Маргарита, Марина и ещё две или три девчонки собирались иногда за столиком в ресторанном дворике «Нового Света». Они с горем пополам втягивали в себя через цветные трубочки густые, как сметана, молочные коктейли, списывали друг у друга домашнее задание, слушали музыку, передавая по кругу наушники, сплетничали, смеялись. Любому юноше, рискнувшему приблизиться к этому шабашу фей, грозил обильный град колких метких кокетливых насмешек — под таким не устоишь — раскраснеешься, побежишь и с облегчением спрячешься под родной уютной крышей мужской компании.

Мальчишки собирались своей стайкой. Сидели на стадионе, прямо на искусственной траве, напоминающей старый ворсистый ковер, или в пластиковых креслах для болельщиков, зависали по домам, играя в игры-бродилки-стрелялки, ходили глазеть на кинжалы и пистолеты в бутик декоративного оружия. Иногда, если удавалось достать денег, и выпадала на долю мальчишеской ватаги большая удача, прятались в глубоких серых дворах между небоскребами и пили пиво. Как бы настойчиво взрослые не пытались уберечь молодое поколение от употребления спиртных напитков, какие бы системы защиты ни изобретали, мальчишки всегда окажутся хитрее и придумают, как купить пиво. На то они и мальчишки. А пиво им, в их цветочном возрасте, кажется признаком мужественности и потому оно для них — непреодолимый соблазн.

Пива всегда было мало, и оно всегда было золотое, в переносном и в прямом смысле; стеклянную бутылку бережно передавали по кругу, как священный Грааль, по очереди прикладываясь к холодному скользкому горлышку. От нескольких торопливых глотков наступало опьянение, быстро проходящее, свежее, детское — как будто мир на пару минут становился более ярким, более четко прорисованным — точно лес после дождя. Роберт радостно вращал головой, стараясь ничего не упустить, успеть взглянуть через призму своего нового необычного состояния на все окружающие предметы, на лица товарищей, на сливочный коктейль облаков что плескался на дне бетонного стакана соседних небоскребов… Вслед за этой первой яркостью-ясностью мира являлась тяжесть в голове, лень мыслей, блаженная усталость, от которой хотелось опрокинуться спиной на лавку и смотреть в прозрачность осеннего воздуха без птиц, в стальное спокойствие окон верхних этажей…

На всех брали большой пакет чипсов и передавали его по кругу следом за пивом. Чипсы были тонкие, сухие, золотистые — как осенние листья.

«Если их рассыпать, — подумал однажды Роберт, — и специально не смотреть наверх, то можно представить, будто сидишь под деревом; а когда пройдет какое-то время и окончательно поверишь сам себе, уже и не захочешь смотреть наверх; если подумать, на свете очень мало вещей, представляющих для людей большую ценность, чем их иллюзии. Вот говорила же Евдокия… Разработчики смертинета верят: если запитать сверхпроводящую пластину от последних токов мозга, то она обретает душу… А ведь черт знает, что там на самом деле происходит… Но если, скажем, попробовать с ними поспорить об этом и высказать предположение, что жители смертинета ни разу не души покойных, а просто компьютерные программы, то они ведь на куски порвут. А почему? Потому просто, что если у человека нет дерева, но больше всего на свете он хочет сидеть под ним, то и чипсы ему — листья…»

Нахрустевшись вдоволь и запив крепкий соленый привкус во рту горьковатыми пенящимися остатками со дна бутылки, мальчишки, чувствуя себя победителями, отправлялись бродить по улицам. Теперь не страшен даже серый волк в обличье разноголосо хохочущей девчоночьей стайки. Заложив руки в карманы, насвистывая, как храбрые поросята, шли мальчишки покорять великую гору взрослой жизни.

Маргарита пригласила всех ребят из студии на вечеринку по случаю дня её рождения. Перед занятием, совсем как преподаватель, покашляв в кулачок и попросив тишины, она торжественно объявила, что вечеринка планируется «настоящая»: её родители на весь день поедут к дедушке с бабушкой, чтобы гости чувствовали себя более свободно. Известное дело — молодежь стесняется старших, и праздник не праздник, если за его ходом наблюдает неусыпное око предков.

У Маргариты в отличие от Роберта бабушка с дедушкой жили не в смертинете, а в квартире. Только на другом конце города.

Стоя в центре учебного класса, девчонка краснела от гордости. Шестнадцать лет — первый недетский день рождения. Полученное от родителей разрешение веселиться с друзьями в пустой квартире. Мечта любого подростка!

Роберт долго думал, что подарить Маргарите. И никак не мог придумать. Она же девочка, а это всё равно, что инопланетянка. Откуда ему, простому земному мальчишке известно, что может ей понравиться? Брелок-череп? Вряд ли… Диск с фильмом про зомби-мутантов? Тем более… Коробка конфет и букет цветов? Банально и избито, как песня «happy birthday to you». Морская свинка? А вдруг родители будут против… Так что же всё-таки ей подарить?

Роберт решил нарисовать портрет Маргариты. Может, конечно, и не получится вырвать у неё ликующий «ах» таким подарком, но идея, во всяком случае, оригинальная. Хотя бы посмотрит, мило прищурившись, и — как всегда! — раскритикует в пух и прах.

Роберт не знал, с чего начать, и потому решил начать с неба. Он взял в руки мелок цвета лотоса, положил его на бумагу и со слабым ровным нажимом повел — через весь рисунок протянулась широкая нежная полоса.

Роберт изобразил Маргариту стоящей спиной к смотрящим на картину. Это было довольно странно: люди привыкли к тому, что портрет изображает лицо. Роберт нарисовал волосы, которые липнут к блузке: каждый из них превратился в миниатюрную железную дорогу. В разные стороны от заколки, стилизованной под многоэтажное здание городского вокзала, в дальние концы огромной страны-спины катились, дымя трубами, паровозы.

Кирилл тоже решил подарить Маргарите её портрет — будто мысли подслушал — Роберт не делился с ним своими планами. Он установил на мольберт чистый лист, а рядом — фотографию именинницы. Разумеется, Маргарита работы Кирилла задумывалась с лицом. Как же иначе?

Старательный художник скопировал снимок почти в точности, разве что немного изменил фон: на заднем плане вместо обоев в цветочек пчелиными сотами громоздились окна небоскребов — девочка как будто стояла на балконе.

— Какая красота! — воскликнула Маргарита; в ту секунду безжалостный критик в ней умер, сраженный инфарктом, ведь мальчики ещё не писали её портретов, — ты просто гений, Кирилл! Я получилась у тебя такой похожей! Спасибо!

Возмутив воздух прихожей так, что на Роберта подуло взрослыми женскими духами, девочка порхнула к Кириллу и чмокнула его в щеку.

— А это что? — она увидела картину Роберта, — тоже портрет?

— Да.

— Чей?

— Твой.

— Но меня же здесь нет, — нахмурилась девочка.

— Здесь есть твои волосы, — сказал Роберт и покраснел, — по ним идут поезда.

— Бред, — Маргарита досадливо сдвинула бровки.

Она взяла портрет у Кирилла, вытянула вперед руки и полюбовалась собою ещё раз.

— Здорово! — повторила она.

Кирилл благоухал гордостью на всю прихожую. Работа Роберта так и осталась у него в руках.

— Положи на холодильник в кухне, — небрежно распорядилась именинница, удаляясь в гостиную с рисунком Кирилла.

— Знаешь, что можно сделать, — вмешался Марк, — эти портреты одинакового формата. Можно склеить их вместе теми сторонами, где ничего нет, и это станет двусторонняя картина. Как бы целая ты. Станет можно смотреть тебе и в лицо, и в спину…

— А что, неплохая идея, — согласилась Маргарита, — портрет станет плотнее, если наклеить сзади второй слой, и лучше сохранится.

Роберт потерянно побрел вслед за всеми. Идею соединения портретов поддержали все присутствующие. Клей-карандаш под чутким руководством Марка старательно облизал белые поверхности двух рисунков, и они, прильнув друг к другу в липком поцелуе, навсегда остались вместе, как Ромео и Джульетта на последней странице.

Маргарита напоследок полюбовались своим лицом, неумело втиснутым в вечность руками Кирилла, и торжественно водрузила портрет на холодильник. Заколка-вокзал осуждена была глядеть в скучный угол.

— Дорогие гости, прошу вас к столу, — объявила лучезарная хозяюшка, воссияв в проеме двери алым атласным платьицем. Она повернулась на каблучках, жестом приглашая следовать за ней. Поезда как всегда разъезжали по маковому полю её спины.

В гостиной ждала Марина в блузке цвета фуксии. На столе стояли цветы. В комнате сквозило предчувствием праздника, ванильным, как запах выпечки на углу.

Марк под шквальные аплодисменты выставил на стол «королев» — две увесистые изумрудные бутылки шампанского с горлышками в золотых коронах фольги.

Так вышло, что Роберт и Кирилл оказались рядом на диване. Один — задумчивый, тихий, второй — начиненный своим нежданным успехом как венчающая праздничный стол утка — яблоками.

— Птицу мама заказывала в нашем любимом ресторане, — похвасталась Маргарита, — пробуйте, очень вкусно.

— Они прямо как Каин и Авель, — кивнув в сторону ребят, заметил Марк.

Удерживая пробку в кулаке, он деловито откупорил шампанское. Оно сердито ухнуло. Задымилось нежно, словно потухший вулкан, горлышко. Сразу запахло кислым мокрым виноградом. Марк, наполняя бокалы, обошел стол кругом.

Роберт наблюдал за пузырьками, поднимающимися со дна подобно батисферам. Друг за другом лопались они на поверхности напитка, поддерживая его шелестящее холодное кипение.

Все праздничные застолья похожи между собой как бесконечно делящиеся клетки дрожжей. Человечество истратило запас остроумных тостов ещё во времена Древнего Рима.

Роберт послушал истории про общих знакомых, обычно транслируемые на вечеринках, разделил восторг над фотографиями Маргариты, сделанными на тропических островах. Стало скучно.

Когда разговоры, подобно закуске, заканчиваются, включают музыку.

Хозяйка, быстрая и яркая, как язычок пламени, вскочила самая первая, задав всем тон, а Роберт обнаружил в себе робость.

Марк и Кирилл вышли из-за стола, чтобы составить компанию девочкам. Роберт остался. Он долил себе в бокал остатки шампанского, уже почти растерявшего свою бурливость, пил его мелкими частыми глотками, катая на языке кисло-горький привкус, и, глядя на танцующих, покачивал головой в такт. Кирилл в своем мальчишески неуклюжем танце-топтании между ребятами старался подобраться поближе к Маргарите.

Это его вечер. Всё правильно. Его подарок оказался самым лучшим. Сверкающее лицо праздника повернулось к Кириллу и улыбается. И нечего Роберту завистливо пялиться из своего угла.

— Почему не танцуешь? — Марк хлопнул его по плечу, — Совсем, я смотрю, скис. Идем, старик!

Роберт на секунду покинул своё тело, устремившись в загадочное пространство умозрения. Он представил себя топчущимся на другом конце комнаты между Маргаритой и Кириллом. В глянцевом мамином журнале он читал про моделирование будущего. «Если хочешь привлечь определенную ситуацию в свою жизнь, сначала проиграй её в голове, и чем больше будет в твоем сценарии деталей, тем больше вероятность, что всё случится…»

«Сказки, я уверен. Впрочем, кто мешает мне попробовать?» Роберт вообразил, как танцующая Маргарита отвлекается от Кирилла и принимается смотреть на него. Качественно вообразил, красочно. Он воссоздал лицо девчонки в подробностях: чуть блестящие губы, вероятно, намазанные помадой, пахнущие пудрой щёки, воздушные завитки на ушах…

— Ты меня слышишь, старик? — голос Марка сломал наколдованную Робертом картинку. Маргарита растаяла, превратилась в дым. Сквозь редеющий туман растревоженного воображения проступала комната, наполненная музыкой, как пластиковая бутылка в багажнике автомобиля — теплым лимонадом: вот-вот лопнет, и всё рванется наружу густой веселой пеной. Маргарита танцевала вместе с Мариной, Кирилл переминался с ноги на ногу чуть поодаль. На него, казалось, не обращали внимания.

Роберт отодвинул стол и присоединился к импровизированной дискотеке. Он принялся покачивать головой в такт мелодии: длинная косая чёлка падала ему на лицо, щекотала нос. Мама переживала, что волосы могут помешать Роберту учиться. Он совсем недавно сделал себе модную прическу: выбрил виски, оставив круглую полянку волос на темени, хвостик сзади и челку до подбородка.

Марк снова, незаметно оттирая прочих, подтанцевал к Марине. Она вроде не протестовала — продолжала кружиться, вытягивая вверх стройные белые руки словно красивые ростки к солнцу — иногда она даже одобрительно поглядывала на скачущего рядом парня. Марк при случае играл плечами, выпячивал, как самец гориллы, грудь — следовал — ни шага в сторону — выработанной эволюцией программе.

Маргарита посмотрела на Роберта. Кинула один взгляд, как мячик. «Ты здесь? Ну, ладно. Давай-давай, танцуй.» Она тут же отвернулась — Марина что-то говорила ей.

Роберт по примеру остальных принялся бестолково утрамбовывать ковер. «Если бы виноделы рассыпали виноград по полу в ночных клубах, они могли бы серьезно сэкономить на труде давильщиков… Что за ерунда лезет в голову?» Маргарита и Марина посовещались и куда-то ушли. Марк жестом поманил Роберта:

— Пива хочешь? У меня в рюкзаке есть. Надо накатить, чтоб в башку дало.

Однажды, слоняясь по улицам, Роберт проходил мимо закрытых дверей бара. Меню того заведения вывешено было прямо при входе; внутрь, разумеется, школьника никто бы не пустил. От нечего делать Роберт ознакомился с названиями крепких коктейлей. «Шот „Умри сука“. Подается с каской.» — гласила одна из надписей. «Неужели при жизни я могу испытать нечто похожее на смерть?»

«Мертвецки пьян, валяется на лестнице возле уплотнителя мусора…» — говорила мама про соседа Серегу Жженого, который пришел с войны и никак не мог перестать видеть во сне чернокожих детей с автоматами. Он говорил, что боится ложиться спать, не выпив бутылку. Иногда он не доходил до своей двери.

— Я помню спирт у бати глотнул. Сначала ничего, ну вот вообще ничего, а потом — как шарахнуло по куполу! Ни черта не помню, что делал. — Марк щедро делился своим обширным опытом общения с алкоголем.

— То есть ты чувствовал себя почти как мертвый? — с интересом уточнил Роберт.

— Не знаю, чувак. Полегче что-нибудь спроси. Пива не хошь — я сам накидаюсь.

Он выудил из кармана рюкзака бурую бутылку, ковырнул ключом крышку. Пахнуло сырым зерном. Крепким горьким солодом.

— Давай, я тоже буду, — дождавшись, пока товарищ проглотит своё, Роберт протянул руку.

Если пиво пить слишком быстро, ударяет в нос. Оторвавшись от горлышка, он приложил к губам тыльную сторону ладони. Вернул бутылку Марку.

— Ништяк? — осведомился тот.

— Ништяк, — согласился Роберт.

Обернувшись, он увидел, что Маргарита смотрит на него. Они вернулись с Мариной и у расхристанного пиршеством стола допивали из своих бокалов остатки шампанского. Маргарита тут же отвернулась — своим взглядом Роберт спугнул её взгляд. Музыка неожиданно замешкалась — кончилась песня и должна была начаться другая. Никто не танцевал.

— Давайте поиграем в фанты, — предложил Кирилл.

Ещё одно привычное как зубная щетка времяубийство на вечеринке.

Маргаритой всем без исключения были розданы мелкие клочки бумаги — на каждом из них следовало написать задание для того несчастного, кому посчастливится вытащить из летней шляпы Маргаритиной мамы именно этот клочок. Ребята разместились все на одном диване, как опята на пне. Закрывая друг от друга зонтиками-ладонями свои бумажки, хмуря лбы, сочиняли испытания, которые с некоторой вероятностью могли выпасть им самим. Роберт долго думал, что написать; по школьной привычке водил тупым концом карандаша по губе. Прокукарекать трижды с балкона? Старо, как египетские пирамиды. Поцеловать свою пятку? Мало ли что может случиться с человеком, при выполнении столь опасного трюка… Поцеловать виновницу торжества? Хм… Неплохо. Но если эта бумажку выпадет Кириллу?

Позвонить в офис продаж компании «Смертинет». Гениально! Едва не разорвав бумагу острием карандаша, Роберт нацарапал задание, сложил клочок вчетверо и бросил в шляпу, где уже лежали — точно горстка пышного снега — остальные фанты.

Маргарита ритуально перетряхнула белые комочки на дне старой соломенной панамы.

— Моя мама рассказывала, что они познакомились с моим папой, когда на ней была именно эта шляпа. Поэтому её до сих пор не выбросили. В каждом доме должна быть вещь, несущая в себе его дух. Мои родители встретились в баре на берегу моря. Мама летала отдыхать с подругой.

Ребята по очереди стали доставать из шляпы свернутые бумажки. На Роберта, когда предложили тянуть ему, пахнуло прибоем, влажными досками пирса, сладкой ватой. Один раз он был с родителями в отпуске, он тогда ещё не умел плавать, и ему на плечи натягивали надувные оранжевые браслеты, огромные, как буйки. Он неуклюже заходил в море, оскальзываясь на гальке, взбивал тонкими ручонками воду в пену, как японский чай — кисточкой, смеялся, демонстрируя поредевший ряд молочных зубов… Как-то раз он упустил в море надувной мяч, полосатый, похожий на гигантский красно-белый арбуз — это было настоящее горе — Роберт продолжал рыдать, даже выплакав все слёзы, он всхлипывал хрипло, сухо, а потом начал икать. И тогда незнакомый пожилой мужчина с широкой грудью, заросшей седыми волосами, поднес к самому его носу огромное розовое облако. С тех пор море стойко ассоциировалось у Роберта с незабываемым добрым детским ароматом сладкой ваты.

Он сунул руку в соломенную шляпу. Пошуршал, разворачивая.

«Потанцевать с девчёнкой» — значилось на маленькой мятой бумажке. Роберт озвучил задание притихшей аудитории.

— Можно выбрать?

— Ну… Тут же не написано. Значит — с любой девчонкой.

Повисла пауза — точно качающаяся люстра в боевике, за которую зацепился главный герой — вот-вот рухнет.

— Идем, Маргарита.

Игра есть игра. Спорить нельзя. Вытащил фант — отвечай. Боишься — не садись.

— Отлично! — вдохновенно пропел Марк, — сейчас и музычка вам будет. Романтическая!

Роберт протянул руку Маргарите; ведомая им, она вышла на середину комнаты. Подол макового платья от сидения на диване чуть замялся.

Музыка хлынула из колонок, как вода из пожарных шлангов.

— Эй, нельзя потише, — сморщились девочки, — и полегче заодно…

— Спокуха, сейчас всё будет.

Небольшая заминка отсрочила выполнение коварно выдуманного кем-то задания. Роберт и Маргарита просто стояли друг напротив друга, держась за руки, на глазах у всех, и он вдруг почувствовал, что хочет исчезнуть. Внезапно выйти сквозь стену, как голограмма смертинета.

Марк включил музыку, учтя ошибки прошлого: теперь она закапала медленно и томно, точно из переполненной ванны.

Роберт, подстраиваясь под темп, диктуемый мелодией, неторопливо закружил Маргариту. Волосы, выбившиеся из хвоста, топорщились вокруг лица словно высокотехнологичные нано-антенны. Она смотрела на Роберта, и глаза её были как два дверных глазка, если на них смотреть снаружи. Он не раз встречал в книгах фразу «прочесть по глазам», но не понимал, как такое возможно. Чужая душа — это квартира, полная странных вещей, а ты только и можешь, что взглянуть в глазок. С внешней стороны, разумеется. Понять человека можно лишь тогда, когда он сам открыл тебе дверь, а многие забывают, как пользоваться собственными замками.

С минуту Роберт и Маргарита протанцевали. Задание формально считалось выполненным.

— Я пойду, пожалуй, — сказал он, отпустив руку очаровательной хозяйки.

— Куда это? — осведомился Марк, — веселье ведь ещё только набирает обороты! Не вздумай бросать нас, старик.

Роберту хотелось побродить по улицам и подумать, но он стеснялся перед сверстниками своей тяги к одиночеству и схитрил:

— Родители просили меня не задерживаться.

— Жаль, — сказала Марина.

Маргарита вышла проводить гостя в коридор.

— Прости меня, пожалуйста, если я обидела тебя. Твои картины специфические, я их не понимаю, но ведь это всего лишь картины… Ты симпатичный парень, Роберт, и ты мне нравишься…

Он как раз зашнуровывал ботинок. Поднял на неё взгляд, чёлка висела сплошной тряпицей и не позволяла видеть его глаза.

— Странно, что я могу нравиться отдельно от моих картин. Они такие же части меня как мои ресницы или мои губы…

Свежий воздух ударил в нос. В голове просветлело. Краски города ринулись в глаза неудержимым потоком. Роберт быстрым шагом удалялся от подъезда, из которого вынырнул, и чувствовал себя свободным. Хорошо, что он ушел. Или лучше было бы остаться? Последние слова Маргариты взволновали его. Мысли вертелись, как чаинки, поднятые ложкой со дна чашки. Сердце неслось вприпрыжку от выпитого и от быстрой ходьбы. Роберт повернул за угол и побежал. «Нравлюсь. Я. Ей. Я ей нравлюсь.» Ноги сами несли его в сторону «Нового Света». «Или она пошутила? Если да, то это самая жестокая шутка на свете.»

Узкие полу сумрачные улочки между небоскребами — точно утроба гигантского металлического чудовища. Солнечным лучам удается заглянуть сюда только в полдень, да и то ненадолго. Зато круглосуточно светятся, не жалея энергии, призывно мерцают, подмигивают прохожим огни вывесок и реклам.

Время года здесь можно определить только по одежде спешащих навстречу людей. Пахнет кофе и выпечкой из распахнутых настежь дверей тесных недорогих закусочных. Ещё один поворот и покажется «Новый Свет», своей формой напоминающий гигантский корабль, ковчег — Роберт запыхался и перешел на шаг. «Вспомнить бы, на каком уровне находится то кафе.» Евдокия говорила, что рекламирует разные товары. Что, если сегодня она в другом месте? Вдруг он вообще никогда больше её не увидит? Нет. Такое невозможно. Если понадобится, он пойдет в саму «мертвецкую башню», не побоится, спросит, как её найти. «Обставьте свою вечную жизнь по своему вкусу» — надпись на большом экране прямо над входом. Роберт часто проходил мимо главного офиса смертинета. Иногда он замечал на близлежащих улицах ребят примерно его возраста, раздающих рекламные листовки. «Никто не защитит вас от смерти, но мы сохраним лучшее, что вы пережили.» «Подарите вторую жизнь вашим родителям!» «Распродажи и скидки! Только в этом году — вечность по цене автомобиля! Спешите заказать!»

Роберт не без труда отыскал давешнюю кофейню. Запах кофе со всего света привел его сюда. Немногочисленные посетители выбирали уютные уголки под золотистыми лампами — центральная часть зала была пуста. На столиках стояли нетронутые мертвые букеты из свернутых салфеток. Бариста от нечего делать с сотый раз протирала стойку.

— Добрый вечер! Вам подобрать напиток под настроение?

— Нет, спасибо, знаете ли вы, где можно найти девушку, которая рекламирует ваше заведение?

Бариста удивилась.

— Простите, но я не могу вам этого сказать, вы же знаете, откуда она… Голограммы могут находиться где угодно и перемещаться мгновенно на любые расстояния. Единственное, что я могу для вас сделать — дать контакты нашего менеджера по развитию, это она составляет график рекламных акций и, наверное, окажется вам более полезной.

— Спасибо большое.

Расстроенный Роберт выбрел из кофейни, увлекая за собой облако изысканных ароматов. Не ведая дороги, петлял он между павильонами со всякой всячиной, покуда его внимание не привлекла красочная вывеска туристической компании: песчаный пляж, идеально чистый, изогнутый, желтый, как обгрызенная дынная корка, море, радостно голубое, яркое, какого не бывает, и великолепная пышная пальма. Стеклянная дверь была гостеприимно распахнута, и Роберт не постеснялся заглянуть внутрь. Большая половина помещения турфирмы изображала морское побережье — прозрачная лазурная плитка на полу имитировала воду, в углу были установлены пластиковые пальмы и насыпан настоящий песок. В шезлонге, на который с изысканной небрежностью набросили мягкое пляжное полотенце, полулежала молодая женщина в красном купальнике с шикарным загорелым телом.

— Могу я чем-то помочь? — спросила она, поднимая на лоб тёмные очки.

Роберт узнал Евдокию.

Конечно, он мог догадаться и раньше: девушка не отбрасывала тени, хотя на неё светили лампы, и подлинно совершенными были у неё фигура, волосы, кожа — ни пятнышка, ни царапинки, ни волоска. Голографическая знакомая встала и, не нарушая покоя песчинок, подиумным шагом направилась к Роберту.

— Ты меня не помнишь? — спросил он.

— Помню, — ответила она не сразу, — теперь у меня память значительно лучше, чем была при жизни, точнее — она абсолютна. Я ничего не забываю. Вся информация, полученная мною, сохраняется на диске.

— Это тело нужно тебе для работы?

— Да, такова политика фирмы: отдых нашего клиента начинается с порога.

— Мне, честно говоря, неловко разговаривать с тобой раздетой, — признался Роберт.

— Минутку.

Евдокия как будто задумалась и замерла, словно видеозапись поставили на паузу, потом голограмма замигала, на мгновение погасла и зажглась снова — девушка очутилась перед Робертом в пляжном желтом сарафане.

— Так лучше? Наверное, мне позавидовала бы любая девчонка. Бесконечное число нарядов! Подумать только! Изготовление одной объемной голограммы занимает не больше десяти минут. У нас в штате есть дизайнеры, которые нас «одевают». Когда я жила в теле, помню, поход в магазин одежды — это была целая эпопея: мы собирались с несколькими подругами, оккупировали какой-нибудь магазинчик, и за сплетнями начинали примерять всё подряд, мнения расходились, глаза разбегались, естественно, и уже к вечеру, усталые, мы возвращались с сумками, набитыми шмотками, добрую половину из которых потом надевали дай бог если один раз… Прости, ударилась в воспоминания, как все мертвецы…

— Ты здесь тоже временно?

— Нет. Это теперь постоянная работа. Для любого жителя смертинета огромное везение — получить стабильное место. Во всяком случае — это гарантия того, что какое-то время тебя точно не удалят.

— У-да-лят? Такое разве случается?

— Конечно. Сверхпроводящие карты и жидкий гелий очень дорого стоят; в наше время вечность — всё-таки бизнес, забывать об этом нельзя, и если, скажем, родственники не платят за содержание личности, «души», если угодно, да и она сама не может обеспечить своё пребывание в системе, её удаляют…

— Как?

— Ничего мудреного. Это похоже на удаление программ с компьютера.

Роберт почувствовал холод. Как будто жидкий гелий, которым охлаждают микросхемы, тонкой струйкой заливался ему за шиворот.

— Ясно. Жуть…

— Не так всё мрачно, на самом деле. Перед удалением выносится три предупреждения. У личности всегда есть выбор. Просто не всем он приходится по вкусу. В смертинете та же самая жизнь, что и у вас, на земле, только без тел. Законы общества не меняются никак: мы подвержены всем тем же порокам… Лень, уныние, корысть, зависть — бесплотные существа, увы, от них не застрахованы. Мы в чем-то даже более уязвимы чем вы, потому что наша жизнь не имеет абсолютно никакого смысла…

— Почему?

— Сам подумай… В чём, по-твоему, находит смысл существования сознание, загруженное на электронную карту? Чем, ты считаешь, можно заполнить вечную жизнь в цифровом пространстве?

— Прости, но отвечу вопросом на вопрос. А для чего живут люди на Земле? Я вот, например, никогда не задумывался, зачем я живу. Не я решил, жить мне или не жить. Не мне решать, когда я умру. Всё, что я могу сделать в этой жизни, это накопить на то, чтобы попасть в смертинет.

— Тебе рано об этом думать. Ты должен жить жизнь: выучиться, выбрать профессию, встретить девушку, узнать любовь, счастье, вырастить детей…

— Вдруг я умру рано, как ты?

— Нужно всегда надеяться на лучшее. Я же уже говорила тебе: до последнего я верила, что останусь жить на земле. А ты заранее готовишь себя к тому, чтобы оказаться здесь. Такое ощущение, что ты ни о чём другом и не думаешь. Не кажется ли тебе, что ты теряешь драгоценное время? Смертинет — место, куда опоздать невозможно. Впрочем, извини. Давая советы всегда начинаю чувствовать себя занудой. Не слишком, скажи, я огорчила тебя ремаркой о бессмысленности вечной жизни?

— Нет.

Опьянение оставило Роберта, на смену ему пришла усталая измятость мыслей.

— Почему твоя жизнь там не может иметь тот же набор смыслов, целей и радостей, какой имеет моя жизнь здесь? Ведь в рекламных роликах и в буклетах вашего чудесного предприятия утверждается, будто вам доступно практически всё человеческие способы прожигания жизни. Вы способны чувствовать вкусы, ароматы, система создает полную иллюзию присутствия в реальности…

— Ну… Твоё воображение изрядно преувеличивает возможности наших программистов. В настоящее время мы только работаем над СМ — симулятором материи — пока система может только воспроизводить отрывочные воспоминания — вкус бабушкиных яблок, запах мокрой листвы, бубликов, бензина — это серьёзная заявка — выстроить стройную логичную и самоподдерживающуюся модель физического мира для цифровых личностей.

Роберт приободрился.

— Так значит, в твоей жизни есть смысл! Помнишь, ты говорила, что помогаешь разработчикам? Создать симулятор — чем тебе не великая цель?

Евдокия задумалась.

— Пожалуй, ты прав… Великая. Но ведь не только присутствие великих целей делает существование жизнью, позволяет личности ощутить свою гармонию, осмысленность, значимость? Жизнь в смертинете лишена самого главного наполнения — любви.

Роберт не знал, как возразить Евдокии. И не знал, надо ли ей возражать. Трудно проникнуться ценностью чего бы то ни было, если сам этого никогда не имел.

— Я завидую тебе, — сказала мертвая девушка, — если бы ты только знал, как я хотела бы снова влюбиться… Ждать, ерзая в кресле, телефонного звонка, взволнованно прихорашиваться перед зеркалом, мучаясь мыслью, что всё не так идеально, как хочется, слушать частый гулкий стук сердца перед свиданием… Вот только нет у меня сердца.

— Представь себе, что оно у тебя есть, — сказал Роберт.

— Это не то, — выражение лица Евдокии на голограмме стало грустным, — всё, что я могу себе представить, рождается в моём сознании, является продуктом мышления, я это определяю, я это контролирую, а сердце тем и ценно, что оно живёт само по себе, когда хочет — замирает, когда хочет — колотится сильнее… Любовь необъяснима, а значит — неподвластна разуму. Я помню день, когда я полюбила, это случилось осенью, нежные, как молочная пена, облака проплывали в небе, деревья стояли пышные, жёлтые, оранжевое солнце смотрело на них, и они переливались, как янтарь. Летели листья, точно конфетные обертки. Я остановилась на тропинке, ведущей к школе, и поняла, что счастлива. Что вся моя история долго выстраивалась, как сложная пирамида, как огромная шаткая башня, мои предки встречались, любили друг друга, растили детей, жили, работали и умирали, это всё уплотнялось, наслаивалось, становясь фундаментом здания, которое и есть я, я самый верхний слой, невесомый, как листья и облака… Сейчас я приду в класс, и там будет Святослав. Моё сердце, помню, трепыхнулось в груди, и мне захотелось плакать. Понимаешь? Если разложить это в логическую последовательность, выйдет глупо: осенний день, листопад, солнце светит, я иду по тропинке, мне приходит мысль, что мой дедушка тоже когда-то шёл по тропинке, в школе я встречу Святослава, жёлтый лист падает мне под ноги — я плачу.

Роберт улыбнулся:

— Действительно, звучит забавно. И причина непонятна, почему ты плакала, но я понял.

— Потому что ты можешь чувствовать.

— А что потом было?

— В каком смысле?

— Ну… Что случилось? Со Святославом?

Изображение Евдокии улыбнулось.

— С Святославом — ничего. Насколько я знаю, он жив до сих пор, работает в строительной компании.

— Ваша история продолжилась?

— На самом деле это не имеет значения. Любовь — понятие экзистенциальное, а не бытовое. Любовь происходит с тобой лично, она — маленькая революция в твоём космосе, событие, меняющее цвет неба над головой и вкус яблока, которое ты откусил за секунду до того, как… Любовь случается один раз и навсегда. Она — прозрение. Ты начинаешь видеть мир. Но если тебе интересно, то мы со Святославом после школы часто гуляли на бульваре, ходили в кино, целовались около моего подъезда, когда он провожал меня, ничего особенно, ты понимаешь. Вся эта логическая цепочка отношений двух подростков уже не могла ничего добавить к тому, что сделалось со мной в то утро, когда были листья и облака…

— Что изменилось сейчас? Почему ты не можешь испытать то же самое? — Роберту показалось, что он подошел вплотную к ответу на вопрос, человек Евдокия или всё-таки компьютерная программа.

— Мы все изолированы друг от друга и от мира; пространство, в котором обитает житель смертинета, — это система сигналов. Причём на данном этапе развития технологии все сигналы разделены между собой: я получаю информацию в разных форматах. Для нормального восприятия, как у живого человека, нужен так называемый объемный информационный канал, то есть одновременная обработка большого числа сигналов. У нас есть «робот реальности», один на весь смертинет. Он установлен на крыше здания для того, чтобы сообщать нам уровень освещенности, температуру воздуха, влажность… Он очень точный, он анализирует молекулярный состав атмосферы, но, ты же понимаешь, он не способен ответить на вопрос «чем пахнет осень»? У него просто нет таких датчиков. Он может определять химические вещества, растворенные в воздухе, сообщать нам их формулы, а память выдает соответствие… «Обнаружен сероводород». «Воняет» — понимаем мы. Это точно так же, как если бы вас, живых, загнали в подземный бункер, и обо всем, что делается снаружи, вам сообщали бы приборы. «Пахнет осенью. Как это?» Смертинет не совершенен, он не завершен, и вряд ли когда-нибудь мы сможем полностью скопировать человеческую жизнь и перенести её на цифровые носители… Потому я и прошу тебя, заклинаю: не трать время попусту, ценнее него ничего нет, живи сейчас, люби, будь счастливым… Иначе будет поздно.

— Мне интересно представлять себе, как живешь ты. Некоторые вещи, о которых ты рассказываешь, такие странные, что, пытаясь думать об этом, я сталкиваюсь мыслями с невидимой преградой. Мир как система сигналов… Звучит интригующе.

— Поверь, это тот же мир, что и у тебя, только более ограниченный. Ибо спектр сигналов дискретный, а не непрерывный. Иногда антенна барахлит, или ей не хватает мощности, тогда мы вообще ничего не воспринимаем, махом становимся слепо-глухо-немыми, а когда антенну отключают на профилактику, всё, что нам остается, это смотреть цветные сны о своём прошлом… Проживать заново лучшие моменты. А это почти то же самое, что крутить одну песню на повторе.

— Живые люди тоже в основном этим и занимаются, — заметил Роберт, — как ни странно, большую часть жизни мы проводим в играх воображения; редко встретишь человека, который много времени посвящает тому, чтобы разглядывать узоры на листьях, нюхать траву или наблюдать за ползущей по асфальту букашкой. Всё внимание людей съедают их планы или свершения. Они любуются своими победами и боятся грядущих поражений. Внутренний диалог обычно построен на самомотивациях и самооправданиях.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 315
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: