электронная
252
печатная A5
401
16+
До свидания, Пенни

Бесплатный фрагмент - До свидания, Пенни


5
Объем:
150 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-0685-3
электронная
от 252
печатная A5
от 401

Часть первая

Я помню, как вертела в руках билетик, сделанный из дешевой серой бумаги, то и дело сворачивая его в трубочку, затем снова распрямляя. И хотя на нем уже едва можно было различить числа, напечатанная дата четко врезалась в мою память: 15 января 1931 года. Снег шел уже пятые сутки подряд, не переставая ни на минуту: то неохотно и лениво, давая себе поблажку, то рьяно и беспощадно, собрав всю свою силу. Такого снегопада никто не припоминал уже лет двадцать. Даже и теперь мне кажется, что все было не случайно и что порой сама природа умышленно создает условия для тех или иных поворотов судьбы.

Ко мне подошла кондуктор и попросила вновь показать посадочный талон, и я густо покраснела, протягивая ей замусоленную бумажку землистого цвета.

— Извините, мэм, я не думала, что будут проверять повторно.

Кондуктор в ответ ухмыльнулась.

— Хорошо, что не скурили. — От слов кондуктора я вздрогнула. Женщина возмущенным взглядом указала мне на краснолицего джентльмена средних лет, нахохлившегося, словно голубь. Он угрюмо смотрел в окно, поджав губы. Я не знала, как реагировать на подобные высказывания: улыбнуться ли сочувствующе, пожать ли плечами, или как всегда потупить глаза, промолчав. Даже в таких незначительных ситуациях я ощущала беспомощность и смятение, обыкновенно это длилось еще с четверть часа после происшедшего, когда уже и вовсе было бессмысленно. Своим дальнейшим рассказом я не пытаюсь оправдать такую нелюдимость, и все же, считаю, что некоторые пояснения необходимы.

***

В то время я работала няней вдали от дома. Родившись и проведя детство на улице Йеллоу Хиллз, в деревне Ишлихемптон, я уехала в Бирмингем в возрасте пятнадцати лет, на вид же мне едва ли можно было дать тринадцать. По правде говоря, я не была настоящей няней. Скорее, это был симбиоз двух семей. Мой отец умер, когда мне было девять лет, завещав практически все моему брату на получение образования. Перед смертью он заручился обещанием, что впоследствии брат будет заботиться о матери, мне и нашей младшей сестре. Однако мой брат Лоуренс оказался не очень прилежным студентом, много кутил, пропускал лекции, и даже, кажется, играл. Его учеба затянулась намного дольше, чем все предполагали. Мать обожала его и всячески оправдывала отсутствием отцовского воспитания в самые уязвимые годы. Мы не теряли надежду, что когда-нибудь он повзрослеет и возьмет на себя часть обязанностей. Но наследство было не бесконечным, да и мы, младшие девочки подрастали.

Конечно, матери было нелегко. Именно поэтому, получив спустя шесть лет после смерти мужа письмо благодетельной и заботливой родственницы с его стороны, которая «вполне согласилась бы взять к себе старшую сиротинку на попечение» в память о Джоне, она скрепя сердце согласилась. Учитывая тот факт, что у тети было на тот момент четверо детей, две девочки, которые едва начали ходить и новорожденные близнецы, было не трудно догадаться, почему в ней вдруг всколыхнулись нежные чувства к покойному брату и она решила принять участие в судьбе одного из его отпрысков, и не младшей Молли, а меня. Что ж, по крайней мере мне выпала счастливая возможность уехать в большой город и негласно содержать себя самой. Несмотря на снисходительное отношение тети ко мне, я считаю, что честно зарабатывала свой хлеб, с утра до вечера нянчась с детьми, а также помогая по дому, вот уже три года подряд. К тому же, от тети Мэдлен я хоть немного переняла хорошие манеры, потому что в деревне мало кто заботился о том, чтобы я росла истиной леди.

Будущность моя была размыта. Я даже и не предполагала, что множество молоденьких девушек моего возраста стекались в большой город, в зависимости от происхождения и достатка, в надежде стать актрисой, телефонисткой, писательницей, швеей, задавались целью получить образование или выгодно выйти замуж — я была изолирована от мира и жила, не преследуя никакой цели. Не скрою, от пристрастия к чтению, романтические фантазии уносили меня на своих перламутровых крыльях, но как только я закрывала книгу, мысли мои становились довольно прозаичными. В то время как мои сверстницы активно вступали в ряды суфражисток, читали сестер Гримке, занимались благотворительной деятельностью, я весьма отдаленно представляла, что происходит в мире, занималась воспитанием тетиных детей, а моим воспитанием заочно занималась Джейн Остин. Можно представить себе, насколько старомодным был образ моего еще неокрепшего мышления. В то время было модно, а может, и вовсе необходимо быть отчаянной и смелой девушкой-бунтаркой, но вопреки времени я была благодарной племянницей и послушной дочерью. Несомненно, такая покорность течению судьбы накладывала унылую тень на мою жизнь.

За несколько лет я ездила домой в Ишлихемптон всего четыре раза. Несмотря на то, что брат жил и учился в одном городе со мной, у него крайне редко находилось время на встречу. Я очень скучала по брату. Представьте, как я бывала счастлива, когда мой брат Лоуренс изредка навещал меня и рассказывал свои невероятные студенческие истории. Однако со стороны наши встречи мало походили на долгожданные и часто оканчивались ссорой. Еще с детства мы спорили с ним по любому пустяку. Пожалуй, для меня, как для младшей сестры, это был единственный способ заполучить его внимание: чем дольше я могла парировать, тем дольше Лорри стоял на своем, а мне только этого и надо было. В последнее же время, я чувствовала, что теряю мастерство, скоро смущаюсь и не нахожу нужных слов.

В тот день, с которого все началось, я ехала на похороны своей тетки, отошедшей день тому назад. Описать ее иначе как сварливую и мерзкую старуху, какой я ее себе представляла тогда, хотя ей едва ли было шестьдесят, у меня не поворачивается язык. Тетка — старшая сестра моей матери, всю жизнь «сосавшая кровь» нашего семейства, успела-таки приложить руку к моему воспитанию, в связи с чем я непременно должна была присутствовать на похоронах и вместе со всеми усердно изображать скорбь от внезапной утраты. Стоит ли говорить, какие противоречивые чувства я испытывала, желая вновь увидеть своих родных, но не желая участвовать в предстоящем спектакле.

Поезд должен был прибыть только к ночи. Надо отметить, что в поезде было удивительно мало пассажиров. За все мои четыре поездки туда и обратно я видела такое впервые. Со мной в вагоне ехала сидевшая напротив меня дама со спящим мальчиком, да еще несколько человек поодаль. В прошлые поездки я с удовольствием разглядывала попадающиеся на пути деревеньки, холмы и пасущихся на них розовых овечек за окном, иногда попадались сонные коровы, под утро в тумане по пояс стояли лошади в попонах. В этот же раз из-за сильного снегопада пейзаж за окном представлял собой однообразное бело-серое полотно, не дающее глазу ни малейшего шанса зацепиться хоть за что-либо. К тому же быстро темнело.

К своему успокоению в тайне от тети я взяла в дорогу ее книгу «Под жаркий шепот лип». Мое юное сердце будоражили страстные сцены, приукрашенные горячими лучами, ароматами трав, шелестом пышных платьев и шепотом губ. И несмотря на снегопад за окном и холод в вагоне, я ощущала жар тех самых лип всем телом. Заметив, что моя соседка пытается украдкой разглядеть обложку книги, я старалась прикрыть ее шалью, а также изредка делала вид, что ищу что-то в корзинке, чтоб она не заметила, как рдеют мои щеки.

В районе семи часов вечера проводник сообщил, что наш поезд внезапно вынужден сделать остановку на более длительное время на станции Стоунбридж. Как мне помнится, обслуживание дорожных путей было ужасным в то время, но я все равно выбирала поезд из-за дешевизны. Мы просидели в поезде без движения около часа, люди начинали выражать недовольство. Но как оказалось, дело на этот раз было не в поломке, поезд остановился вследствие заноса путей. Спустя еще полчаса, мы узнали, что движение поезда остановлено до окончания аномального снегопада. Дороги не успевали расчищать и видимость была плохая.

Всех пассажиров разместили в крохотной и обветшалой гостинице за счет железнодорожной компании. Стоит ли говорить, как я, проживающая день за днем без единого отличия, была взволнована свалившимся мне на голову настоящим приключением! Однако в противовес всеобщему негодованию мной овладело радостное волнение, а затем и надежда, что я не успею на похороны тети.

Разместившись в маленькой комнатке, я поспешила вернуться в вестибюль, чтобы попросить портье соединить меня с миссис Геллагер, нашей соседкой, дабы она передала моей матери «печальную» весть о задержке поезда на неопределенное время. Телефона в нашей семье, к сожалению, еще не было. Когда я подошла к портье, с ним разговаривал молодой мужчина, которого я не приметила ранее в поезде. «Возможно, он ехал первым классом» — отметила я про себя, стараясь незаметно оглядеть его. Мне показалось, что он очень походил на тот образ героя романа, который я читала в поезде.

Я почувствовала непреодолимое желание рассмотреть лицо незнакомца, хотя и никак не могла уловить, что так привлекло мое внимание к нему. Присев на диванчик недалеко от стойки и ненавязчиво ожидая своей очереди, я украдкой пыталась разглядеть незнакомца.

На первый взгляд мужчине было около тридцати, невысокого роста, но крепкого телосложения. Он был одет в хорошо пошитый костюм-тройку из твидовой ткани. Видимо, костюм был дорогой, поскольку хорошо сидел по фигуре, хоть и нестандартной. Однако он держался очень просто для джентльмена с достатком, которые по большей части заносчивы и ходят, вытянувшись в струну.

«Ах, ну конечно же! Борода! Вот что так отличает его от всех» — осенило меня, и я даже удивилась собственной несообразительности. Борода в те годы была совсем не в моде, с ней можно было встретить разве что пожилого, далеко не богатого фермера, или же священнослужителя, коим этот джентльмен очевидно не являлся.

«Может быть, иностранец? Но в этом Богом забытом месте?» Но его прекрасный английский без сомнения был родным языком. К этому времени мне удалось разглядеть лицо. Коротко стриженная ухоженная борода, легкость, с которой он держался — это было еще не все. Джентльмен разговаривал с дежурным о поезде, вынужденной остановке, изредка негромко и добродушно посмеиваясь. Это было очень живое лицо, его выражение ежесекундно менялось. Все в его голосе, телодвижениях, глазах, немного грустной улыбке, говорило о мягкости его характера. Черты лица же, напротив, о решительности. Если бы это был портрет, то он был написан художником с твердой рукой и смелыми мазками — брови, нос, скулы, все было очерчено словно двумя-тремя уверенными движениями руки. Я помню, что удивилась не только этому открытию, но и тому, что я обратила на это внимание — я любила рассматривать лица, но вряд ли когда-либо настолько безапелляционно разглядывала кого-либо, совсем забывшись.

— О, мисс. Вы, вероятно, ждете? Прошу прощения за свою невнимательность. Все-все, я ухожу.

Его обращение ко мне оказалось столь неожиданным, что я невольно встрепенулась, поняв, что снова забыла о всех правилах приличия.

— О нет, я вовсе не тороплюсь, спасибо, — вдруг неожиданно для себя сказала я тоном упрекающим и намекающим на совсем обратное. Мой голос прозвучал совсем чужим, довольно вульгарно и неестественно, к моему стыду. Это получилось совсем случайно, оттого, наверное, что я плохо управляла им от волнения. Внезапно я придала себе недовольный вид. Все это получилось совершенно глупо и, конечно же, ненароком.

— Тем не менее, я удаляюсь. Еще раз прошу прощения.

Он откланялся и отошел, задержав на мне взгляд. Я попросила сделать телефонный звонок.

— Миссис Геллагер, это Дороти. Дороти Питерс… Дороти Питерс, — отчетливее произнесла я.

— Дорогая миссис Геллагер, не могли бы Вы передать моей матери, что поезд не может ехать дальше из-за снегопада… Мы застряли в городе Таунбридж… или, нет, Стоунбридж, кажется. Стоун-бридж, говорю… Да. Это очень маленький городок, она, пожалуй, не знает. Передайте ей, пожалуйста, что сообщение здесь ужасное, мне очень жаль, но я не смогу прибыть вовремя. То есть, наверное, не успею. Нам сообщили, что поезд двинется не раньше утра, пока не расчистят пути и видимость не улучшится… Спасибо. Будьте здоровы.

Было уже почти девять часов. Я сидела несколько минут на кровати в своем номере, не находя себе места. Я вся трепетала от волнения и непривычности: никогда прежде я еще не оставалась ночевать вне дома. За дверью в коридоре все еще слышались шаги и голоса. Приметив на подоконнике красную бумажную салфетку, я начала крутить ее в руках и машинально сложила ее в розетку. Я часто делала фигурки из бумаги, чтобы развлечь близнецов. Это привычное действие успокоило меня. И хотя время уже было позднее и следовало готовиться ко сну, мне решительно захотелось выйти из тесной и пустой комнаты всего четырех квадратных ярдов, тем более, что я внезапно поняла, что уже давно голодна.

У меня имелся с собой скромный ужин, которым я рассчитывала перекусить в поезде, но в такой волнительной обстановке я совсем забыла о нем в поезде. Теперь же я предпочла спуститься на первый этаж, где находилась закусочная и каминная. Я оглядела себя в зеркало, нашла себя даже недурной, но больно простоватой, и к тому же слишком бледной от усталости. Я вспомнила, что в романе героиня пощипывала щеки и покусывала губы перед встречей со своим возлюбленным, чтобы они казались ярче. Мысленно поблагодарив тетю за столь полезную литературу, я добросовестно применила полученные знания. Мой взгляд упал на кровать — в два счета яркая розетка из салфетки оказалась приколотой к высокой девичьей груди. Все, что происходило дальше, было как в тумане — я словно подчинялась каким-то внутренним силам, а не собственному разуму.

***

В каминной сидело несколько человек. Вероятно, все — пассажиры злополучного поезда. Хорошенькая белокурая официантка «летала», разводя руками:

— Будний день… так поздно… мы не были готовы к такому количеству посетителей… мне жаль. Я могу предложить Вам горячий шоколад.

Горячий шоколад был для меня роскошью, свободных средств у меня было совсем немного — на крайний случай. Но я так редко была в публичных заведениях, что мне было трудно отказаться от предложенного в присутствии других людей в таком, как мне казалось приличном месте, не на рынке и не в лавке тканей, куда я изредка заглядывала с тетей. Я кивнула. Когда официантка назвала цену, я почувствовала, что у меня загорелось лицо. Не желая выдать смущение, вальяжным движением руки я расстегнула свою сумочку-конверт и, дабы не упасть лицом в грязь, протянула два шиллинга и сказала небрежно:

— Сдачи не надо. Спасибо.

Мое воображение разгорелось. Я тут же представила себя состоятельной леди, которая предпочитает проводить вечера в собственной каминной зале, потягивать горячий шоколад, и поглаживать своего золотистого ретривера, или сидеть в богато обставленном ресторане, слушая играющего пианиста. Получив, наконец, в руки чашку ароматного шоколада, я очнулась от своих грез и оглянулась по сторонам, куда бы сесть, но к моему смятению обнаружила все столики занятыми. Вдруг я увидела того же молодого мужчину за столиком у камина. Он сидел с трубкой и читал газету. Заметив мое колебание, он уже было приподнялся, чтобы пригласить меня присесть за его столик, но тут я услышала с другой стороны:

— Ах, дорогуша, не стесняйтесь! Присоединяйтесь к нам!

То была моя соседка по вагону. Вот досада! Делать было нечего, я поблагодарила мужчину взглядом и улыбкой и присоединилась к даме с ребенком. Хотя мы и перекинулись с ней парой фраз в вагоне после того, как узнали о невозможности ехать дальше, мы все еще не были знакомы. Мы представились друг другу.

— Мисс Пенелопа Салливан, — не моргнув сказала я. Спросите меня, почему я выбрала себе такое имя. Бог его знает. Наверное, оттого, что Дороти Питерс по вечерам не пьет горячий шоколад.

А фамилию соседки я не вспомню теперь, спустя 50 лет, да и спустя всего год не вспомнила бы. Я не горела желанием познакомиться, потому как если сама она еще была терпима со своим бессметным количеством жалоб (а я заметила, иные жалуются, чтобы уж хоть как-то разговор поддержать), то ее сын, несносный и невоспитанный мальчишка лет восьми, выводил меня из себя. После того как Дэнни, а так звали мальчика, проснулся в поезде, он возомнил, что я хочу быть участником всех его забав, а это было совсем несложно, поскольку в свои 18 лет я выглядела все еще угловатым, нескладным подростком. Будь проклята минута, когда мы первый раз встретились глазами, и я по обыкновению одарила его дружелюбно-вежливой улыбкой, как это делают все взрослые дяди и тети, глядя на малышей в присутствие их родителей. Но мальчик то и дело приносил мне показать свои игрушки в поезде, стучал своей ногой об мою ногу, корчил рожицы и вытворял прочие глупости, отвлекая меня от чтения романа. Его мать, к моему удивлению, лишь умильно смотрела на свое чадо и весело переглядывалась со мной. А я так хотела отдохнуть от детей в поездке!

То же шаловливое поведение продолжилось и в каминной. Все, чем ограничивалась моя новая знакомая — надувала щечки и выпячивала нижнюю губку со словами: «Ну Дэнни, я обиделась. Зачем ты обидел маму?» Мальчик прищуривался и хитрым голоском выдавал: «Прости, прости меня, мамочка, я больше так не буду», обнимал ее за шею и счастливая «мамочка», победоносно глядя на меня, отпускала ему грехи. Я описала эту маленькую компанию лишь для того, чтоб вы представили, каково было мое разочарование, когда вместо прекрасного таинственного незнакомца я вынуждена была выбрать эту премилую пару. Я придумывала предлог, чтобы отлучиться пораньше. Я все еще хотела перекусить, но сэндвичи в моей сумочке вдруг показались мне недостойными мисс Салливан, потягивающей горячий шоколад за два шиллинга. Я все еще представляла себя богатой леди и несмотря ни на что, наслаждалась необыкновенным вечером. К слову сказать, я совершенно не чувствовала вкус шоколада, хотя пила его всего лишь второй раз в жизни. Я чувствовала на себе взгляд незнакомца.

***

Делая вид, что смотрю на огонь, я мельком глянула на незнакомца. И попалась. Я не ошиблась, он смотрел на меня. Я приметила в его взгляде дружелюбие и сочувствие. Наверное, приличная леди смутилась бы и попыталась едва заметно (но достаточно заметно) состроить возмущенную гримаску. Я же, по отсутствию опыта общения, а уж тем более флирта, улыбнулась в ответ, едва заметно пожав плечами, после чего потупила взгляд и почувствовала жжение на щеках.

— Вы знаете этого джентльмена? — понизив голос, недоуменно спросила соседка.

— Нет, вовсе нет, — смутилась я, стараясь больше не смотреть в его сторону.

Конечно, никто из остальных пассажиров, не казался мне столь интересной компанией для коротания вечера: две пожилые пары, худосочный студент с чрезмерным количеством помады на волосах, чопорная дама в пенсне, и наконец, мои соседи. Дело было даже не в коротании вечера, а в том, что я словно воспринимала всех нас участниками одного приключения. Среди всех пребывающих в комнате именно джентльмен с бородой мог бы стать главным героем. Меня грела мысль о том, что и я выгляжу наиболее выгодно среди всех остальных пассажиров. Молодая, худенькая девушка, с тонкими кистями рук и аккуратно убранными волосами, я не выглядела девушкой из рабочего класса, хотя мое платье и говорило о моем тощем кошельке. Начитавшись романов сестер Бронте, я была уверена, что в бедном наряде, девушка выглядит еще более целомудренно и благородно. Я надеялась, что и незнакомец выделяет меня из всего этого общества. Поверьте, я не думала ни о чем большем, чем просто еще один взгляд, еще один жест, еще один малейший знак внимания в мою сторону, ведь этого было так мало в моей жизни, и уже одно это могло взбудоражить мое воображение.

В обычной жизни, в городе, торговой лавке, где угодно, я и не сочла бы возможным ловить взгляды такого мужчины, но здесь, мы были негласно объединены общим невезением, молодостью, одиночеством и неприкаянностью, отчего мне казалось, что мы чуть ближе, чем просто незнакомцы.

Постепенно люди стали расходиться по комнатам. Заметив это, я решила отказаться от мысли отлучиться поскорее. Намекнув своей соседке на то, что ребенка уже пора укладывать и под предлогом того, что я продрогла, я распрощалась со своими собеседниками и пошла к освободившемуся месту у камина, где неподалеку сидел молодой человек.

***

Довольно скоро в каминной не осталось никого, кроме нас двоих, официантки, да старика, задремавшего в углу. По правилам этикета, мне следовало уже давно уйти, но я мешкала.

— Мисс Салливан, могу ли я угостить Вас чем-нибудь?

Сначала я и вовсе не поняла, что это обращение ко мне, но потом вспыхнула. Эту фамилию он услышал, когда я представлялась своей соседке. Но все-таки, меня ему никто не представлял, такая бесцеремонность граничила с нахальством.

— Простите, не имею чести Вас знать, — вопросительно и с легким укором промолвила я, удивляясь тому, что сказала это без дрожи в голосе.

— Прошу прощения за то, что я подслушал Ваше имя. Мистер Стоккер. Можно Джордж, если Вы не против. Разрешите составить Вам компанию?

Он приподнялся из-за своего столика.

Заметив, вероятно, что такая фамильярность покоробила меня, он поторопился оправдаться и одарил меня очаровательной улыбкой. На фоне рыжеватой бороды ряд жемчужных зубов выглядел особенно выгодно. «И все-таки борода — это какая-то старомодная дикость, — подумалось мне, — однако же манеры слишком прогрессивные. От кого-то я уже слышала, что нынешние молодые люди не знают ни норм, ни приличий, не чтут традиций и не признают никаких рамок».

— Здесь такая простая и домашняя обстановка, да и мы, кажется, друзья по несчастью, не так ли? Поэтому не хотел бы утруждать Вас чрезмерными любезностями.

— Да, возможно, — уступила я.– Полагаю, мое имя вы тоже ненароком услышали.

— О да, верная жена, — с улыбкой протянул он, присаживаясь за мой столик.

Мои глаза округлились. Я вопросительно подняла брови, не поняв, к чему он сказал эту фразу, и ждала продолжения, но потом вдруг меня осенило, что вместе с вымышленной фамилией он услышал имя Пенелопа. И я внезапно резко закивала. «Ну что за глупости, зачем я назвалась этой даме чужим именем, какие-то детские игры», — мысленно проклинала я себя.

Мой собеседник смешался на миг от такой странной реакции, хотя и быстро продолжил беседу.

— Мне уже на секунду показалось, что Вы, нося такое имя, ни разу не слышали об этой греческой истории любви.

Наверное, я немного покраснела.

— Я… не совсем расслышала, что Вы сказали, но потом догадалась, — глупо и по-детски оправдывалась я.

— Так как насчет угощения? — вспомнил мистер Стоккер

— Нет, благодарю, я уже скоро пойду в свою комнату, я только присела погреться.

— Как жаль, здесь совершенно нечем себя занять, кроме беседы в очаровательной компании. А я, пожалуй, выпью виски. — Он сделал пальцами знак официантке, и та понимающе кивнула.

— Бывали ли Вы в Стоунбридж до этого? — выпуская дым, спросил он.

— Отнюдь. Я ровным счетом ничего не знаю об этом городке, хотя и проезжала несколько раз мимо. А Вы?

— О да, приходилось. Верите или нет, но те шесть тысяч человек, которые составляют население Стоунбриджа — это очень много. Пол века назад, когда здесь не было еще этой линии пути, здесь было всего 5—6 домов, а теперь? Удивительно, но железная дорога — это словно река, вместе с ней люди, жизнь, города, вы не находите?

Я восхищенно улыбнулась. Мне импонировала его манера говорить так воодушевленно. Однако гораздо более удивительными, чем железная дорога, мне показались его губы — ярко малинового цвета, с четким контуром, совершенно правильной формы. Мистер Стоккер время от времени подносил ко рту мундштук, так что я бессовестно и заворожено смотрела на губы. Заметив легкую усмешку на этих чувственных, хотя и не очень полных губах, я перевела взгляд и тут же покраснела, выдав себя окончательно и бесповоротно. Надежда была лишь на отблески огня в камине.

— Вы так увлечены железной дорогой. Наверное, Вашей любимой игрушкой в детстве был игрушечный паровоз? — попыталась съязвить я, чтобы нарушить неловкое молчание.

— О-о, тут Вы попали в самую точку! Мы с друзьями строили железную дорогу из спичек и клея, с каждым разом делая все более витиеватые пути и пускали по ним коробок на катушках из-под ниток, — пустился в воспоминания Стоккер. — Мы придумывали такие механизмы, что наши машины и впрямь катились несколько футов сами. Или же нам казалось, что сами, — он хитро поднял брови. — Теперь понимаю, что матери выменивали наше хорошее поведение на катушки.

Я никак не могла представить этого бородатого мужчину мальчиком. «Интересно, сколько все-таки ему лет? Из-за бороды сложно сказать. Его детство тоже выпало на войну? Мне в каком-то смысле повезло, я была совсем кроха, и почти ничего не помню, а он, наверное, был в это время в самом впечатлительном возрасте, хотя, кажется, это на нем не отразилось».

— Как интересно, мы тоже охотились за катушками, только приделывали их к обуви, как каблуки, — вспомнила я, очнувшись от мыслей.

— Дайте угадаю, еще Вы играли в куклы, целыми днями одевали и раздевали их и усаживали за чайный сервиз? Наша соседка, представьте, делала это вплоть до 14 лет, когда к ней уже женихи выстраивались у забора и подглядывали за раздеваниями кукол. Ну что, я угадал? — лукаво улыбнулся мой собеседник.

Я посмеялась немного громче, чем следовало бы реагировать на такую сальность. На самом деле втихаря я играла в куклы до такого же возраста. Но не могла же я теперь признаться в этом.

— А вот и нет!

И я быстренько сочинила целую историю о том, как мы с сестрой любили «женить» собак в нашем розовом дворике. У нас была белая гончая в качестве невесты и черный терьер в качестве жениха. Довольно комичная пара. Мы повязывали им ленточки, выводили на ведущую к дому дорожку, осыпали их розовыми лепестками, всё это под напевы марша Мендельсона, и всё бы ничего, но как сильно нам попадало потом за оборванные розы! Я потупила глаза, словно предавшись ностальгии. Похожая история действительно имела место быть, но только не со мной, а с моими племянницами, с которыми я нянчилась вот уже три года, и, конечно, за розы попало сначала им, а потом уже и мне.

Мы посмеялись, задержав взгляд друг на друге. «Какие у него теплые серые глаза!»

— Свадьба — это хорошо, — задумчиво протянул мистер Стоккер, отпивая виски.

— Я все-таки закажу Вам горячего пунша, а будете Вы его пить или нет, это уже Ваше дело. В конце концов, это неприлично, выпивать одному за столом и ничем не угостить даму. — Он подозвал официантку.

«Ах вот в чем теперь соблюдают правила приличия», — мысленно усмехнулась я.

Во время рассказа о собачьей свадьбе я почувствовала, что мы приблизились настолько, что его брюки дотронулись моих чулок. Меня словно обдало паром. Это было новое и странное ощущение, мне вдруг захотелось, чтобы он снова «случайно» выставил ногу, но сама я спрятала ноги дальше. Но раз уж мы заговорили о приличиях, я попыталась восстановить дистанцию. Мы просидели несколько минут в молчании.

— Как Вы думаете, мистер Стоккер, во сколько мы завтра двинемся? Ведь нам даже не сказали ориентировочное время.

— Думаю, никак не раньше девяти утра. Мисс Салливан, я вижу, что Вы не очень-то расстроились тому, что Ваш поезд встал в пути, не так ли? Мне показалось, что Вы ехали по какому-то важному делу?

— Да, — замешкалась я, почувствовав себя девочкой, которую застукали за воровством кусочков сахара из буфета.

Я все-таки сделала глоток принесенного пунша, чтобы оттянуть время ответа. К тому же я была очень голодна. «Спиртной!» — чуть не подавилась я. До сих пор я пила лишь фруктовый безалкогольный пунш и даже не подумала о том, что сейчас он может быть другим.

— Слишком горячий, — откашлялась я.

Мне пришла в голову забавная мысль.

— Я ехала к сестре на свадьбу, она будет через неделю, я должна буду помочь ей с окончательными приготовлениями к свадьбе, но теперь я рада, что буду избавлена хоть от части этих хлопот, — я сделала натянутую улыбку.

Уж врать так врать, ну в самом деле, не начинать же сейчас про похороны.

— Вот как? Вы, вероятно, не очень рады выбору сестры, в вашем голосе совсем нет радостных ноток по поводу такого важного события.

Это уже было сложнее. Знал бы он, что моей сестре всего тринадцать! И что моя фантазия начинает иссякать.

— Отчего же, жених Молли порядочный молодой человек и очень любит ее, она находит его совершенно положительным во всех отношениях, к тому же, наши родители давно знакомы, и тут уже не может быть никаких неприятных сюрпризов, — рассудительным тоном заключила я.

И в этот момент я поняла, что вру отменно, и что мне ужасно понравилось это делать. В сущности, в этом нет ничего плохого, от этого никто не страдает, и никому до этого не должно быть никакого дела. Я вижу Джорджа первый и последний раз, и просто играю роль, как актриса. И стоит только подивиться тому, как ловко и моментально мне приходит все это в голову, и это без отсутствия какой-либо практики!

— Вот Вы и выдали себя.

Я похолодела, замерев, как птичка.

— Вам не нравится, что она выходит замуж не по любви. Вы, наверняка, приверженка романтических настроений и красивых сказок о любви со счастливым концом, не так ли? — Ехидно спросил он.

Я выдохнула.

— Повторюсь, Вы напрасно думаете, что я имею что-то против брака моей сестры. Я очень ее люблю, и если она находит, что этот брак сделает ее счастливой, то так оно и будет, — я продолжила рисковать.

— То есть Вы тоже убеждены, как и многие женщины в наше время, что женщина не то что имеет право быть счастливой, а прямо-таки непременно должна. А Вы не подумали о бедном женихе, которого не любит Ваша сестра, будет ли он счастлив в таком браке? Мне кажется, что скоро пора будет начинать бороться за мужские права.

Я уставилась на него во все глаза, пытаясь распутать клубок слов, которым он только что кинул в меня.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 252
печатная A5
от 401