электронная
180
печатная A5
462
аудиокнига
180
18+
Дни нашей жизни

Бесплатный фрагмент - Дни нашей жизни


4.8
Объем:
338 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-6898-1
электронная
от 180
печатная A5
от 462
аудиокнига
от 180

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Those days are all gone now but one thing is true

When I look and I find
I still love you.


(из песни Queen «These Are the Days of Our Lives», подарившей название этой книге)

С чего всё началось?

О себе до четырёх лет я помню довольно мало.

Три ярких эпизода, никак не связанных между собой.

Первый: я сижу в прогулочной коляске и болтаю ногами. Коляску катит мама. Мы, кажется, в центральном парке нашего города, тогда там ещё стоял памятник Ленину — так что я был действительно довольно маленьким. Впереди нас резво клюёт зерно стая голубей. Когда моя коляска подъезжает ближе, они разлетаются, а я радостно поднимаю руки вверх, будто пытаясь поймать хотя бы одного. Дальше ничего не помню.

Второй эпизод: кто-то из маминых друзей подарил мне на день рождения двухколёсный велосипед с прикручивающимися колёсиками по бокам заднего колеса. Кажется, это был четвёртый день рождения. Чтобы кататься на четырёх колесах, много ума не надо, так что это мне быстро наскучило. Я подошёл к маминому брату, который был тогда в качестве гостя на моем празднике, и попросил его открутить дополнительные колёса. Он, не растерявшись ни на секунду, так и сделал. Радостный, я взгромоздился на велик и, проехав меньше одного метра, свалился на асфальт, разодрав левый локоть до крови. Пока я, лёжа и глядя в чистое ясное небо, размышлял над самым главным детским вопросом: зареветь или не зареветь, мой дядя где-то недалеко откровенно задыхался от смеха, пытаясь сказать что-то про то, что нужно было предупредить, раз я не умею кататься. Глядя на него, я тоже засмеялся. Дальше ничего не помню.

Третий эпизод: больничный коридор, мама уже болела. Наверное, это был третий или четвертый этаж — я точно помню, что устал подниматься по лестнице. Первое, что увидел: капельницы прямо в коридоре, мимо меня кого-то быстро провезли на каталке. Я никак не мог объяснить себе происходящее, но радоваться было нечему, и я был внутренне тревожен и напряжён. А мамин брат — как будто бы нет. Он наклонился, хлопнул меня по плечу и сказал, что кто последний добежит до маминой палаты, тот старая черепаха. Жизнь сразу стала лучше. Кажется, кто-то прикрикнул на нас за эти гонки, но всё стало неважным перед целью прибежать первым.

Пожалуй, это всё, что я мог бы рассказать самостоятельно о том периоде жизни. Всё остальное я знаю лишь со слов других людей.

Когда я был маленьким, я не знал, что после родов у моей мамы начал развиваться рак молочной железы. Сейчас его считают «нестрашным» раком, и, возможно, четырнадцать лет назад ей бы тоже смогли помочь, если бы врачи не отмахивались от её жалоб, называя опухоль в груди «застоем молока». Об этом я могу с умным видом рассуждать сейчас, но в том мире, который окружал меня в детстве, не существовало рака и больниц. Я ничего об этом не знал и жил беззаботно.

Когда мама лежала в больнице, я жил у дяди. Говорят, я много кочевал, так как ей часто приходилось туда ложиться: пару недель жил с ней, потом снова у него. В какой-то момент, спустя недели, я не вернулся домой к маме. Мне сказали, что она очень слаба и пока не сможет обо мне заботиться. Что я об этом тогда подумал — не знаю. Вряд ли воспринимал происходящее достаточно серьёзно, ведь когда простывал, тоже чувствовал слабость, но ничего страшного.

Я не помню, как мне сказали, что мама умерла. О моей реакции мне рассказали, только когда я стал старше. О смерти сообщил её брат. Отвлёк меня от игрушек, сел передо мной и сказал это.

Тогда по каналу «Никелодеон» вышел новый мультик — «Аватар: Легенда об Аанге», который сразу же стал моим любимым. Мы смотрели его вместе с дядей. И я спросил:

— Она умерла, как Аанг?

— Нет, по-настоящему.

Если вы смотрели этот мультфильм, то знаете, что Аанг не умирал, а замёрз во льдах на сто лет. Его лишь считали мёртвым.

Тогда я спросил:

— Умерла, как его семья?

И он сказал:

— Да.

А я сказал:

— Понятно.

Не знаю, пережил ли я тогда настоящее горе утраты. Я ничего не помню и слушаю об этом теперь, как историю о ком-то другом. Говорят, я около месяца играл лишь с одной игрушкой и перестал смотреть мультики, особенно «Аватар: Легенда об Аанге», но про маму почти не спрашивал.

Жизнь началась другая. Новая. Которую я уже запомнил сам.

Я повис в воздухе. Так про меня говорили другие. Бабушка говорила: «Вопрос касательно Мики висит в воздухе». Я не знал, как это, но атмосфера была напряжённой, и я действительно ощущал себя подвешенным. Взрослые спрашивали, с кем я хочу остаться: с бабушкой или с дядей. Я не хотел никого обижать и отвечал, что не знаю. В конце концов, бабушка поставила точку в этом вопросе. Она сказала, что у неё уже был один инфаркт и она не уверена, что успеет вырастить целого человека, а обрекать меня на потерю второй раз — жестоко.

Так я начал жить с дядей, которого называл просто Слава, и его другом. Хотя друг появился не сразу. Сначала всё улеглось: прекратилась суета, со мной перестали разговаривать незнакомые, но очень серьёзные люди, прошло состояние подвешенности, и новая жизнь мягко превращалась в привычную. Тогда друг и появился: высокий, аккуратный, даже причёсанный, совсем не подходящий для дружбы с моим дядей, признававшим только один вид штанов: которые с дырками на коленях.

— Это Лев — мой друг, — сказал мне Слава. А потом ему: — Это Мики — сын моей сестры. Вам придётся ужиться вместе. Выбора у вас нет.

Имя Славиного друга показалось мне глупым. Лев… Если тебя так зовут, то ты просто обречён отпустить бороду и стать писателем.

Но выбора не было, и я пожал руку, которую Лев мне протянул, своей маленькой ладошкой пятилетнего человека.

Искусство быть хорошим человеком и много других искусств

Так мы стали жить втроём. Но звучит это более дружно, чем обстояло на самом деле. Я общался со Славой, Лев общался со Славой, Слава общался с нами двумя, а я и Лев никак не взаимодействовали друг с другом. Я не был против Льва, но не знал, о чём с ним поговорить.

Слава же, будучи графическим дизайнером и вообще человеком творческим, много всего показывал и рассказывал. Например, учил меня рисовать пропорциональное лицо у человека. Я расчерчивал свой корявый овал по академическим правилам рисования, но мой головоног всё равно не становился больше похожим на человека. А Слава воодушевленно нахваливал мои рисунки, хотя понятно было, что руки у меня растут из того же места, откуда и у нарисованного мною существа.

Ещё у него были старый патефон и куча пластинок с музыкой 60-х — 80-х годов. Он включал мне The Beatles, Queen, Led Zeppelin, Дэвида Боуи и свою особую гордость — Монтсеррат Кабалье. Мне эта певица совершенно не понравилась, и я сказал:

— Не ставь эту пластинку, она так воет на ней.

— Не богохульствуй, — ответил мне Слава.

Я не понял, чего не делать, но почувствовал, что сказал что-то не то.

Слава спросил:

— Какие песни тебе нравятся больше всего?

Я указал на пластинку с Queen. И дядя широко улыбнулся:

— Сейчас тебе понравится Монтсеррат, друг мой.

Из залежей пластинок он вытащил ту, которую не включал мне раньше. На ней было написано: «Barcelona». Это я потом прочитал, когда научился читать по-английски, но тогда, в свои пять лет, я мог только непонимающе смотреть на неё.

Начало песни показалось мне рождественским, но вскоре лёгкая музыка перешла в торжественную. И так же вскоре начала затихать. Затем — чистый мужской голос. Тот, который я слышал на другой пластинке — Queen. За ним — голос той женщины, вдруг переставший казаться мне утомительным. Я задержал дыхание, но это была лишь вершина айсберга, только первые, самые слабые незнакомые мне ранее ощущения. Взрыв в моей груди случился чуть позже — когда их голоса слились в один. Я не понимал, что со мной происходит. Почему можно начать дрожать от песни?

Я поднял глаза на Славу.

— Что это?

— Искусство.

От Славы я узнал, что у искусства тысяча проявлений. И что дрожать можно не только от музыки. От картин можно замирать, от фильмов — плакать, от мюзиклов — смеяться. Мы ходили в музеи, театры, на оперу и балет. На нас там всегда косились.

Во-первых, другие посетители (особенно театров) считали, что маленьких детей нужно водить только на постановки вроде «Курочки Рябы», а балет «Дон Кихот» мне не понять. Они опасались, что в самые сокровенные минуты их единения с искусством я начну шуметь, возиться и проситься в туалет. Но я высиживал все три балетных акта, даже не пикнув.

Во-вторых, косились из-за Славы. Ошибочно полагать, что в «приличные» места Слава ходил «приличным». Перед выходом они всегда спорили об этом со Львом.

— Может, ты хотя бы наденешь что-нибудь не дырявое? — говорил Лев.

— А какая разница? — спрашивал Слава.

— Это же театр.

— Всё ещё не слышу причин надеть что-то другое.

Так они и спорили, пока время не начинало поджимать. Лев закатывал глаза, а Слава упирался как баран. Я скучал в коридоре, одетый, кстати, «как полагается».

Лев каждый день выглядел так, будто собрался в театр. Он носил только белоснежные рубашки: с галстуком — на повседневность и с бабочкой — если торжественный случай. Театр считался как раз таким. А ещё костюм: чёрный или тёмно-серый, и «никаких полосочек, клеточек и узоров». Я считал, что внешний вид Льва очень подходит к его имени. Не хватало только тросточки, бороды и профессии писателя.

Впрочем, и его истинная профессия как нельзя серьёзна. Лев — врач-реаниматолог.

Тогда я часто слышал, как они переругивались за закрытой дверью (взрослые, не переоценивайте закрытые двери!).

— Ты вообще не стараешься найти с ним общий язык, — говорил Слава раздражённым шёпотом.

— Ну прости, я простой человек, до искусства не дорос, — так же раздражённо шептал в ответ Лев.

— Причём здесь искусство? Поговори с ним о том, в чём сам разбираешься.

— О чём? Обсудить с ним сердечно-лёгочную реанимацию?

— Да что угодно, только прекрати это молчание.

Сердечно-лёгочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот же самый день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал — это было видно даже мне.

Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоём:

— Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?

Слава растерялся. Ответ прозвучал не очень уверенно:

— Мы живём втроём, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались друг с другом.

— Это что, навсегда?

Я был очень разочарован. Признаться, у меня были надежды, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.

— Да, это навсегда.

— Почему? У него что, нет своего дома?

— Здесь его дом.

— Здесь твой…

— Здесь его дом, — жёстко перебил меня Слава.

Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать. Даже глаза намокли, но Славу это не впечатлило. Он продолжил гнуть своё:

— Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.

Я не знал, что сказать. Боялся, что если что-то отвечу, этот стальной тон вернётся.

Загоняя слёзы поглубже, я всё-таки проговорил:

— Раньше здесь жил только ты…

— Нет, он и раньше жил со мной.

— Неправда, — с обидой выговорил я. — Когда я тут бывал, его не было. Никогда не было.

Слава перестал есть, отложил вилку. Помолчал какое-то время, потом сказал ровно, спокойнее, чем раньше:

— Я не хотел добавлять тебе стресса, ясно? Ты и так был вырван из привычной жизни, к тому же переживал из-за мамы.

— Я не переживал.

— Переживал, Мики, даже если тебе кажется, что это не так.

На самом деле я не знал, переживал или нет. Мне было тяжело давать определения своим чувствам и эмоциям. И просто из нежелания оставлять за ним последнее слово я повторил:

— Я не переживал…

Слава тяжело вздохнул. До конца обеда мы ели молча.

Нельзя сказать, что Лев мне категорически не нравился. Сейчас я определил бы это как чувство стеснённости и неуюта из-за необходимости жить рядом с чужим человеком. Думаю, это знакомо всем, кому приходилось делить одну жилплощадь с совершенно посторонними людьми или дальними родственниками.

К тому же у нас не находилось совершенно никаких точек соприкосновения. Разве что мы оба любили читать книги. Но я читал «Чиполлино», а он Булгакова.

Именно Лев придумал то, что я ненавидел больше всего, — режим. Я должен был просыпаться, есть и спать в одно и то же время. Особенно мне не нравилось ложиться в десять вечера, но Слава говорил: «Это ещё по-божески». Когда мы жили с ним вдвоём, то смотрели «Симпсонов» и «Южный Парк», пока не начнёт рассветать, и никаких режимов не существовало. Но с тех пор, как мы начали жить вот так, всё поменялось и стало серьёзнее. Больше не было никаких мультиков с матами, бессонных ночей и «Несквика» на ужин.

Я подумывал, что ещё было бы не поздно изменить своё решение и переехать к бабушке. Но вряд ли она ест «Несквик» и смотрит «Симпсонов», так что смысла в этом было не много.

Пару раз Лев читал мне книги на ночь и делал это абсолютно бездарно. Засыпал я исключительно от скуки, причём не только я, но и Слава — в соседней комнате. Наутро он говорил Льву:

— Не понимаю, как можно было прочитать «Буратино» так, что он звучал будто учебник по квантовой физике…

Лев раздражался:

— Я тебе сразу сказал, что у меня не получится.

Интуитивно я тогда почувствовал, что «не получится» касалось не только чтения сказок на ночь.

Со Славой всё было проще: он рассказывал мне про художников, музыкантов и писателей, учил рисовать, ставил пластинки, и всё это мне нравилось.

В один из таких дней, когда мы лежали на полу возле патефона, я даже спросил у него, как у всех этих людей получается делать такие шедевры.

— Они талантливы, — объяснял Слава.

— А у меня есть талант?

— Я думаю, что у всех есть талант.

— А какой у меня?

— Пока не знаю, — Слава щёлкнул меня по носу. — Но не переживай: талант всегда себя проявит.

— А у тебя есть талант? — не унимался я.

— Да. Я рисую.

— А у Льва есть талант? — я самодовольно улыбнулся, уверенный, что подловил Славу. Если Лев бесконечно далёк от искусства, какой там может быть талант?

Но Слава сразу ответил, не заметив моей иронии:

— Есть. Он хороший человек.

— Это не талант.

— Почему ты так думаешь?

— Это не искусство.

— Ещё какое искусство, — серьёзно ответил Слава.

Я не принял тот разговор всерьёз. «Быть хорошим человеком — это искусство» — звучит как фраза, выдранная из пафосного фильма и не имеющая ничего общего с этим сухим, строгим и замкнутым человеком.

Мысленно я называл Льва занудой — до тех пор, пока мне не довелось узнать, что он — супергерой.

Правдивый разговор

Благодаря тому, что Слава работал в основном из дома, я не посещал никаких государственных учреждений для содержания детей дошкольного возраста. Лишь изредка, когда меня совсем некуда было деть, я проводил время в частном детском садике, куда можно было закинуть ребёнка на пару часов.

Но преимущественно моя социализация происходила на детских площадках. Надо сказать прямо, что происходило это со скрипом, потому что другие дети меня почему-то пугали. Как сейчас помню: увидев больше трёх детей, собранных в одном месте, я прятался за Славину ногу. Слишком настойчивые предложения присоединиться к игре или хотя бы подойти поближе могли довести меня до слёз.

Но общение тет-а-тет получалось неплохо, а моим частым собеседником на детской площадке стал Илюша, с которым нас приводили туда почти в одно и то же время.

На тот момент мы общались уже целый месяц и повидали в жизни многое. Точнее, Илюша повидал. За время, проведённое вместе с ним, я видел, как он заехал сам себе по носу качелями, как его укусила собака и как он кинул стекло в костёр, не отбежав при этом на безопасное расстояние. Я же всегда оставался цел, потому что в наших передрягах был тем, кто стоит за спиной и неуверенно говорит: «А может, не надо?»

Илюшу на детскую площадку приводил отец, целью жизни которого было стремление уничтожить у сына инстинкт самосохранения. Он всегда очень радовался «успехам» сына. Когда Илюша подошёл к нему с разбитой от качелей переносицей, отец одобрительно похлопал его по плечу и сказал:

— У-у-у-у, мужи-ы-ы-ык!

Илюша радовался и продолжал размышлять над тем, какой бы ещё физической боли ему натерпеться, чтобы порадовать папу. Меня же Илья считал трусом.

— Ты всегда всего боишься, — говорил он мне с нотками презрения.

Как раз перед этим разговором он дразнил собаку, которая укусила его за колено, порвав штаны.

— Тебе нужно в больницу, — ответил я.

— Да мне не больно, — он даже выпрямился от гордости за себя, сказав эту фразу.

— Не в этом дело. Она может быть бешеной.

— И что?

— Ты можешь заболеть.

Илюша хмыкнул и ещё раз повторил, что я трус. Тогда я сбил шаг, отстал от него. Специально, чтобы подумать: сказать или не сказать?

Решил сказать:

— Слава говорит, что глупость и смелость — это разные вещи.

Илюша не понял этой фразы и ещё раз хмыкнул. Это было признаком того, что он не знает, что сказать.

— Почему ты называешь своего отца Славой? — спросил он.

— Он мне не отец. Он мой дядя.

— А где твой отец?

Тут можно было бы подумать, что я наверняка задавался этим вопросом и раньше. На самом деле он меня мало волновал. Когда обстоятельства так лихо складываются, отсутствие отца кажется мелочью на фоне всех остальных событий. И впервые я подумал о том, что у всех детей есть отец, а у меня не было, именно тогда — в пять лет, во время этого разговора.

— У меня нет отца, — просто ответил я.

— У всех есть отец, — в голосе Ильи чувствовалась готовность спорить.

— Не у всех. У меня же нет.

— Когда нет отца, значит, он бросил.

— В смысле?

— Отказался от тебя.

Эту информацию было слишком тяжело принять. Что я такого сделал, чтобы от меня отказываться? Я даже этого не помню.

Я решил, что, скорее всего, Илюша сам не понимает, о чём говорит. Он ведь не очень умный. Он собак дразнит и качели раскачивает, стоя позади них.

Поэтому я сказал:

— От меня точно никто не отказывался, его просто сразу не было.

Илья прыснул:

— Так не бывает. Если сразу отца нет, то секса не получится.

— Чего не получится?

Тут, на самом интересном месте, нас и прервали. Грозная фигура Илюшиного папы нависла над нами, сообщая, что пора на бокс. Илья вскинул руки и радостно запрыгал.

— Его собака укусила, — сказал я, задрав голову и пытаясь посмотреть мужчине в лицо. — Надо врачу показать.

Папа Илюши окинул меня насмешливым взглядом и снисходительно покивал.

Сидя на скамейке у детской площадки, вытряхивая песок из сандалий и собираясь домой, я всё равно продолжал думать о судьбе Илюши. Рядом сидел Слава, складывая в мой рюкзак с Микки-Маусом игрушки, и слушал мой вдохновенный рассказ про собаку. Закончив, я спросил:

— Может, ты всё-таки скажешь им, что надо к врачу?

Слава улыбнулся и только сказал:

— Хочешь расскажу про естественный отбор?


Если кто-то забеспокоился об Илюше, то спешу сообщить, что он в порядке, вот только после удара качелями носовая перегородка у него так и осталась искривлённой.

А у меня так и остался осадок после того разговора, а тревожные мысли об отце, который почему-то решил уйти от меня, поселились в моей голове. Смутно я начинал догадываться, что если бы у меня был отец, то после смерти мамы я остался бы с ним. Но его не оказалось рядом, и я, как говорила бабушка, «повис в воздухе».

По ночам мне начали сниться кошмары: в них я шёл по длинному коридору, но он никогда не заканчивался, и чем дольше я шёл, тем страшнее мне становилось, хотя ничего больше не происходило. Когда это случилось первый раз, я больше не смог заснуть и решил попроситься лечь со Славой.

Спросонья и в темноте я не сразу успел удивиться тому, что они со Львом спят в одной кровати. Благодаря какой-то внутренней, видимо, природной тактичности я молча прикрыл дверь и вернулся в свою кровать. Даже страх прошёл, уступив место для новых размышлений: разве мужчины спят в одной кровати? Спят, конечно, но только в экстремальных условиях. В фильмах это обычно случается, когда идёт война или ремонт в квартире, и людям просто негде спать, кроме как рядом. Но у нас не тот случай — у нас есть диван.

Не то чтобы я тогда много понимал об отношениях между людьми, но я считал, что любовь бывает лишь между мужчиной и женщиной, а тёплые отношения между людьми одного пола — это дружба. Разница между любовью и дружбой в том, что мужчина и женщина целуются и у них общая кровать, а друзья только жмут друг другу руки и никогда не находятся слишком близко. То, что Слава и Лев находятся вместе в одной кровати, хотя в этом нет никакой необходимости, не подходило ни под один шаблон.

С трудом я дожил с этой информацией до утра, а за завтраком всё-таки выдал:

— Почему вы спите вместе?

Лев закашлялся и перестал есть. Тяжёлым взглядом он посмотрел на Славу, глубоко вздохнул и встал из-за стола.

— Объясняйся сам, как ты там хотел…

Провожая его взглядом, Слава проговорил:

— Ты мастерски уходишь от ответственности.

— На работу опаздываю, — сказал он уже из прихожей.

Хотя не опаздывал. Я как раз недавно время выучил — он совсем не опаздывал.

Слава молчал, пока не хлопнула входная дверь. Потом сказал:

— Мы со Львом любим друг друга.

— Это как?

Я почувствовал, что у меня начинают неприятно потеть ладошки.

— Так, как это обычно и бывает, — сказал Слава. — Помнишь, мы читали «Золушку»? Она полюбила принца, а принц — её. Так влюбляются многие люди.

— Но вы же мальчики…

— Иногда мужчина может полюбить другого мужчину. А женщина — женщину. Это не часто, но бывает.

— Так не бывает, — жёстко сказал я. — Ты врёшь.

Сейчас мне сложно оценить, почему я так отреагировал, но очень хорошо помню чувство обиды. Горячей такой обиды, в груди. От которой даже слёзы закипают.

— Я не вру, — Слава оставался спокоен. — В жизни тебе будут встречаться разные люди. И такие — тоже.

— Не будут! Потому что их не бывает!

— Мики…

— Почему тогда такого никогда не бывает в фильмах и книгах? — запальчиво перебил я. — Никто больше такого не говорит! Кроме тебя! Потому что ты это сам только что выдумал!

— Мики, такое бывает в фильмах и книгах, — Слава начал говорить громче и вкрадчивее. — Если хочешь увидеть — давай посмотрим такой фильм.

— Не хочу! — из глаз у меня очень быстро текли злые слёзы. — Не хочу смотреть твои дурацкие выдуманные фильмы! — я посмотрел на тарелку с яичницей перед собой. — Не хочу больше есть!

Я вскочил со стула и убежал в свою комнату, громко хлопнув дверью за собой. Слава не пошёл за мной.

До вечера я больше не выходил из комнаты. Впрочем, вышел только два раза, чтобы пописать, и один раз — чтобы взять на кухне банан. Остальное время я перечитывал книги, где есть любовь, и не понимал, зачем Слава мне врёт. На месте Золушки не может быть мальчик, ведь он даже не смог бы носить хрустальную туфельку. Но, с другой стороны, он мог бы ходить в дурацких кедах для футбола, у старших мальчиков во дворе они постоянно слетают с ног, когда они с силой пинают мяч. Вот уж такую обувь точно легко потерять, не то что туфельку…

Я был вынужден признать, что Золушку можно было бы поменять на мальчика без потери основной сюжетной линии. Или принца — на принцессу. Но если это всё правда, почему тогда писатели пишут только про мальчиков и девочек? Писатели — умные люди, они точно знают, что правда, а что нет.

Я слышал, как вечером вернулся Лев, и они со Славой о чём-то нервно переговаривались. Наверное, обо мне.

Когда совсем стемнело, я всё-таки вышел из комнаты. Было слышно, как в зале работает телевизор. Слава сидел там один.

Я остановился на пороге комнаты и посмотрел на экран телевизора. Мелькали кадры с мужчиной в крупных очках и строгом костюме, он выглядел очень грустным и смотрел на фотографию какого-то парня. А потом замелькали чёрно-белые кадры, будто фильм снимали лет сто назад.

Я медленно прошёл в комнату и сел рядом со Славой, продолжая смотреть на экран.

— Почему ему грустно?

Слава, не ожидавший моего вопроса, даже прямее сел на диване.

— Потому что его любимый человек умер.

— Тот парень на фотографии? — спросив это, я улыбнулся. Чуть-чуть.

Слава тоже чуть-чуть улыбнулся. И сказал:

— Да.

— Он теперь там же, где моя мама?

— Да, наверное.

— Может, они подружатся.

Слава откинулся на спинку дивана и притянул меня к себе. Я лёг затылком ему на грудь, и мы молчали до конца фильма.

Супермен

Лев не любил проявлений никаких чувств, особенно ему не нравилось делать это при «зрителях». И если выйти проявлять чувства на улицу не приходило в голову никому из них двоих, то дома Слава то и дело демонстрировал мне степень своей любви ко Льву. А Лев демонстрировал степень нежелательности таких действий, уворачиваясь от поцелуев, как Спайдермен.

Наблюдая за этим, я чувствовал, как в моей голове что-то трещит. Сейчас я думаю, что это был шаблон. Я раньше, вживую, никаких проявлений чувств не видел. Я только видел, как ужасно неприятно и слюняво целуются в фильмах, и думал, что никогда в жизни не буду заниматься таким.

Слава и Лев долго не могли прийти к единому мнению на этот счёт. Закрывали двери и начинали выяснять, кто прав, а кто виноват (и ещё раз, взрослые: не существует таких межкомнатных дверей, способных изолировать ребёнка от ваших суперсекретных разговоров!). Так что я всё слышал и, конечно, переживал, чувствуя себя причиной какого-то раскола между ними.

— Ребёнок должен видеть, что люди в одной семье любят друг друга и могут это друг другу показать, — говорил Слава. — Иначе он сам никогда не научится проявлять чувства.

— Ну, наверное, его надо учить не на таких примерах, — Лев говорил намного тише, чем Слава, и к нему надо было усиленно прислушиваться.

— А чем мы плохой пример?

— А ты не понимаешь? Там, на улице, другой мир, не тот, который мы тут вокруг него создали. Он пойдёт в школу и столкнётся с тем, что реальная жизнь сильно отличается от его жизни с нами. Больше никто так не живёт.

— Реальная жизнь? А мы что, не реальны?

Слава говорил настойчиво и давяще. Лев — будто бы защищаясь.

— Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — соглашался Слава. — Я не понимаю, почему ты это говоришь. Ты собирался всю жизнь играть в друзей?

— Ничего я не собирался, — раздражался Лев. — Я и жить с ребёнком не собирался.

Стало тихо. Скрипнул стул.

Наверное, то, что я тогда почувствовал, можно сравнить с мыслями ребёнка, который узнал, что должен был стать абортом. Они меня не хотели.

Я заплакал. Тихонько, чтобы не привлекать внимание.

После тишины, продлившейся больше вечности, Слава наконец произнёс:

— Семья — это то, что с тобой навсегда. Вещи, красота, партнёры — пришли и ушли, а семья никогда не уйдёт. Он — моя семья. Если ты не планировал быть её частью, то я тебя не держу.

— Я хочу, я не это имел в виду! — быстро ответил Лев.

Шаги зазвучали ближе, и я быстро метнулся к коробке с игрушками — делать вид, что я упоительно играю и ничего, совсем ничего, вот даже чуть-чуть, не слышал.

Уже открыв дверь комнаты, Слава сказал, обернувшись на пороге:

— Тогда я больше не хочу этого слышать.

Они не разговаривали до вечера, а у меня не очень получалось чем-то себя занять. Я не понял слова про мир и про реальность, у меня даже чуть-чуть не было об этом догадок. Непонимание тревожило ещё больше, а чувство вины за произошедшее висело в груди тяжёлым камнем.

Я уснул с тоскливыми мыслями, а первым, кого увидел утром, был Лев. Этого я меньше всего ожидал. Он обычно не обменивался со мной больше чем двумя фразами и уж тем более не будил по утрам.

Да и тогда он не то чтобы «будил». Сел на край моей кровати, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и спросил неестественно бодрым голосом:

— Хочешь, сходим сегодня погулять? Вдвоём.

Я не хотел. Но сказал:

— Хочу.

Я понял, что это как-то связано с их вчерашней ссорой и, наверное, это Слава его попросил. Мне было важно не расстраивать Славу, поэтому я был готов.

Думаю, Лев руководствовался теми же мотивами.

Мы молчали всю дорогу. Молча дошли до детской площадки, где я в своём молчаливом одиночестве пару раз съехал с горки, поковырялся в песке и вернулся к нему, молча наблюдавшему за мной со скамейки. Только тогда он спросил:

— Ты закончил?

Я кивнул, и мы пошли в сторону дома.

Мы вернулись бы домой через тридцать минут после того, как оттуда ушли, но судьба, или Вселенная, или, может, сам Иисус плюнул с небес, но, в общем, домой мы попали не скоро.

По дороге домой нам надо было пережить всего лишь один пешеходный переход. Он был красивый, со светофором и сводил к минимуму наши шансы не дойти до дома. В тот день мы стояли возле него рядом с какой-то женщиной и ждали, когда загорится зелёный свет. Я не брал Льва за руку, когда переходил дорогу, а он не настаивал. За светофором я тоже не наблюдал, и когда женщина рядом со мной пошла вперёд, рефлекторно двинулся за ней.

Лев схватил меня за плечо и вернул на место. Раздражённо начал говорить что-то про то, что ещё горит красный свет и надо самому думать, а не повторять за другими людьми, как обезьяна. Звук визжащих тормозов оборвал его речь, мы одновременно подняли головы и увидели, как перед пешеходным переходом отчаянно пытается затормозить автобус. А женщина, у которой были все шансы остаться целой и невредимой, потому что она ещё не дошла до него, решила, что у неё есть все шансы успеть пробежать, а у автобуса — затормозить.

Но шансов не оказалось ни у кого из них.

Он глухо стукнулся о её тело, и она упала. Всё было так медленно, что, мне кажется, я даже успел рассмотреть, в какой неестественной позе она падала на асфальт.

Пассажиры повалили из автобуса, создав вокруг женщины плотное кольцо. Водитель тоже вышел, страшно ругаясь. Я заметил, что стою один, а Лев, не говоря ни слова, пробирается через толпу.

Я тоже подошёл, но мне было не пробраться — слишком маленький. Я ходил кругами, пытаясь протиснуться то через одни ноги, то через другие, но никто меня не пропускал.

Лишь в один момент, когда пара человек вышли из толпы и люди встали посвободнее, я смог разглядеть эту несчастную женщину, лежащую на асфальте, и Льва, сидящего рядом с ней.

Тогда я подумал: «Она умерла».

Как мама.

Как парень из фильма про любовь.

И заплакал.

Так сильно заплакал, что привлек внимание сердобольных женщин.

— Мальчик, ты с кем? — спросила меня тётенька с очень красными губами.

Я плакал и не отвечал.

— Ты один здесь? — спрашивала она, наклонившись так близко, что я чувствовал запах духов — таких же, как у моей бабушки.

— Не-е-е-ет! — проныл я сквозь слёзы.

— А с кем?

— С п-а-а-а-пой!

— А где твой папа?

— Та-а-а-ам, — и я показал пальцем в сторону Льва.

Женщина сжала мою руку и потащила через толпу. Передо мной замелькали ноги-ноги-ноги.

— Пропустите мальчика к папе! — голосила она, призывая людей расступиться.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 462
аудиокнига
от 180