электронная
Бесплатно
печатная A5
230
16+
Дневник Ординатора

Бесплатный фрагмент - Дневник Ординатора

Объем:
44 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-0450-5
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 230
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

***

Дневник ординатора представляет собой стандартный отчётный документ по практической подготовке обучающегося в клинической ординатуре. Но в этом что-то пошло не так.

«Циклоидные люди, это — простые, несложные натуры, чувства которых прямо, естественно и без всякой маскировки возникают на поверхности их психики, так что они в общем быстро и правильно оцениваются каждым. Схизоидные люди имеют поверхность и глубину. Резко грубые, ворчливо-тупые, язвительно-проницательные, или моллюскообразно-робкие, бесшумно замыкающиеся в себя — такова их поверхность. Или поверхности нет вовсе; мы видим человека, который стоит перед нами как вопросительный знак; мы чувствуем что-то пошлое, скучное и, однако, неопределённо непонятное, что скрывается в глубине за всеми этими масками? Там может быть Ничто, чёрное Ничто с пустыми глазами — аффективное Оскудение. Позади молчаливого фасада, который изредка кажется содрогающимся в неверных отблесках потухающих настроений, — ничего, кроме обломков, чёрного мусора, зияющей пустоты или замораживающего дыхания холодной бездушности. Мы не можем, однако, прочесть на фасаде, что скрывается за ним. Многие схизоидные люди подобны лишённым украшений римским домам, виллам, ставни которых закрыты от яркого солнца; однако, в сумерках их внутренних покоев справляются пиры…»

Э. Кречмер (из книги П. М. Зиновьева «Душевные болезни в картинах и образах»)

Фотограф Jo Jo

О том, что ты найдёшь в этой книге

Непреодолимая отделённость от мира. Заточение в вечном притворстве, добровольное заключение на недосягаемой вершине одинокой башни, мимо которой вместе с дождливыми облаками и порывистым ветром проносятся звуки, видения и события общепринятой реальности, скользящие по поверхности души. Души, отравленной ядом уныния, задыхающейся в миазматических испарениях собственного разложения.

Внутреннее бытие поражено, искорёжено, изъедено ржавчиной. Зеркало души искривлено и разбито. Окружающий мир не отражается в нём надлежащим образом. Но, может статься, такое отражение — фрагментарное, непоследовательное, выворачивающее наизнанку привычные смыслы — тоже не лишено истинности? Только это истина другого бытия, бытия-в-мире внутреннего распада.

Здесь образы мимолётны, а фразы коротки. Повествование разбито вдребезги — под стать зеркалу. Зеркалу, которое всё ещё способно отражать, которое силится осмыслить произошедшее с ним недоразумение и втайне стремится снова стать целым.

О том, кто такой Ординатор

Мир, распадающийся на куски. Собственная душа, опустошённая и безжизненная, размётанная в клочья и истёртая в прах неведомыми, но неодолимыми силами вечного противоречия. Мысли — разорванные, ускользающие, пугающие внезапностью содержания и неуправляемостью форм.

Две взаимоисключающие возможности: абсолютно ничего не чувствовать или всем существом ощущать невыразимую боль. Само собой разумеется, что обе возможности реализуются одновременно.

Вполне закономерно полагать, что подобным суждениям не место в светлых головах. Только вот поди ж ты узнай, о чём эта голова думает, когда, перебросившись с ней парой фраз, услышав замечательное, в высшей степени логичное и здравое умозаключение и узрев безмятежную улыбку, ты отворачиваешься и выходишь из комнаты.

Отныне и до конца этих страниц я — повествователь — отступаю на задний план и прячусь за кулисы. Не обращай на меня внимания, не спрашивай, откуда мне всё это известно и не пытайся разглядеть мой облик в том силуэте, что одиноко скитается по мрачной и пустой сцене. Позволь заранее развеять возможные подозрения: я и он — не одно и то же. Впрочем, когда-то мы с ним были знакомы. Ничего хорошего из этого, конечно, не вышло, и лучшее, что мне оставалось сделать — не к чести моей будет сказано, — это оставить его там, где он был и откуда не хотел выходить. Взаперти. В одиночестве.

Теперь присмотрись повнимательнее — и увидишь его. Занавес чёрный, сцена серая, освещение тусклое. Декораций нет, только белые линии на полу и на кулисе. По-видимому, они обозначают границы какого-то тесного помещения. Дверь, напротив — окно, у окна — стол и стул. Всё в высшей степени условно. Замысел режиссёра ясен: внешняя реальность не имеет значения.

Дверь всегда закрыта, а за окном — сплошная чернота. И, поскольку стол и стул — лишь обозначения, белые прямоугольники, — силуэт на сцене только и делает, что топчется в этих условных границах.

Это и есть Ординатор. Его задача — писать дневник. О том, что он сделал за день в больнице: каких пациентов посмотрел, в каких врачебных дискуссиях участвовал, какие медицинские бумаги заполнял. В общем, документировать собственную полезную практическую деятельность. Только вот единственная доступная ему деятельность ограничена этой условной комнатой и замкнута в собственных мыслях. Пациенты, дискуссии, бумаги — всё ускользает, проносится мимо призрачной дымкой, так что он взаправду сомневается в их реальности, а в незначительности — совершенно убеждён. Возмутительно, не правда ли?

Если уж так необходимо что-то документировать, то — вот, пожалуйста: зарисовки внутреннего распада. В действительности начаты они задолго до того, как Ординатор стал называться Ординатором, и его новые обязанности послужили только поводом к продолжению безрадостного самонаблюдения.

Ещё немного о сцене

Поскольку это всё-таки возмутительно — вопиющая безответственность Ординатора, который должен прежде всего думать о том, чтобы никому не навредить, а уж потом о себе, — следует немного обрисовать ускользающий от него мир. Мир, которому он не принадлежит и из которого, тем не менее, не может выбраться. Мир, где есть пациенты, врачи и куча бумаг.

Нет, он никому не вредит. Только вот и помочь особо не может. Собственные возможности в отношении окружающей действительности кажутся ему вообще весьма призрачными. Любая помощь, следовательно, иллюзорна. А любое соприкосновение с внешним миром — болезненно.

Мир этот представляется ему беспорядочным нагромождением образов и вырванных из контекста фраз и сцен. Но, как будет видно далее, он кое-как к нему приспособился. Научился носить непроницаемую маску и реагировать на внешние раздражители ожидаемым образом: так, чтобы ни у кого не вызывать подозрений и нареканий. Так, чтобы все оставались довольны. Так, чтобы по возможности самому оставаться незамеченным — или, по крайней мере, не уличённым в неподобающих размышлениях.

Так, чтобы не соприкасаться с миром, а находиться лишь в видимости соприкосновения.

Надо заметить, что безрадостные и путаные размышления, свойственные ему, особенно нежелательны, и не потому даже, что он Ординатор, будущий врач, так сказать, целитель телес и душ. Он — Ординатор в психиатрической больнице.

К сомнительному счастью, Ординатору удалось овладеть основными навыками: общения, наблюдения, назначения лечения, ведения, в конце концов, документации — и использовать их механически, с полного одобрения господствующей в большинстве медицинских умов механистической парадигмы. Последняя подразумевает, что мир в общем и человек в частности — только машина, аппарат с винтиками и кнопочками, а значит, с помощью подходящих инструментов его можно запросто расчленить, разложить по составляющим и при необходимости собрать заново так, чтобы всё работало безукоризненно. Даже если поломка произошла в сфере души. Самостоятельную значимость таковой механистические умы, разумеется, отрицают, считая её лишь побочным продуктом биохимических реакций органической материи.

Вот как Ординатор описывает собственное повседневное функционирование в мире, которого он не касается:

«Автомат ничего не чувствует. Может, автомат не особо отзывчив, но зато он и не боится. Пора переключаться в автоматический режим».

Впрочем, далее я предоставляю слово ему.

Часть I. Ex profundo

23.01.2013

Мир распадается на куски. Расползающаяся ткань пространства, сотканная из тошнотворно-ярких отблесков чудовищного калейдоскопа. Внутри звенят маленькие стёклышки — бесполезные и жалкие, но великие в своём бесконечном отражении. Это отзвуки в бессознательности разорванных фраз, осколки чьей-то спасительной грёзоподобности. Всеобъемлющая, всепоглощающая пустота прорывается сквозь тлеющую бутафорию объективной реальности. Мириады световых лет пустоты…

***

Как только я силюсь собраться с мыслями, они тут же ускользают. Близкие, но недосягаемые, порхают рядом c опустевшим разумом стайкой пугливых птиц, оставляя лишь тягостно-зудящее ощущение того, что, кажется, ещё чуть-чуть, и мне удастся преодолеть разделяющий нас незримый барьер, ухватить одну из этих тающих на глазах бестий прямо за полупрозрачное оперение и додумать до конца.

***

Если людям не дано друг друга понять, стоит ли труда и пытаться?

11.04.2013

Акустические помехи в моей голове. Из-за них я не понимаю слов. Это напоминает азбуку Морзе: монотонная мелодия, которую поют звёзды. Потом сквозь неё пробиваются слова, и Вселенная кружится в танце. Акустические помехи в моей голове мешают слышать звёзды. Они и сейчас говорят. Только я совсем не слышу.

Фотограф Lubo Minar

***

Alter ego — второе «я». Вряд ли так можно назвать моих собеседников. Ибо это предполагает некое разделение, расщепление «я», наличие более-менее независимых составных частей, в то время как моё «я» от подобной разобщённости не страдает, оно целостно и неделимо. Другое дело — оно само себе постоянно противоречит и само же себя не приемлет. Оно беспорядочно мечется, порываясь к мистическому освобождению от себя же, не продвигаясь, однако, вперёд, ибо царствующая внутри него пустота затягивает моё «я» глубже и глубже, как вакуумный насос, выворачивая его наизнанку и обезжизнивающим дуновением вырываясь наружу, поглощая весь внешний мир, уподобляя его себе и обращая в ничто.

***

Бесполезный труд — каждый день здороваться с кем-то, каждый день с кем-то прощаться. Будто это завтра не повторится. Будто это что-нибудь значит. Ведь и вправду, что за важность — бессмысленное бормотание привычных слов, когда я даже не вижу, к кому они обращены. Смотрю, но не вижу ничего. Выхваченное краем глаза разноцветное пятно с трудом воспринимается мною как целостный образ, который всё равно едва ли будет осознан и уж точно не окажет никакого воздействия на непробиваемую стену моего тупого равнодушия. Что за важность — протягивать руку в неразличимую пустоту, из пустоты же исторгая утративший всякое значение механический жест.

***

Я смотрю, но не вижу. И дело тут не в остроте зрения. Слепые очи узрят больше, чем слепая душа. В очках мир видится более отчётливым. Но не более реальным и ничуть не более близким.

***

Будто эхо, я приветствую тебя, если ты меня приветствуешь. Будто зеркало, я улыбаюсь, если и ты улыбаешься. Бездумно и безвольно я повторяю за тобой сей рудиментарный ритуал, за ним тебя не видя и не слыша. Но я непостоянное эхо и своевольное зеркало: вперив взгляд в пустоту или просто потупив глаза, я прохожу мимо и, кажется, даже сквозь.

***

Ты просыпаешься ночью в больничной палате. Недоверчиво-напряжённая тишина царит кругом, и лишь за окном хлопает крыльями большая птица. Присев на кровати и спросонья в недоумении потирая глаза, ты приглядываешься к темноте, различая тянущуюся от окна к дверному проёму и растворяющуюся в гудящем барахлящей тусклой лампою коридоре полоску света, внезапно прерывающуюся нагрянувшей тенью и столь же внезапно появляющуюся вновь. Похлопав глазами и покачав тяжёлой от путаных мыслей головой, вслушиваешься в проступающие сквозь тишину звуки, сливающиеся вскоре в оглушительный рокочущий грохот, и в бессилии откидываешься на кровать, чтобы забыться тягостным сном.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 230
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: