печатная A5
820
18+
DjVu

Бесплатный фрагмент - DjVu

Свержение. Территория Зомби. Империя целаканта. Прогулки по сковородке


Объем:
220 стр.
Текстовый блок:
бумага офсетная 80 г/м2, печать черно-белая
Возрастное ограничение:
18+
Формат:
145×205 мм
Обложка:
мягкая
Крепление:
клей
ISBN:
978-5-4493-6278-0

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Без меня

Эллада +

* * *

Город на дне океана,

лазурный дворец,

по приговору тирана

ангельский принял конец.

Как божество захлебнулся,

крыльями — плавники.

Жабрами в челюсть и с курса

ада — в небес круги.

Авторский замысел сочен,

смерть краше черной тоски.

И потому напророчен

сумрак, схвативший виски.

* * *

Распятый, умерщвленный город,

где каждый камень спит,

но эхо тайное в узорах

седой гранит хранит.

Кричат невидимые души,

дыханье перебив,

закрой  глаза — услышат уши

отчаянный мотив.

А на святых костях в экстазе

справляет лютый люд

победу мрачную в намазе

мазни кровавых блюд.

* * *

Летящая музыка сфер — о муза!

Небесный сфероид

коллапсом — то в бездну, то — ввысь,

то снова — до недр, до нейтрино.

Волшебная арфа слышна,

и  свет — дуновение далей,

где зеркальцем тонким луна

всю силу вселенной вмещает.

Симфония сфер. И кто в ней

магистр, дирижер, повелитель?

Этот Великий Глухой

упал в звезды трав — и рыдает.

* * *

Варвары начинают и выигрывают,

челядь мочится в храмах,

Палладу выводят в тамбур.

Что сделают с Аполлоном

Когда до него добегут?

Варвары начинают.

Но почему — выигрывают

(всегда!)

женщин и гордые замки,

ласку долгих веков?

* * *

Разве что-то изменишь в прошлом —

в вековой беспричинной потере

Византии, Никеи, Парижа — почти?

Разве можно исправить

роковую ошибку,

донести до всевышнего

море крови в горсти?

Потому — век за веком

воскрешается мука,

порождением страха,

отсеченье голов.

Каждый шаг отступления —

гибель Вены и Рима,

каждый взмах дикой сабли —

боль пустых городов.

* * *

Вперед! — чертит фижмы лекало.

Вперед! — зреет вычурный стих.

Шекспир  поднимает забрало,

зал замер, и шепот утих.

Бьет в дых монолога шпага.

Сумей тайно слезы сдержать.

Искусство — всегда атака,

учит оно  побеждать.

Брут

Два  правила: бой  и учение.

Две  тактики победить:

«внимай, но подвергни  сомнению»

и «право — врага  не  щадить».

Наука и власть — что на  выбор?

Определи, судьба:

стать  жестким  хозяином, либо

гордиться  мозгами раба.

Слуга лоб короной  украсит,

в народе  прослыв  мудрецом,

но  страж приближенный     опасен

в легенде с   печальным концом.

Сместив  слабака, все продумав,

тиран новый    кодекс плодит,

и плеткой не  трогает  грума,

который над книгой  корпит.

Елена

И Троя, и девственность жизненной воли —

усилием нежности бурю добыть —

и плыть — о свобода! — куда –то сквозь волны —

сквозь молнии — просто — Еленою быть.

Плоть  стерта   огнем, только имя земное,

как знак восхищения, зов божества,

нахлынет на царство, слепое, немое,

и кто-то прозреет в сияньи родства.

* * *

Сфера пронзает  сферу,

сюжет  доведен до  блевоты

бравая  одурь спортзалов —

вопит на зигзаге  времен.

Но память  спешит констатировать

не сумрак сознания Хуфу —

мир  ввергнут в пучину  Хеопса,

могильных загадок апломб.

* * *

Все, что познаваемо, есть число.

Филолай из Кротона

Раб  и мудрец. В чем спора сердцевина?

— Все — есть число.

— О, нет! Все — есть любовь и ты!

С рекой веков в раба втечет кровь господина,

пока терзает знак надежду немоты.

И смотрит вера — ввысь. Как быть рабу — без веры?

Да не осилит время воздетых черных рук!

Последнее «Прости». Послушные галеры

уносятся туда, где долог солнца круг.

И снова: кто был кем, и кто с кем перепутан,

величие ума, ничтожность  естества.

Вновь марширует раб

                                          по книг горящим грудам,

каббальность кабалы, иконы  существа.

* * *

У Растрелли профиль вандала.

Воссозданье руин —

негатив генокода.

То — влекущее вверх,

то — царящее — здесь

сожаление, памяти ропот,

буря, истовость, святость

волшебных цепей —

из крови и камней

оживить — воскресить

хоть пылинку того,

что пропало.

* * *

— Лети, лети, Икар!

На крыльях — лоскутках

Пусть будет сильным — взмах!

Пусть будет вечным — дар!

— Лети, лети, Икар!

Сквозь пекло, черный жар,

сквозь нестерпимый свет —

сквозь миллионы лет —

безумия завет:

— Лети, лети, Икар!

Пусть говорят — упал,

пусть говорят — разбит —

лети, лети, Икар!

— Летит! Летит! Летит!

* * *

Гибель Помпеи…

Пальцы Везувия помнят

миллионы слепков, отпечатки лиц

погибших под огненным пеплом,

звучанье речей и песен,

фонтаны и звон цепей.

Перелистай эти лица,

концентрацию страсти,

когда умирает ребенок,

высокие ноты звучат.

Перелистай  отпечатки

рук  на гончарном  круге,

сон  старика, танец граций,

на сколах      разбитых   кифар.

Перелистай  Помпею,

знаки уснувшей природы,

плач безутешный  ребенка

в  кругу  материнских костей.

Перелистай, как  реквием,

затверживай и заучивай,

каменный  шепот влюбленных,

черный  страдальческий лик

и вопли сгоревших заживо,

и лавы чеканку вечную.

Мы тоже не видим, не чувствуем.

И знать не дано — к о г д а.

Без меня

* * *

Перед смертью не налюбуешься

не надышишься, не натоскуешься,

не найдешь свой путь, не сорвешься вниз,

а подумаешь, что не тот карниз.

Перед смертью — рулеткой уйдешь в повтор,

перед смертью — петлей захлестнет позор,

язва, гноя тень, рана, черный день,

прогуглить свой путь — даже это лень.

Ты исполнен дня, солнца луч — как нить,

ты схвати его, чтобы дальше жить,

но смеется мрачно Веселый Джек:

— Прожил век удач, жду иных утех.

Ах, ты ночь — тоска, у костра сон — плен,

на заре — в седло, и по херу крен.

Вдаль стрелой лететь, песню смерти петь,

пробудись, пора из могил успеть

всем туда, где свет,

где планета — дом.

Так уж суждено:

мира твердь — содом.

* * *

Жизнь будет течь потоками толпы,

она сметет следы былых героев,

она зашторит окна от пальбы

хмельных ракетниц и безумных гоев.

Жизнь будет течь потоками трубы.

Цени ее уста на передышке,

терзай до ран, сколачивай в гробы,

и пальцы грей замерзшие, как льдышки.

Жизнь будет течь потоками воды,

той самой, что таилась — океаном!

Мужайся: в пыль сотрет и крылья, и следы,

не веря ни гвоздям в костях, ни ранам.

* * *

Не  знаешь, как  выйти —

 но  выйдешь тоске  наперекор,

даже если  клешнями     вынет

из могилы  бульдозер — вор.

Ты  не  тот, кто растяжкой

 к детдому  пришит,

 тот, кто  видит  цель,

 но  за ядра  прибит.

Оскал   его  жуток:

 ни  резца, кроме шуток,

на пытки — тайный  намек,

стон за  стеною,

 подобный  вою,

 на  лице  лежит  потолок.

Тебе  дадут  все,

что нужно для  бегства,

узелок  с  мылом,

щетку  в наследство.

Беги!

Не  оглядывайся, молоток!

Когда  исчезнешь —

уменьшится  срок

приговоренным   к  обзору  страха,

беги, не  сдавайся,

 погоня — бумага,

 жеванный  целлулоид,

плюс спермы  клей.

 Отныне — свободен.

 Шаг — и ничей.

* * *

Мор, пытки, грациозность   мар,

зеленая   прожорливая   чара,

беги  туда, где  нет  еще  пожара,

 беги туда, где свет — а  не  угар.

Уснешь  в дыму, чаду и выхлопная

тебя  прельстит  кончина в час глухой,

и немота витрин влекущих  мая,

не оживит уродливый  покой.

И даже в многоваттном  шоке  сердце

не оживится  близостью  погонь,

суд  опоздал, во  гроб задвинься, дверца,

захлопнись, меди медленная  бронь.

* * *

Будь осторожен, я  чувствую  что-то  плохое,

друзья один  за  другим — в масках  небытия.

Агония — это прощанье с  планетой, друзьями и  мамой.

Прервана  связь   с  будущим, где рыдает  ее  дитя.

 Так  плачется! Это — плачет  Вселенная,

 Это — у нее облом,

тупик, еще  одно вырождение,

замкнутый  путь  кольцом.

* * *

Это — входит в руки, ноги, пятки,

заполняет ребра, свищет во лбу,

дергает пальцы, стучит под лопатки,

крутит глаз подзорную трубу.

Говорят: душа вошла в тело,

колеблет его и живет,

делает первые шаги несмело,

теплом наполняет живот.

У нее свой инстинкт, своя программа,

а бедному телу — страдать,

корчиться от каждой занозы и шрама,

ненавидеть, любить, тосковать.

* * *

Столкновение  двух  материй.

Формула  упростится,

если время  энергией  наделить,

если  массу  утяжелить

до  одной  судьбы  человечьей.

Станут  понятны  перепетии света, ада

голоса  и  немоты,

лекарства  и  яда.

Время — это  миг,

умоляющий:

— Сгинь  и  ты!

* * *

Быть  ничем — ни землею, ни гадом, иудой,

стать  ничем — серой пылью от быстрых колес,

тем великим — «ничем» — после жизни и чуда,

тем прекрасным  «ничем» после смерти и слез.

И зовущее  «Эй!», и последнее  «Боже!»

воплотится в одно — перемену в лице.

Лишь одно будет вечно, как холод по коже:

за тебя испугаться в конце.

* * *

И  только пятки  мелькнули  в небе,

качанье  ног и  светлых  теней,

и только  мысли, и  чем  нелепей,

чем благозвучнее, тем  дрянней.

Лети, зараза, моя  душонка,

я  сплю и вижу твой  детский  криз,

и точно  знаю: твоя  пеленка —

лохмотья  кожи — слетела  вниз.

Чтоб, чертыхаясь  в кромешной  смерти,

среди  агоний  и вечных  слез,

в конце  паденья — коснуться  тверди,

и взмыть одной, вон  из тех, стрекоз.

* * *

Белое  пламя, костный  мозг,

кровь  по  венам  струится,

трубит

       в  трубы трубчатых  костей —

он реактор, оргАн, он  птица!

Нежным  телом  втиснутая

в  костяную  клеть,

не  дает  взлететь,

                       взлетом  насладиться.

Но  стоит  размечтаться

или  просто   запеть —

и она — свободная! —

парит! — взмывает! — мчится!

* * *

Плоть ограничена

изнашиванием чувств,

не дружит со временем

теряет изысканный вкус.

Воздушные замки небесные

уютом не привлекут,

стоки из ванн покойницких

в общее море текут.

* * *

И если даровано будет бессмертие —

дай пыль переплетов, да кофе глоток,

перу — вдохновения, сердцу — усердия,

а в ноги — камина каленый виток.

* * *

Иссосанный до костного мозга смысл

корней, лексический штурм загадок:

мысль мослов (как мозг коленных чашечек раба).

Кость гостей (как то, что останется после пира).

Мера смерти (измерение смерти

производилось количеством уложенных штабелями смердов,

мерян и мирян).

Гон огня (огонь — то, что гонит)

Плач палача.

* * *

Главная  в жизни  чистота —

не  путать живое  с  материей,

в  структуре  плоти — ни крошки  песка,

ни  пыли, или  бактерии.

Стерилен  свет, глянец, суть,

ни  капли дерьма  на  кафеле.

Хрустальный  воздух  в легкие  вдуть —

воскреснет больной

                     и   не  кашлянет.

* * *

Есть пристальность бога,

сиянье звезды,

сума и дорога

до вечной беды.

Пока не заплачешь —

сюда не придешь,

пока не заплатишь —

свой  ад  не найдешь.

Иди — и греши.

А значит — пиши,

в сиянии млечной бумаги

дыши.

Свечи в снегу

* * *

Я любила Москву не за Красную площадь —

за прекрасные лица далеких друзей,

за порыв, за стихи, за дыханье свободы,

под крестами дубинок над прахом идей.

За отчаянный зов грустной мысли далекой

о прекрасных мирах за эфиром помех,

и за здравие свеч по стране волоокой,

утонувшей в бравадах балетных утех.

Но заломлены руки толпы и поэта,

и доносов листва — новым жанром — в народ,

где былому «нельзя» и грядущему «вето»

наштампованы гены послушных пород.

Я любила Москву не за Кремль — за начало,

где запретное слово страдало и жгло,

где  оно не умело молчать — не молчало!

Оно толпы  будило и взгляды  влекло.

Я Москву — не за торг от широких ширинок,

а за воздух, пропитанный грустью дождя,

что скрипичным легато со струн паутинок

растекается, недра метро бередя

и летящие вдаль поезда и перроны.

Я любила Москву не за ритм на бегу —

за уменье подняться, шагнуть —

 пусть сквозь стоны,

даже слезы в глазах, даже свечи в снегу.

* * *

И  снова  целят  генералы

стволы  на  светлую  Москву,

и  снова  стяг  кровавый, алый

залил асфальты  и  траву.

Где  каждодневный  бесконечный

прицел сквозь  злобный  крик   и дым,

уныло спрут  пятиконечный

ползет  по  улицам  ночным.

И  замер  телефонный  провод,

дитя  заплакало  вдали,

А  смерть — старуха  ищет  повод,

чтоб  крикнуть  роковое: «Пли!»

29 Сентября

***

Это — подло — говорить легко,

слегка, много, велеречиво.

Дыши, как в бурю, трудно, глубоко,

пусть  каждое слово — неучтиво!

Не давай  пустому потоку

источать глупость со дна!

Каждое слово — камень!

Каждое слово — война!

Боль наотмашь, кровь по губам,

ненависть — не ручей, не трели галек —

бойся вон того, у которого смерч по мозгам

рвется наружу, дергает губы, жалит.

***

Смельчак, почему ты один?

Друзья поднимали бокалы вина за победу.

 Хлопали по плечу:

 «Молодец!», жали руки,

а прекрасные девы отирали твой лоб нежной бязью

.

О, запах мужества!

Он пьянит   и кружит головы женщин,

он швыряет  их в объятия   победителей.

 Миру  всегда  не  хватает героев.

А теперь ты один.

Что значит — стать одиноким воином?

Не ждать подмоги, не оглядываться назад.

Скрипеть зубами, сжимая рукоятку меча.

Ждать.

Знать — за спиной  пустота.

А впереди — немыслимый строй врагов.

Шеренги плотны.

Слышен марш, чеканка шагов, чужая речь.

Одиночество — от слова Один.

Это — имя древнего бога.

Ты сам себе бог, когда один в поле.

Пусть говорят, что «один в поле не воин».

Если ты Один — победишь в тот момент,

когда поднимешь  меч.

* * *

Лене Воиновой

Я не уеду из Москвы,

 здесь нет психушки,

 зато найдется — дом, ночлег,

том раскладушки.

Лишь заверни за угол тот —

там синагога.

Готовы для бомжей   столы,

 и питы много.

А за другим углом трезвон —

храм колокольный.

Но хватит жрать —

 не ради щей в столь хлебосольной.

* * *

Татьяна ли   Татьяне  не  поможет!

Татьяна ли  Татьяне — не душа!

Лишь  встретятся — и  душу боль    не гложет,

и  каждая  обнова  хороша.

Татьяна ли   Татьяну  не встревожит,

Татьяна ли  Татьяну  не поймет?

Прощай, пока, не встретимся, быть  может.

Вне  правил  уголовный  переплет.

Татьяна ль пред  Татьяной дверь  захлопнет,

и  горькой чарки  не  нальет  рука,

от  страшной тайны  черной  не  оглохнет,

не  выльет   на  могилу    два  глотка.

* * *

Быдлу — не чином, икс чинарем,

не под причинным упырьим углом.

псевдо страница — форточка в бег

из никуда — ради сумрачных нег.

Капелька истины — след на игле

без иллюзорной воды в хрустале.

Скрежет — распустится свежий бутон,

но не украсит изнеженный тон.

Вырви, сломай, стебелек надкуси —

будь ему — место — в окне — не в грязи.

Да не ломайся так, — расцветай!

Ад — тебе — раем — хватай — налетай!

Ад — тебе воздухом — легочный взлет —

шарик воздушный, как роза плывет,

небо  не синее — каплями крап

мимо еловых загубленных лап.

Там, за фасадом    высоких  дверей

тужится  бремя  великих идей, —

выхолить, далее бросить под пресс

всю эту течку мозгов — пмс.

* * *

В московских квартирах тепло

но страх в этих чутких хоромах,

и тот, кто «при-дуп-риж-дал!»,

окажется прав и не промах.

Но вместе с бывалым  бомжом

в  надежном роскошном подвале

не богом  хранимы — ножом,

и тем, что на  ужин собрали.

И трижды судимый вор,

пусть будет четырежды счастлив,

всей  нравственности наперекор,

морали   продажной  власти.

* * *

В этом году умирают поэты,

толпами один за другим,

их уносят, и долго витает

по комнатам горький дым.

Все написано. О большем не скажешь.

Гений вовремя ставит точку.

Умирает в столпотворении,

а живет всегда в одиночку.

Но слетаются  к ложу смертному

те, кто прежде руки не касался.

Попросить на хлеб — было не у кого,

каждый другом теперь оказался.

И в юпитерах и фотовспышках

скорбно    скучные морщатся лица.

Тем, кто  созван на праздник,

умерший мог бы здорово удивиться.

* * *

Год траура. Мерка ему —

лента в петлице.

Уходит из жизни друг —

приходят новые лица.

Убыло на Лицо —

прибавилось рыл ненавистных,

не дописал строфу —

засыпан потоком истовым

романов и мемуаров,

венками безликих фраз,

экстазом рукопожатий,

скорбью усталых  глаз.

А прожил среди проклятий.

* * *

Накормлена стая врагов

черной кончиной,

от злобы — ни следа нет,

и зависть давно в забытьи.

Вот оно, благо смерти:

исчезли доносы и слухи,

исчезли бокалы с цикутой

и темных углов ножи.

Вот оно, благо смерти —

до полного истребления

астральных мечей и кольев,

грехопадения дум.

Закончено все. Не нужно

убыточного сравнения,

извечного поля сражения,

все — суета и шум.

* * *

Когда  поэт догорает —

 искрами   тлеет  талант,

 эхо  вдали замирает,

к звездам  уходит  атлант.

 В очи песчинки — минуты

брызжут — галактики  взрыв.

Тела   разомкнуты   путы,

падение  в  бездну, в обрыв.

Уходит — назад не посмотрит.

Имя надежды  вдали

зовет, но на смертном одре

сгорают  давно   корабли.

* * *

Кошки тоже  плачут,

и хомячки.

люди  ждут  удачу,

 стоптаны очки.

 Перегретый  телек,

не  потушен свет,

нет дыханья  в  теле —

высохший  скелет.

Пустота  по  форме

бывшего  кис-кис,

бродит призрак  в  доме —

 памяти    эскиз.

Даже  в черством  корме,

или — в  двери стук —

пустота   по  форме

бывших глаз  и рук.

Последний воин

На смерть Саши Седова

* * *

Главный  воин  моей  стратегии

лежит   в морозильнике

царицинского  морга.

Четыре  года  вместо  него

одни воспоминания.

Саша.

Твой  полководец  продал  тебя

 за  конкурс  утех,

бросил   в водоворот  космического  мрака.

Того, кто   взывал: «К бою!»

Прости.

Мать  королева  была  против дружбы

с  вакханками лунных  танцев.

На костях самшитовых

танцевали вдвоем.

На разных  мониторах.

Рыцарь  пал.

Раны перевязали  полчища насекомых.

Копы  вскрыли дверь.

Финал.

Армия  проиграла,

полегла  под  веером  стрел,

не   развернулся  фрегат,

  копье  не вознеслось,

  не  окровавлен горизонт.

Не  виват.

Кто  без  тебя  валькирии?

 Белошвейки.

Тем, которым доспехи

 выковал     в  рост.

* * *

Бесполезно  просить: «Живи», —

 после  того, как  умерла  мать.

Бесполезно требовать: «Плыви» —

 тонет стальная    рать.

Вкус  горячки  не  фунт   мармеладной  лжи.

Тебе  говорили: «Беги!» Свидетели — ножи.

Ты  был  одинок. Хоровод    вокруг.

Не урагана, а  упырей   убийственный   круг.

Отвечал: «Не уеду. Месть, месть, месть!»

И  вот  доказательство: смерть все же  есть»

Месть  не годится, пока  она  птица,

 пока  она  в генах, по  венам  струится.

Война грянет   адом  и  сонмами   крыл

 ангельских, если ничто   не  забыл.

* * *

Их  убивают  по одному,

отслеживают, окружают одиночеством,

как дичь, отделяют  от  общего  стада,

коверкают  судьбы, умерщвляют  любовь толпы.

Этих  людей, можно  только   обожать,

не  наглядеться  на трубачей, зовущих в бой.

Уходят родные, уходит  мать,

гибнут герои    смертью  лихой.

Палачи истязают, чтобы — в генах   страх,

чтобы с  колен — трудней.

Почему так  вольготно  тиранам  в веках? —

Снова  кто-то исчез из друзей.

* * *

Неужели нас всех размажут,

как холодные капли крови,

на асфальте, на швабрах уборщиц,

на досье детективов продажных?

Неужели мы все — лишь ошметки

пыли, грязи, листов наградных?

Кто получит награду за то, что

«наконец-то и этот не жив»?

Орден Дурака

* * *

Приказ — в огне горят призывники.

Кляп — миллион, забитый в горло маме.

Жри водку и заткнись, кусая кулаки,

перед портретом скорбным в черной раме.

Труп школьника, разорванный на части

в гробу свинцовом киснет под венком.

Во славу тризн и паранойи власти

встал дьяволом над школой военком.

На пункте призывном толпа шестерок,

полковник — плоскостопый павиан.

Вагон солдат — вагон арбузных корок —

ему без разницы, лишь бы обрамить план.

Ты отмени в душе своей присягу —

давно убита Родина твоя,

не присягай ни палачу, ни стягу,

бесславный строй могил — твоя семья.

* * *

Шаг вперед — нету дна.

Кончик  рыла — на взводе  стрела.

За  миллионы  парсеков

брошен в пустыню чувств.

Предал  друг —

радуйся, что не  Иисус.

Руку пожал  враг —

значит у  вас  общий флаг,

значит — один  взвод,

значит — един народ.

И  вот    на  груди  твоей

орден  Дурака.

Ты заслужил его,

улыбчивый сын полка.

Но  разве  нужен  тебе

черный   шрам   по  судьбе?

И плач ночной

истерзанной дочки родной?

А  сын  твой в будущем — кто?

Гардероб. Номерок. Пальто.

* * *

Прекрасен мир, когда  он не  война,

не стынут кости мокрые  в золе,

а спит  твой  сын в  уюте  и тепле,

и не сует в лицо  портянки  старшина.

Ты не  буди, не  нужен  горн  святой

державе  одержимой мракобесьем,

и  мальчиков, исчезнувших без вести,

не  заметай  кремлевскою  метлой.

Она  метет, ерошит   против ветра,

она сбивает боинги  с небес,

всех  до  сто первого  от кресла  километра

приговорил к  позору  мелкий  бес.

* * *

Поверьте, что не уважаю

не верю в пафос тризн,

и крик барана не ввергнет рьяно

в истошный охуизм.

Где на чеку для идиота

зудит сурьма цитат,

там подневольно примет рота

посмертный целибат.

* * *

Живу в орде и пишу из орды,

но ненавижу намазы спецназов,

спецназы намазов.

Страна — это главное,

но важнее страны — сын,

не кремлемское бремя военных заказов.

Снова поборы ордынские — брать сыновей,

отрывать от семьи, под дулом вести на закланье

власти, которой всего нужней —

не критика — а рабское заиканье.

Ханскую плеть сменили на слезоточивый газ,

на опричника надели шлем — и в бой!

Бьет чужак неграмотный нас,

и гордится  новой ордой.

* * *

Трудно  эту  ярость  сдержать.

Трудно  пересилить  газетные  толки.

Ложь — лишь  с  виду  божия  благодать,

не  соврать: под  ногти — иголки.

Если  солдат коченеет  во рву,

до хребта  разорваны  ребра,

запретом не сдержишь  молву —

взрывается    славой   недоброй.

Крик этой  матери, вопли всех матерей,

сметут   ледяные заторы,

пустые  просторы  городских  площадей,

разбудят  кухни  и   норы.

* * *

Хочется правды — но закрывают сайты.

Хочется закрыть призывные пункты,

но разгоняют  пикет.

Пусть бы дети учились, любили —

 так нет:

мальчиков восемнадцати лет

отправляют в передвижные крематории.

Господи, если ты есть на свете —

пошли им из рая привет!

Всего восемнадцать

* * *

О  смерти орать неразумно.

Она  в  мензурке   осадком.

Взболтай  и  проверь на  свет,

забудь, что  ангелу всего восемнадцать лет.

Созидатель  квантов, парсеков  и  прочих  мер

 отзвук  мегерный, школьный  пример,

звук трубы, глас, разрывающий путы  небес —

голем, выдирающий  горло  чудес.

Взрезал   артерию, качающую звук,

ты не  сальери — просто не друг,

гомункул, далекий    от шимпанзе,

 скачущий  по  арене  в  плиссе.

** *

У  матери   кровь  на  губах — не  кричать!

 Молчать, губы зубами прошить!

Не забирайте сына!

А доктор диктует: «Не жить», —

 сиделкам и  санитарам.

Их  лица — застывший  грим.

Когда  появляется  смерть

в  повозке  нет  места  двоим.

* * *

Мир  звоном  заунывным  переполнен,

В  нем    струны — путы  и аккорды   зла.

они  терпимой  сути весть.

Сон: бой — гай- взвесь

взорванных звезд, колыбель  пустоты.

Умер, но  восклицает: «Не  ты!»

Был ангелом,

которого  посчастливилось

        в жизнь  впустить,

 поводырем  по  слепоте,

вручивший тонкую нить,

 чудес, воскресений, убийств,

 поллюций до потолка,

 жизнь — в  радугах  и  фонтанах,

 казалась — легка

восторгом,

лепечущим    на материнских  руках.

Но вырос   воин — и  прочь.

Лед  замерзает в  следах.

Прогулки по сковородке

На Дворцовой площади задержаны участники «прогулки свободных людей».

Из новостей

* * *

Цербер  церберу  шепчет в  ушко:

— Заебали  прогулки по  сковородке.

Прибавить жару? Залить  горшком?

Бунтарей  чую   в дерзкой  походке.

Прорычал  в  ответ  вислоухий  пес,

с десятком медалей  за «гоп»:

— Революция — не  просто понос,

императору  ада — гроб.

За  прогулки  несвободных  людей —

15 суток и более,

дабы  не  тянули  за  тонкую   нить

из адского лепрозория.

* * *

Чего боятся люди?

Люди боятся  страха,

лающих  псов, автоматной

очереди  над  головой.

У  страха   глаза приятеля —

за   слово  скручены  руки.

У страха глаза ребенка,

отправленного  в   детский  дом.

Страх  заполняет  улицы,

страх расправляется  с  толпами,

страх повинуется крикам:

«Запрещено!» и «Молчать!»

* * *

Так что же — перебьют по-одному?

Закупят генералов,

полковникам — налично,

в хари смеяться,

давить в дыму

с первого удара научены отлично.

Дилер ручкой дернет —

и мент замрет столбом,

покажет факом палец —

и пошел вприсядку!

А пацаны за город свой,

за родину — в тюрьму,

на смерть и в рукопашную

немыслимую схватку.

Но орды усмехаются:

закуплен каждый коп.

За мать свою заступишься,

в  рыло дашь — тюряга.

Минное поле —

кровавая страна,

рыночных министров

дележ и передряга.

* * *

Ты бьешь свою страну по почкам,

швыряешь в автозак,

лохмотья кожи на асфальте

со спин — твой мертвый флаг.

Но голос сдавленный все громче,

аплодисменты — тем,

кто за решеткой, кто — герои

батальных теорем.

Но всю страну не пересадишь,

хребтов не перебьешь.

Когда не хватит автозаков —

тогда поймешь.

* * *

Друг — Мандельштам

но разрешили залп,

дозволено стрелять,

где в ногу шел с толпой.

Курсант, увы, не знал,

что Мандельштам не штамп,

навел курок, нажал на спуск,

не мудрствуя игрой.

Вселенная нема,

наемник — подлый раб,

рука хозяина.

Не сами ль выбирали?

Вновь Мандельштам убит.

Уже не в первый раз

расстреляны стихи.

Вы вряд ли их читали.

* * *

Народ с зашитыми глазами

народ с оглохшими ушами,

теряющий надежды свет-

на дух корыт ползет след в след.

Пленяет разум толп «алла» —

оно  политики хвала —

ни свергнет тупость лживых лиц —

под плеткою — нижайше — ниц.

Забыта истина: «Прощай…»

Идет война…

Война? — Вставай!

* * *

Бумажка власти —

санкция,

санитарная пункция,

дрянция,

арест

под печатью ЖЖ:

«Как жжжже так —

разве ужжжже?

Арестовали,

отобрали,

использовали, как половичок,

траханули, затерли,

били в пах,

сладострастно,

мобильный сверкал зрачок.

Ату! Три хлопка бьют ладони.

Безудержна ладушек тоска.

Глубоко трупаков  захоронят,

не  забудут  сховать ни   куска.

Отчаливай, чех, жги, Европа,

отворачивайся   и  не  смотри.

Среднерусская возвышенность —

огромная попа,

самый крупный на сволочь востри.

* * *

Все кончено, давайте отдохнем,

до новых встреч на дымных баррикадах.

Там  впереди  опять грозят огнем

служители невидимого ада.

Размышления цербера о грядущей революции

  Сфера действия человечества — плоскость,

иными словами — двухмерное пространство.

  Что бы человек ни сотворил —

 происходит лишь в двухмерном мире.

  Сфера  воздействия подчиняется закону: пиэрквадратделеноенадва.

  Вероятность победы оппозиции можно рассчитать так:

1. Площадь охвата ее влияния:

 в основном Москва и крупные мегаполисы,

которые воспитали интернет-хомячков.

  2. Энергетика каждого восстания: эмцквадратделеноенадва.

Где М — жировая масса вышедших на улицы хомячков.

С — интенсивность потока солнечной активности.

 3. Не надо забывать,

что заметной составляющей солнечной активности

может стать электронная информация.

   Грызуны, облученные мобильниками и маршрутизаторами,

 получив добавочный импульс энергетики,

100500 попрутся на болотные и сенатские.

  И тогда начнется   веселуха!

  Спросишь  хомячка,

 висящего в воздухе на заломленных лапках:

— Ты чё, паря, делаешь?

— Ты чё, власть не любишь?

— Или ты поправки не уважаешь?

— А может, тебе понюхать это?

   Хомячок, булькая мокрыми ножками,

ответит:

— Умру за интернет!

  Очкарику сунь пару тычков под кадык —

 и готово. Он не боксер.

  А по правде говоря,

 каждый цербер ждет революцию.

Хотя бы для того, чтобы — дождь орденов,

Аляска- наша

 и кабинет — вооооо!

Изгнанники российских сайтов

* * *

Сотни   раз  зарекалась:

 горит  в  мозгу  в  висках,

 под  пальцами  на  клавиатуре —

  подожди, не  смей  отправлять   в  тираж —

не  время   амбразуре.

До  утра  подержи, остепенись, востребуй,

выдержка — это жизнь, а  не  ода   бреду.

Но сжимаются  кулаки:

— Наши  в  автозаках!

   Молодые, нежнейшие   дураки

 поперлись  под  пули на хуй.

Выдержка? Да  сдохни, ты, полиглот,

смерть пацанам  подгребает   последний  дзот.

Так  и  будут   упрямиться, родителей — нах.

По  кому    стрельба?

 По тем, кто в  истерике:" Ах!».

* * *

Стерли, вычеркнули, удалили,

заполнили   место чужой игрой,

растоптали, плюнули, на кусочки разделили:

— Если не  заткнется — ваще  бензопилой.

И восторг танцующих чурок среди дыма,

главная  преамбула  смерти — кляпом в рот.

Жгут процессор: чистка схем необходима

жести, кричащей: «Модератор  врет!»

* * *

Стираются невидимым приказом

слова, посты, надежды и мечты,

еще мгновенье — будешь стерт и ты,

замеченный тупым надменным глазом.

* * *

Изгнанники российских сайтов

готовят список темных лиц,

модеров, сук убитых байтов

и без купальников девиц.

Они, ханжи, владеть не вправе

всей преисподней гигабат,

готовят список сей к расправе:

— Свободе, Равенству — виват!

Не ной, красавица, при мне

ты песни Ханжии лукавой, —

погрязнем в коксе и вине —

мы не рабы — в том наше право.

Детям детей — жить в постромках?

А вот не хочется! Не надо!

Тащи вакханку на руках

в кусты, где  рядом эстакада.

Ебббби ее ты на виду

у всей планеты громогласно,

не заклеймит ее пизззззззду

сей модератор, что «Опасно!»

* * *

Пишется не из висков —

из кончиков пальцев,

они стерты до нервов когтей,

до пульпы тоски.

Не под ритмы витии танец альфа самца,

над безумным рыданьем отца.

Крылья сгорели,

но ангелы не улетели,

не вспорхнули над тяжбой маньяка,

дразня его: дядя-макака.

Не человечье

сжимает гашетку предплечье.

Куй, Мастер, доспехи,

крась яростной кровью мЕхи.

* * *

Я не верю в суть хиромантии,

в бесконечные линии жизни,

я не верю в линии дальние

их прервет гвоздь любой.

О, брызни,

влага, алая кровь, ломая,

судьбы, данные небесами!

Говорят, Христос провоцировал

палачей своими речами.

Сам поэт виноват, что слово

удержать   в  голове не может.

Сам поэт виноват, что снова

все равно его кто-то заложит.

* * *

Клевещет и шепчет по сайтам, браня,

в охотничьей гонке вскачь,

за то, что когда-то прочь прогнала,

за то, что знаю: стукач.

Сыну шлет письма, влезает в нутро

доверчивого подростка,

гадкий урод — помню его,

смутно, мерзко, несносно.

Коростами  целит прыщавый баран,

в архивах снует пятерня.

Секретный отдел, оборонный госплан,

невыездный статус, гебня.

* * *

Этот  гад

кочует    с  сайта на сайт,

подставляя  в каждый пост  плоскую  рожу,

словно  раскатанный  сочень,

раплющенный    скалкой на ушах.

Нарисуй вокруг глаз очки —

не  исправишь — блин комом.

Жижа  прет из мозгов,

 выжимая  проглоченный джем

 в  пережаренную   блевОту.

* * *

Механический паучок перебирает лапками ниточки сети,

он гордится правом надругаться над авторской душой,

он кричит: «Ату»!

 Он шляпой метет перед намазом,

аплодирует фразе:

 «Женщина тень мужчины, и не  более  того».

Ех ее в рот, даром идеи грабастай,

порви на кусочки, разделы — мети,

тень должна быть безмолвна, тень должна быть грудастой,

жопастой.

— Клыкастой?

— На сафари  знатно порвем!

Механический паучок

 в мире, сотканном из удавленных слез и абортов,

дергает за тончайшие волоски, за жилки, за пульпу,

за свою кочерыжку, которая давно не отбрасывает тень.

* * *

Все идет к Большому Топору.

 Карты памяти — всего нужней перу.

 Потрудись, все запиши на них,

 заминирован трояном каждый стих.

* * *

Здесь были 1000 стихов,

на тему «нет войне»,

забанены, как суть грехов

и бедствия втройне.

И нет ответа до сих пор:

за что? Когда конец?

Здесь были 1000 стихов.

Их нет. всему — Свинец.

Женский ад

* * *

Лесбос — ада  начало, где  Сапфо,

шагнула  с обрыва в пропасть из-за любви к юнцу.

Цена клеветы, как пена для Афродиты, — саван.

Кровавая темная драма каждой  богине к лицу.

Клеветой извели Клеопатру, смешали с грязью Тамиру.

Приговорили к личи девять китайский принцесс.

Стоны подхвачены эхом, разнесены по миру,

горечью темных историй выел извилины бес.

Долго в народе чтили Марию Антуанетту.

Загнули дугой, обезглавили, в улыбку плюнул палач.

Жанна д» Арк добавила каплю крови рассвету.

Франции вера — Свобода! Плачь о сожженной, плачь.

Имя в анналах истории: Мнишек. Зубами скрипела.

Об кружева Романовых чернь отчищала штыки.

Женская кровь, как легка ты! Украшено пытками тело,

чернилами женской   крови.

 Не смыть, ни единой строки.

* * *

Сожженные ведьмы?

Они не сгорают

они оживают,

одухотворяют.

Испей каплю крови

живой Клеопатры,

Она твоя пальма,

стихия угара.

Проникнув к безумию

царственной власти

узнаешь, что демон

здесь каждый отчасти.

* * *

Власть есть число.

Число есть вразуменье

невыразительным зажаренным лжецам.

Прикуривают от костра: «Простите».

Но я прошу:" Прочтите!

 Ради дам».

Вальсируют колдуньи на углях,

их лет — легчайшая заоблачная взвесь.

Они от  страшной  боли  не кричат,

а улыбаются:

— Поверьте, ведьмы — есть.

Да! Ведьмы есть, покуда скуден мозг,

покуда нету швали краше  этой,

которая ресницами из звезд

размазала злой пепел над планетой.

* * *

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.