электронная
240
печатная A5
502
18+
Деревянное сердце

Бесплатный фрагмент - Деревянное сердце

Роман

Объем:
256 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-2935-7
электронная
от 240
печатная A5
от 502

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Основана на рассказах очевидцев
о подземной цивилизации, но мы пока вынуждены называть это фантастикой.


От автора

Обязательно хочу написать несколько строк перед тем, как уважаемый читатель погрузится в пока ещё незнакомый ему мир героев этой книги. Как раз о об этом мире: мне трудно сказать точно, как и когда он родился, ведь сначала появилась история про двух актёров-антагонистов: примы и неудачника. А подземную цивилизацию и Жрицу Наами я частично подглядела в интернете, и совершенно этого не скрываю, более того, я несказанно благодарна сайтам, которые не боятся рассказывать про другие миры глазами «очевидцев» и публиковать их материалы. Например, сайт «Божественный космос» Дэвида Уилкока, где я прочитала сразу несколько статей о Подземном мире и ещё много чего другого.

Я давно поняла, что мы, люди, скорее, сачок для бабочек, которые слетаются на наш сигнал поиска, нежели их генератор. И тот, кто научится складывать из них правильные и чёткие фигуры, отличать по многочисленным тонким оттенкам, а не только по основным цветам, тот и поймёт главное — накопит, рассортирует, пару раз повторит, проанализирует, сделает вывод. Раньше выводами занимались в конце жизни, сейчас — каждый год. Один из моих выводов здесь, в романе, касается того, как трудно живётся на Земле добру, сила которого заложена в нашей природе. А её на протяжении долгого времени пытаются сломать, засылают сюда агрессивные инопланетные искусственные интеллекты (можно, конечно, воспринимать это как аллегорию), разрешают лжи пускать корни в наших душах, но мы как-то всё-таки держимся… Потому что не одиноки. У нас есть старшие братья и сёстры, у которых, правда, свои серьёзные враги, но всё идёт к тому, что пора уже сделать «раскрытие» и объединиться.

Пролог

1

Солнце тем летом появлялось редко. СМИ трезвонили о китайском спутнике «Мо-Цзы», который участвовал в опытах по квантовому перемещению Земли, о глобальном потеплении, до которого довели планету техногенные факторы, загрязнение рек и громадные мусорные свалки, и о том, что климатический «шаг» можно будет подтвердить только через тридцать лет наблюдений. Но люди и без этих сообщений понимали, что с климатом что-то не так. Ураганы, холодные, затяжные дожди с бешеными порывами ветра и низкие температуры, обычно свойственные осени, в разгар лета не могли не вызывать беспокойство и даже тревогу. Мало ли. Может, наши физики за большие бабки тоже полезли в квантовую телепортацию. А может, запустили новый ускоритель частиц, который приведёт к появлению новой чёрной дыры или портала в другое измерение. О погоде все любят поговорить, как ни крути.

Богдан прошагал по стеклянному коридору моста Богдана Хмельницкого, вышел на открытую площадку, облокотился на парапет и уставился на ползущую внизу тёмную воду. Он часто приходил сюда — постоять вот так над Москвой-рекой. Ему нравился и сам мост, и то, что они — тёзки. Правда, мост получил своё имя благодаря выдающемуся полководцу, гетману Войска Запорожского. Богдану же оно досталось без какой-либо известной ему причины, поэтому носить его было непросто, как тяжёлую ношу — далеко не убежишь, не спрячешься. Однако, имя многое определяет в судьбе, поэтому его стоит, если не полюбить, то хотя бы принять. Богдан со своим давно смирился. Зато к фамилии у него никогда претензий не было. Нравилось Богдану, что он — Петухов. Древние славяне считали петуха птицей вещей, способной противостоять нечистой силе. Богдан об этом всегда помнил.

Он перевел взгляд на небо, по которому уплывали остатки серых туч, висевших над столицей последние две недели.

— Молодой человек, извините, пожалуйста!

Богдан оглянулся. Около него стояли две девушки. Обе с довольно ярким макияжем, обе в платьях и на высоких каблуках. В руках — маленькие сумочки.

— Cфотографируйте нас, пожалуйста, в полный рост. Чтобы не как селфи, — сказала та, у которой были длинные светлые волосы, вытянутые до состояния целлофановой бахромы.

— Тебя Света зовут, — посмотрел ей в глаза Богдан.

— Да… — робко кивнула девушка.

В её глазах он увидел растерянность и восхищение. Разговор с таким красавцем в центре Москвы стоил тех усилий, которые были потрачены на сбор денег для поездки сюда. У Богдана были ярко-синие глаза — как лампа для прогревания в кабинете ЛОРа. А еще — пшеничные волосы и красивое, мужественное лицо с твердым, волевым подбородком. Элегантный пиджак цвета хаки, модные коричневые ботинки на толстой подошве — весь его облик приводил девушку в смятение и восторг. Принц. Рыцарь. Телеведущий.

— Свет, ты чё? — слегка подтолкнула её сзади подруга и тоже посмотрела на молодого человека.

— А ты отлично справляешься с гончарным кругом, Нина! — улыбаясь, кивнул ей Богдан.

Девушки оторопело переглянулись. Вслед за Светой Нина удивлённо распахнула глаза.

Богдан ей тоже понравился. Он не мог не нравиться. Это был парень совсем не их круга, с совершенно другой жизненной орбиты, такого даже в самом центре Москвы редко встретишь, ну, разве что один раз в жизни, вот как сейчас. От него исходили спокойствие, уверенность, мощная внутренняя сила. И еще — ощущение чего-то непонятного, недоступного. Как высшая математика или кибернетика какая-нибудь… А лицо какое — не устоять! Кадык этот, почему-то волнующий… Откуда он знает, как их зовут? И про гончарный круг, который стоит в подвале бабкиного дома? И как им теперь делить этого парня? На кого из них двоих он положил глаз? У Светки ноги длиннее… Так не доставайся же ты никому!

— Свет, сдались тебе эти фотки! Пошли отсюда! Маньяк какой-то! — Нина потянула подругу за руку. Увести её оказалось непросто, Света с трудом сдвинулась с места. — Пошли, слышь! В этой Москве одни придурки. Заведёт в какой-нибудь лофт с белыми диванами. Там тебя и с овчарками не найдут.

— Какими овчарками? Ты о чём? — пролепетала еле слышно Света.

Богдан уже шагал прочь — в сторону паркинга, где стояла его машина. К восьми ему надо успеть в клинику. А до этого — в кафе на улице 1905 года, там ждёт Виктория. Ехать туда всего ничего: выбраться на Ростовскую набережную и — по прямой до второго поворота направо. Про двух провинциалок на каблуках он тут же забыл.

Виктория выбрала самый дальний столик, из-за которого было видно всё кафе. Перед ней стоял прозрачный чайник с зелёным чаем, рядом — белая чашечка на блюдце и тарелочка с шоколадным пирожным, к которому Виктория ещё не притрагивалась. Одного взгляда на неё хватало, чтобы понять: достаток этой женщины находится на таком уровне, когда о деньгах уже не только не беспокоятся — о них забывают, как о привычной вещи, которая всегда под рукой. На безымянном пальце переливался бриллиант не меньше, чем в десять карат. Бежевый летний костюм из грубого шёлка удачно оттенял пшеничные волосы, уложенные лёгкими волнами. На соседнем стуле лежала сумочка молочного цвета из кожи экзотической рептилии, с золотой фурнитурой. Виктория сидела, подперев голову левой рукой. Глаза у неё были грустные, выражение лица задумчивое. На вид ей было около сорока, по паспорту — сорок два. Она увидела Богдана, как только он вошел в кафе, и широко улыбнулась, помахав ему.

— Я купила билеты. Через два дня самолёт. Не могу поверить, что увижу детей.

— Вы им сообщили о приезде? — спросил Богдан.

— Я попросила одного надёжного человека осторожно сказать им об этом. Не уверена, что всё уже кончилось. Лечу кривым рейсом.

— Мужу сейчас не до вас.

— Богдан, как я вам благодарна! За всё, не только за это. Я не могла уехать, не повидавшись и не поблагодарив.

— Виктория, смотрите на всё, что случилось, как на большую удачу. Просто так получилось.

— Ничего себе, просто получилось, — она нервно провела рукой по волосам. — Богдан, хочу вас поставить в известность, об этом мало, кто знает, но… Мои дети — не его дети.

— Вы хотите сказать, что ваш муж не является биологическим отцом ваших детей? — удивился Богдан.

— Точно! Именно это я и хочу сказать. Закажите себе что-нибудь. Здесь отличные пирожные без сахара.

— Я бы просто выпил кофе, — Богдан сделал жест официанту, — продолжайте, Виктория.

— Так получилось, что их биологический отец — назвать его настоящим отцом язык не поворачивается — погиб в пьяной драке. Знаете, есть такой тип конченых алкоголиков и раздолбаев.

Богдан кивнул.

— После этого кошмара я устроилась работать маникюршей в закрытом салоне для миллионеров на Рублёвке. Обрезать кутикулы — невеликая наука. Но в этот салон брали девушек только с высшим образованием — развлекать гостей. Я, смешно сказать, астрофизик. В салоне мы и познакомились. Орлов предложил мне сделку. Ему нужна была видимость семьи и прочее. Я согласилась, потому что не было сил жить.

— Сколько было детям?

— Саше три, Маше два. Совсем маленькие. Отчаяние, Богдан. Никому не пожелаю. Но мать есть мать.

— Мать — это, говорят, сильно. Мне вот не пришлось это испытать.

— У вас не было матери? — с сожалением спросила Виктория.

— Не было. Я детдомовский.

— Но вы — особенный случай, что уж там. Надо же! Она бы вами гордилась.

— Он их усыновил? Ваших детей? — вернулся Богдан к теме разговора.

— Да, конечно. Он, правда, ими никогда не занимался. Просто их не замечал. Поселил нас в том самом огромном доме, который я хотела продать, обеспечивал довольно щедро, работать мне, естественно, запретил. Когда детям исполнилось семь и восемь лет, отправил их учиться в заграничный пансион. Они теперь уже плохо говорят по-русски.

— А с вами он… Как он к вам относится?

— Никак. Секса у нас нет, если вы об этом. Мы живём в разных комнатах. Разве что завтракаем вместе иногда. Ездим на приёмы, когда ему нужно показаться с супругой. У него есть личный секретарь Марина. Кстати, очень приятная женщина, я с ней мало общаюсь, но вряд ли она для него что-то большее, чем секретарша. Я это чувствую. Есть ещё женщина, которая убирает в его кабинете — никому, кроме неё, он не разрешает туда входить. Это тайка, она делает вид, что не говорит по-русски. Что там такого в этом кабинете, что даже Марина не знает, трудно сказать. Не удивлюсь, если выяснится, что сексом он занимается с игрушками-роботами, с него станется. Я увлекаюсь живописью, и он разрешает мне покупать картины на аукционах и выставках. В этом вопросе он мне доверяет. Со временем сама стала брать уроки, писать потихоньку. Он тут же мне оборудовал студию в доме.

— В принципе, неплохо, — улыбнулся Богдан.

— Знаете, он странно относится к деньгам. У меня всегда было такое чувство, что он их просто достаёт из какой-то волшебной комнаты. Обычно бизнесмены так себя не ведут. Он слишком спокойно смотрит на деньги. Это трудно объяснить. С одной стороны, он старается зарабатывать их как можно больше, а с другой — той, которая видна только мне, может потратить десятки тысяч долларов на ерунду, на дорогие услуги или вещи. Например, ни с того, ни с сего купить мне колье за полмиллиона долларов, которое я не просила.

— А драгоценности считаются вашими или его? Где вы их храните? Простите за любопытство, но это имеет дело к моему расследованию, если можно так выразиться.

— Они всегда считались моими. Я беру в поездки всё, что хочу. Один раз я потеряла кольцо с турмалином. Даже не с турмалином, а с его редкой разновидностью.

— Параиба, наверное, — вставил Богдан.

— Да, забыла, с кем имею дело. Параиба, конечно. Расстроилась. Подняла полицию на ноги. В Италии было дело. Но кольцо так и не нашли. Приезжаю, а он уже всё знает. Сказал, чтобы была внимательнее и всё. Представляете?

— Да, это несколько странно. Вы часто уезжаете?

— Как сказать… На отдых он меня отпускает. Я даже сама могу выбирать, куда мне ехать, без оглядки на стоимость отеля или СПА.

— Вас послушать, Виктория, вы все последние годы живёте в каком-то беззаботном благополучии, если не считать, конечно, ситуации с детьми.

— Я стала алкоголичкой, Богдан. Запойной алкоголичкой. Иногда даже думала, что это мой покойный муж прислал мне привет с того света. Но для моих запоев были причины. Представьте себе, что живёте с человеком, который никогда ни о чём вас не спрашивает. Ну, кроме, разве что, ваших передвижений — куда и когда, и, может быть, содержания съестных запасов в доме. Вас воспринимают как биоробота, круг общения которого строго ограничен. Хотя и круга, по существу, не было — меня лишили возможности иметь друзей и подруг. Сначала я держалась, как могла: занималась спортом, купила себе лошадь, плавала в бассейне, писала акварельки. И даже написала несколько статей о маломассивных галактиках — нетипичных, с низким темпом металличности.

— Правда? Карликовые галактики, удивительно!

— Ну, да. Они и есть, наверное, те строительные кирпичики, из которых построен наш мир. Меня они привлекали ещё со студенческой скамьи.

— И что же? Вам удалось опубликовать ваши статьи?

— Что вы, какая публикация! Он пришёл в такую ярость, как будто я написала порнографический роман, где главная героиня ослица Рафаэла живёт с сельским учителем.

— Вполне современно, — Богдан сделал маленький глоток кофе.

— Почему он тогда рассвирепел, я так и не поняла. Мы ругались, как два грязных доходяги из-за последних ста рублей. Он взял с меня слово, что я никогда не буду заниматься «этой галиматьёй» — так он назвал мои статьи. Визжал на весь дом: «Этой примитивной галиматьёй!» А меня называл последними словами. Это был серьезный удар. После той склоки я и начала пить.

— Забудьте. Постарайтесь всё забыть. Прошлого нет. Остаётся опыт, который трансформируется и делает нас мудрее. Мне это очень хорошо известно.

— Вы слишком молоды, чтобы так уверенно говорить об опыте, Богдан, — она немного стушевалась. Пожалела, наверное, что сказала об этом. Потом вздохнула, посмотрела на нетронутое пирожное и продолжила. — Впрочем, разве можно до конца понять человека? Прошлого нет. Как просто! Я замолчала тогда из-за детей. Он же пригрозил, как обычно, что будут проблемы и так далее.

— Какие проблемы? Он же не собирался возвращать сюда детей, как мне кажется.

— Он лишал меня возможности их видеть. Так было не раз. Я всего раз в месяц могла разговаривать с ними по скайпу — по полчаса с каждым. Постепенно они начали от меня отдаляться. Кто знает, что они обо мне думают, и как им преподносится то, что мы к ним не приезжаем, не возим их на море, например.

— Они знают, что ваш муж им не биологический отец?

— Да, — вздохнула Виктория, — они всегда это знали. Один раз я, благодаря своему хорошему поведению, выклянчила поездку с ними на яхте по Средиземному морю. Прекрасная была поездка. Он с нами, слава Богу, не поехал. Но хватит об этом, Богдан.

— Почему? Я ещё не всё понял про него.

— Да уж. Субъект, что надо. Есть ещё одна вещь, которую я хотела вам сказать.

— Я слушаю.

— Я думаю… — Она немного наклонилась, чтобы быть поближе к Богдану, который сидел напротив, — я думаю, Игорь в опасности. Спрячьте его. Вы это можете, — Виктория пристально посмотрела в глаза своему собеседнику.

2

В воздухе чувствовался запах камня и некоторых минералов. Но люди, сидящие на каменных скамейках, не обращали на это внимания. На глубине нескольких десятков километров под землёй они чувствовали себя комфортно — здесь был их дом. Поэтому каменный запах они давно не замечали, на подсознательном уровне воспринимая его как признак спокойствия родного места. Так человеку с Поверхности близок, понятен и незаметен лёгкий запах дерева в бревенчатой избе.

Гигантский куполообразный зал, высеченный в массиве гранита, освещался ровным белым светом, источников которого нигде не было видно. Светло-коричневые стены зала, отполированные до зеркального блеска, придавали ему торжественность и передавали всю красоту гранитной породы. В двух противоположных стенах красовались высокие двустворчатые двери без ручек, цвета чуть более насыщенного, чем стены и потолок. На левых створках дверей блестели золотые восьмиконечные звёзды, на правых створках — красные. У каждого выхода стояли двое высоких охранников. Одеты они были так же, как остальные мужчины и женщины, присутствующие в зале — в белые до пола туники с капюшонами и сандалии на босу ногу. У всех на груди сверкали металлическим блеском подвески, многие из которых были сделаны в форме планеты Сатурн со вставкой из камня. У одних это был черный камень, и вставлен он был справа, там, где на циферблате часов находится цифра три. У других камень был зеленый и располагался на месте девяти часов. Третья группа носила подвески с розовым камнем на уровне шести часов. Были здесь люди с подвесками в виде серебряной пятиконечной звезды и диска со стилизованной свастикой, а также в виде подковы, похожей на омегу с восьмиконечной звездой внутри и знака, напоминающего песочные часы — символа Ориона. Каждый амулет обозначал принадлежность носителя к одной из семи основных групп Альянса Внутренней Земли и указывал на их отличия друг от друга. Сидя на каменных скамейках, поставленных в три ряда вокруг большого каменного стола, присутствующие периодически едва заметно постукивали по своим амулетам. В ответ на эти постукивания с амулетов слетали маленькие голограммы.

Внешне члены групп тоже отличались друг от друга. Те, что носили «песочные часы», были похожи на представителей негроидной расы — с кожей бронзового цвета и крепким телосложением, ростом не меньше 180 сантиметров. Те, что со свастикой, напоминали высоких худощавых азиатов или индусов с бледно-голубой тонкой кожей, сквозь которую просвечивали вены. Группа с серебряными звездами отличалась средним, почти низким ростом и была похожа на население средиземноморья — с тёмными волосами и смуглой кожей. Представители с висящей на груди подковой, похожей на Омегу, и остальные, с изображением Сатурна, ничем не отличались от европейцев и славян, но были несколько уже в плечах, их можно было бы назвать тонкокостными белыми. Цвет их волос варьировался от тёмно-русого до очень светлого. Глаза у них были карими, голубыми, или зелеными. У обладателей символа Сатурна с розовым камнем глаза были ярко-синими. Между собой жители Внутренней Земли общались телепатически или на своем языке, не похожем ни на один современный язык людей с Поверхности. Впрочем, они свободно говорили на английском и русском, а также испанском, хинди и китайском. При необходимости могли быстро включиться и в любой другой язык, но в этом случае в их речи проявлялся акцент, а фразы звучали несколько искусственно.

Альянс Внутренней Земли собирался нечасто. Для этого должны были возникнуть трудноразрешимые противоречия между группами, либо назреть опасные для всех процессы на Поверхности, как случалось уже не раз. Представители Внутренней Земли были самыми древними жителями планеты, элитой, обладающей глубинным знанием о гармоничном и правильном развитии жизни. Много веков назад, устав от крупных и мелких катаклизмов, вызванных неумелыми и неосторожными действиями растущего числа людей, вся эта элита вместе с кастой жрецов ушла жить вглубь планеты, предоставив остальному населению выживать самостоятельно. С тех пор жители Внутренней Земли возвращались на Поверхность только в критические моменты — представлялись богами или старейшинами, делились с людьми знаниями в области сельского хозяйства и медицины, помогали развивать языки, науку, искусство, подталкивая развитие цивилизации в нужном направлении. Все это происходило циклами на протяжении эонов и эонов времени.

Жители внутренней Земли никогда не вступали в половые связи с людьми с Поверхности, бережно храня чистоту своей крови. Дело в том, что в Солнечной системе, кроме Земли, есть другие планеты, населенные разными формами жизни, в том числе гуманоидными. Представители некоторых планет были слишком агрессивными и воинственными, собственноручно разрушали свои миры и общества и, в конце концов, создавали серьезные проблемы для всей системы. Мирно настроенные расы пробовали переселять их на Землю в качестве беженцев. Но переселенцы и здесь вели себя грубо и жестоко, завоевывали участки Поверхности, вступали в связи с аборигенным населением, порождая представителей смешанных рас с таким же агрессивным, как у них, характером. В результате генетика людей с Поверхности была серьезно испорчена. Но, согласно общему космическому закону, в конце трёх двадцатипятитысячных летних циклов третьей плотности — а Земля на данный момент пребывала именно в таком периоде времени — должно было произойти внезапное колоссальное обновление состояния всего человечества. Об этом ожидаемом квантовом скачке, который меняет людей быстро, разом, без длительной смены поколений, на территории Внутренней Земли знали все.

Неожиданно, как по команде, все присутствующие на собрании Альянса, перестали теребить свои амулеты и сняли капюшоны. К каменному столу подошла женщина — высокая и стройная, со светлыми, почти белыми волосами ниже плеч. Представляла она группу Сатурна, в подвеске на ее груди поблёскивал розовый камень — знак принадлежности к старейшему клану жителей Внутренней Земли. Это была Жрица Наами. Она обвела присутствующих ярко-синими глазами. Наступила тишина.

— На Поверхности неспокойно. И речь не о крахе финансовой системы и даже не о возможных последствиях её спасения. Этот вопрос мы пока достаточно хорошо контролируем, — Жрица сделала паузу. — Также не буду трогать сейчас тему раскрытия. Упомяну только, что некоторые известные нам силы Поверхности не оставляют попыток развязать Третью мировую войну, надеясь смягчить эффект выброса информации. Это неблагоприятно. Но факт остаётся фактом: ментальность на Поверхности ещё не готова для раскрытия. Многим людям сложно справляться с энергетическими изменениями, происходящими в Солнечной системе, из-за неподготовленной духовности и особенностей типа личности, — она опять замолчала.

Со стороны группы с амулетом Омеги слетела голограмма, изображающая их символ. Жрица кивнула, показывая, что члены группы могут изложить своё мнение.

— Есть проект по выстраиванию отношений между населением Поверхности и цивилизациями Внутренней Земли, — произнес, не вставая, мужчина из группы Омега, проведя длинной кистью по русым, слегка волнистым волосам, разделённым на прямой пробор.

— Тибр, мы это уже обсуждали. Мы продолжаем настаивать на дистанционном взаимодействии с умами Поверхности, представляясь пришельцами из разных звёздных систем и раскрывая информацию о нас постепенно.

— Группа Омеги против этого, уважаемая Наами. Это грозит потерей занимаемого нами положения.

— Всегда можно продолжить обсуждение. Спокойное и взвешенное. Нам достаточно изгнанных и потери группы Майа.

— Группа Майя готова и ждёт, чтобы предложить помощь, когда наступит время, — возразил Тибр.

— Вы продолжаете выходить с ними на контакт? — Наами задержала взгляд на омеганце.

Тибр не ответил. Жрица продолжила.

— Сегодня, считаю, следует обратить серьёзное внимание на угрожающие технологии. Есть опасность, что их развитие на Поверхности пойдёт в пагубном для планеты направлении. Речь об агрессивном воздействии мощного Искусственного Интеллекта на умы Поверхности. Мы пока не установили галактику, из которой исходит сигнал. Но ясно, что последствия могут быть катастрофическими, и мы можем с ними не справиться. Действовать надо уже сейчас, пока мы ещё можем изменить ситуацию с помощью наиболее способных людей с Поверхности. Надо только немного им помочь в плане активации скрытых возможностей. Думаю, вам понятно, что я имею в виду.

В зале мелькнула голограмма группы Серебряной звезды. Жрица кивнула.

— Наами, мы давно ждали, когда Альянс займётся этим вопросом. Мы согласны. У вас есть кандидаты? У нас есть пять человек, — сказал коренастый парень с тёмной курчавой головой. Когда он говорил, он сжимал левый кулак и медленно им покачивал.

— Благодарю, Эш. Конечно, у нас тоже есть кандидаты и свои люди на Поверхности, которые сотрудничают с нами не одно десятилетие. Они всегда помогут найти то, что нам надо. Сегодня я бы хотела заручиться общим согласием и поддержкой. Кто-нибудь против того, чтобы начать реализацию нашего плана? — Жрица посмотрела на скамьи, но не увидела ни одной голограммы. — Отлично. Я рада, что решение принято единогласно. Приступаем. Эш, я жду данные о ваших кандидатах. И от других групп тоже.

Собрание оказалось коротким, но все, кто сидел в куполообразном зале приёмов, осознавал его серьёзность и важность. Жрица начала выступление со слов, что на Поверхности неспокойно. До сих пор такие проблемы решались быстро и не требовали общей встречи. Видимо, времена начали меняться.

3

В семь вечера в Москве всегда пробки, но Богдан всё же рассчитывал приехать в клинику вовремя. Бульварное кольцо было забито до отказа в обе стороны. Между машинами бродили разного рода попрошайки с замусоленными картонными табличками, на которых в краткой форме описывалась проблема, заставившая их выйти на пыльную московскую улицу просить милостыню. Продавцы краденых часов обходились без табличек. Минут пятнадцать Богдан стоял позади чистенького белого седана, за рулём которого сидела молодая девчонка и курила одну сигарету за другой. От нечего делать он просмотрел её кровь, печень, лёгкие, прочитал пару мыслей. Одна из мыслей вертелась вокруг Степана — Стёпы, Стёпчика, Супчика и так далее. Она просила его не обижаться, умоляла понять её и простить: ей надо ехать учиться в Италию — петь. Она благодарила его за прожитое вместе время, за отдых в Таиланде, за какую-то дорогую сумку и за многое другое. Придумывала красивые фразы, особенно про то, как прекрасна Италия, и как она хочет попасть в Милан.

Первое, что Богдан сделал — послал ей запрет на курение, так как лёгкие у неё были слабенькими, а вдогонку отправил запах роз и морского ветра. Надоевшая пробка крепко держала машины, поддразнивая мигающим на перекрёстке светофором. Богдан почувствовал лёгкое беспокойство, оно было связано с Викторией. Рядом с ней в его мыслях оказались представители полиции… Опять она не уедет к детям. Богдан вздохнул и посмотрел на дорогу. Один из попрошаек стоял возле белого седана, разговаривая с девчонкой-водителем. Он жестикулировал обеими руками, странно покачивая бритой головой. Девчонка высунула руку и бросила ему пачку сигарет. Так городской житель бросает корм животным в деревне — брезгливо и с опаской. В этот момент вереница машин впереди тихонько тронулась. Попрошайка подпрыгнул, схватил пачку и замер в какой-то неестественной позе. Настоящая уличная миниатюра. Богдан засомневался, правильно ли он поступил, запретив девушке курить. Стоит ли ему вообще соваться туда, куда не просят. Да, у нее слабенькое здоровье, у этой девчушки, но это её жизнь. Если ей захочется что-то исправить, она должна сама понять, что именно нужно сделать. Пробка постепенно начала рассасываться, белый чистенький седан медленно удалялся от его машины. Богдан вдруг понял, что его мобильный давно звонит, не переставая. Он нажал на соединение.

— Богдан! — кричала в трубку Виктория, — Орлов покончил с собой! Он лежит в гостиной на белом столе в белой рубашке, о господи, он лежит… Мёртвый!

— Вы хотите, чтобы я приехал, Виктория?

— Я не знаю… Нет, наверное, помочь уже ничем нельзя… Я вызвала полицию… Пока больше никому не звонила.

— И не звоните. Он не оставил никакой записки? Знаете, самоубийцы любят объяснять, почему они лишили себя жизни.

— Да, записка есть. Сейчас… Вот: «Я желаю покинуть это измерение. Я хочу уйти из этого мира. Просьба меня не оживлять и не продолжать мою жизнь. Ты слышишь? Желание моё осознанное и продуманное».

— К кому он обращается, Виктория? — зачем-то спросил Богдан, зная, что она не сможет ответить на этот вопрос.

— Не знаю… Понятно, что не ко мне. Я перезвоню, полиция уже приехала.

— Не показывайте записку! Спрячьте её.

— Хорошо, — она отключилась.

Захотелось выйти из машины и пройтись. С большим трудом он вырулил из плотного потока и свернул в переулок, где возле помойки было свободно сразу два парковочных места.

Итак, почему он это сделал, муж Виктории? Богдан медленно шёл вдоль улицы, по которой только что ехал на машине и внимательно рассматривал витрины маленьких магазинчиков. Устал? Не договорился? Ему взвалили на плечи непосильную ношу? Раскаялся? Понял, куда он попал и кому служит? Последняя причина весьма вероятная, но, скорее всего, неверная. Взгляд Богдана остановился на витрине, полной шоколада. Как я раньше любил шоколад! До самого конца любил. Попробовать, что ли, снова? Может, у них есть шоколад на меду? Богдан открыл дверь магазинчика и вошёл. Сладкий с горчинкой запах напомнил ему голодное детство и мечты про шоколадный поезд, который снился ему ночь за ночью, а днем он сам придумывал этим снам продолжения.

— Что, если я попрошу вас найти мне шоколадку на меду, совсем без сахара? — поинтересовался Богдан у стоявшего за прилавком круглолицего парня, рыжего, как кот его бывшей подружки Леночки. Обленившийся, кастрированный курильский бобтейл, объевшийся шоколадок.

Виктория боялась за Игоря. О чем-то она всё-таки догадывалась, видимо. Но одно дело догадываться, другое — знать, как всё обстоит на самом деле. Богдан расплатился, взял шоколадку, вышел из магазина на улицу, достал из кармана телефон и набрал номер Игоря.

— Самоубийство? — медленно произнёс Игорь в трубку. — То, что я о нём знаю, никак не могло подтолкнуть его к самоубийству. Это значит, что чего-то я про него не знаю.

— Я заеду, — сказал Богдан. — Виктории пока не звони. Дай ей подумать. Она справится.

Богдан развернул обёртку шоколадки и отломил кусочек. Вкус разбудил в нем ассоциации детства. Вспомнился детдом — как делали домашнюю работу прямо в учебниках, между строк, и как нянечка тётя Тося говорила: «Война, сынок, всем пришлось тяжело. У тебя были родители, они были хорошими людьми. Вырастешь». Вырос. Искать их не стал — ведь и они его не искали. Родители. Несбыточная мечта. Придумал себе папу-лётчика и маму-актрису. Поэтому и пошёл в театральный. К тому же с детства хорошо пел и красиво, с выражением, читал вслух. Детдом навсегда поселил в нём ощущение нелюбви, чувство неполноценности, низкую самооценку и отсутствие знаний о том, что значит иметь тёплый дом и спать на чистых белых простынях. И еще — ненависть к галошам, единственной обуви, которую им выдавали.

Набрал Викторию.

— Ну, как вы?

— Тело увезли. Причину смерти, как я поняла, пока не установили. Велели дожидаться результатов вскрытия.

— Вы одна в доме?

— С тайской женщиной, которая работает у нас прислугой. Я зажгла везде свечи. Поездку к детям придётся отменить.

— Это та женщина, что убирает в его кабинете?

— Может быть, я не знаю. Они все похожи.

— А где была эта тайская женщина, когда ваш муж… Ну, ему же нужно было время, чтобы улечься на обеденном столе и умереть.

— А, да, конечно. У неё был выходной сегодня. Всё, как в криминальной истории. Она только что приехала, уже после меня.

— Понятно. Ну, пусть полиция разбирается. Я рассказал обо всём Игорю. Ничего определённого он пока не может даже предположить, но он головастый, значит, что-нибудь вспомнит.

— Богдан, — протянула как-то особенно Виктория, — если бы не записка, это могло бы быть и не самоубийство, так ведь? Он, наверное, отравился. Ведь нельзя же просто лечь на стол и приказать себе умереть? Или можно? Или… Его потом положили на стол?

— Я постараюсь разобраться.

— Богдан, мне, наверное, надо уже звонить его знакомым. У него были и симпатичные знакомые тоже. Это же всё равно скоро откроется.

— Да, звоните. И, пожалуйста, будьте все время на связи. Хотя бы в ближайшие дни.

— Ну, а если… Если это подставная записка? — опять протянула Виктория.

— Виктория, дождитесь нашей встречи, я вас очень прошу. Мне надо обязательно посмотреть на эту записку.

Он достал из кармана брюк пластиковый ключ и направился к машине.

Часть 1

1. Артист

Зал рукоплескал.

Громыхали ярусы балконов, сдержанная публика правых и левых лож, вставший на дыбы партер. Аплодировали мужчины в смокингах и их юные спутницы в роскошных туалетах, восторженные провинциалы и костяк заядлых театралов — утирающие слёзы немолодые дамы с неизменными брошками на груди. Билетёрши таскали на сцену корзины с цветами, занавес разъезжался и съезжался, а аплодисменты всё шумели и шумели, как черноморская волна шумит прибрежной галькой, нагоняя восторг от долгожданной встречи с отпуском. Вот только хлопали люди в зале не ему, не Эдварду. Аплодисменты предназначались Маргарите Булавиной, знаменитой, любимой всеми народной артистке. Он даже узнавал среди зрителей её поклонников. Например, вон тот мужчина в середине второго ряда, лет сорока с небольшим, в очках и дорогом костюме. Он ходит на все спектакли Марго, всегда долго аплодирует и громко кричит «Браво, Булавина». К этим бурным «чужим» овациям Эдвард Петухов давно привык, приучив себя слышать в них редкие похвалы и аплодисменты в свой адрес. Да, он играл малюсенькую роль батлера. Да, он подносил участникам спектакля чай на подносе и сказал всего пять реплик за вечер. Но ведь он тоже стоит сейчас на сцене прославленного столичного театра, впитывая вместе с другими артистами любовь и обожание зрителей, пускай и адресованных не ему.

Сорок восемь лет он проработал в этом театре, храня ему верность, как монах своей обители. Но Эдварду так и не пришлось сыграть на этой сцене хоть какую-нибудь значимую роль. В кино же его не звали вовсе. Гражданская жена, искусствовед Женечка ушла от него лет двадцать назад. С тех пор рядом с ним больше никогда не было постоянной женщины. Хотя в свои семьдесят один он был здоров, имел приятную внешность, прекрасную дикцию, был высок и строен. Владел квартирой на Таганке. И главное — освоил мастерство резьбы по дереву. На досуге Эдвард Петухов вырезал панно, которыми оформил не одну баню на Рублёво-Успенском шоссе в домах разбогатевших соотечественников. Это и был основной источник его доходов. Эдварда рекомендовали из дома в дом, точнее, от одной бани к другой, и никто из заказчиков понятия не имел, что нанимает на работу актёра известного драмтеатра.

Как-то, в начале девяностых, они с Женечкой по случаю приобрели турпутевки на остров Бали. Там Эдвард увидел необыкновенной красоты резные изделия местных мастеров — злые и веселые маски, затейливые фигурки, посуду и, конечно, панно, перед которыми можно было стоять бесконечно, изучая сложнейшие миниатюрные детали, сплетенные в единый орнамент или сюжет, ощущать эмоции изображённых сцен. Он старался обязательно провести рукой по поверхности такого панно, считывая пальцами секреты сделавшего его мастера, как слепой читает книгу, написанную шрифтом Брайля. Эдвард увлекался резьбой с детства, еще мальчишкой ловко вырезал фигурки из липовых брусков — у деда в деревне был сосед, он и научил. Но то, что он увидел тогда в Индонезии, поразило его до глубины души абсолютно новым, неизвестным ему почерком, глубоким и необычным видением состава дерева и совершенной пластичностью. Может, поэтому его так ценили теперь на Рублёвке, что свои панно он делал как-то по-особенному, с прочувствованным много лет назад индонезийским привкусом. Хотя для работы всегда брал привычную липу, а не тик или албезию, как у них там, за морем.

Иногда Эдвард думал, что из-за своей страсти к резьбе он и пустил побоку театр. Пустоту длинной череды сезонов без ролей возмещал богатством сюжетов на своих деревянных шедеврах. Особенно ему удавались изображения схваток русских богатырей со змеями и драконами. Вырезал Петухов и полногрудых красавиц, и летящих птиц, и абстракцию разную, по просьбам заказчиков украшал резьбой мебель и даже двери. Над каждым проектом старательно корпел недели напролёт. У него даже выработался свой собственный стиль. Какие там роли! Впрочем, бывали у него периоды, когда о резьбе он даже думать не мог. Виновата в этом была она — Марго.

Эдвард ненавидел Булавину всем своим нутром. Других артистов — известных и успешных, которых в театре было немало — нет. А ее — да. Почти ровесники — Марго всего на три года старше — карьеру они начинали одновременно. Её заметили быстро, сразу после института дали главную роль — Лидочки в «Бесприданнице». Успех постановки был ошеломительный. Появление Марго на сцене моментально накаляло атмосферу, зал буквально замирал, стараясь не пропустить ни жеста, ни слова в её исполнении, впитать все до одной эмоции, которыми она щедро делилась со зрителями. А ведь ради этого люди, собственно и ходят в театр. Эдвард никогда не замечал в ней лицемерия, способности к интригам, умения схитрить, обойти конкуренток ради роли. Да и характер ее нельзя было назвать сильным. Просто она была особенной — талантливой, трудолюбивой, точной в своих эмоциях и жестах. И — красивой. Боже, какой она была красавицей! Он чувствовал её красоту как некую физическую субстанцию, и готов был пить её глоток за глотком, как высохший кустик в пустыне жадно впитывает первые капли дождя. Так было каждый раз, когда она выходила на сцену. Надо было честно признать: Булавина была создана для триумфа.

Эдвард же не годился ни для чего большого. У него-то характер был совсем нерешительный, можно сказать, слабый — мягкий и уступчивый. Ему часто казалось, что другим большие роли и слава «нужнее». А театр таких людей не жалует. Первые лет пятнадцать Эдвард ждал, что справедливость вот-вот восторжествует, что режиссер заметит его способности и даст, если не главную, то хотя бы небольшую роль. Но его не замечали. Одно время ему хотелось, чтобы учёные изобрели машину, которая сможет беспристрастно определять, кто из актёров лучше всего подходит на роль — быстрее запоминает текст, интереснее жестикулирует, глубже входит в образ… Но годы шли. Машину для отбора артистов никто так и не придумал, и режиссёр продолжал раздавать роли, как и раньше — несправедливо, по мнению Петухова. Эдвард месяцами декламировал чужие монологи перед зеркалом, тренировался делать патетические гримасы, мог, если нужно, мгновенно расплакаться, держать длинную многозначительную паузу, говорить дрожащим от страсти голосом, красиво петь баллады — но зритель ничего этого не видел. Кто способен раскрыть свой талант за те полминуты, пока идешь с подносом по сцене и произносишь только: «Сэр, вам письмо!» или «Барин, лошадей запрягать?» Несколько раз Петухову предлагали перейти в другие театры. Но он так и не решился: перспектив стать звездой там тоже не было никаких. А носить подносы ему было привычнее на сцене родного театра. Может, он просто занимается не своим делом? Если бы не его «банные» увлечения, Эдвард наверняка давно бы спился.

Булавина, ненавистная и высокомерная, на него все эти годы внимания обращала мало. Что греха таить, она была не только ослепительно красива, но и адски трудолюбива. Жила одна, и даже в любовниках никого долго не держала. Уже в зрелом возрасте лет семь или восемь была замужем за известным то ли физиком, то ли химиком. Маленький такой, толстенький, с шёлковым платком вместо галстука. В тот период замужества играла она просто скверно. Эдварду казалось, что не только он — все это замечали, потому как новых ролей ей те годы не предлагали ни в театре, ни в кино. А потом, после развода её вдруг как подменили. Снова ей, что называется, попёрло, и снова загремели аплодисментами зрительные залы. Она успешно снялась в кино, создав яркий и хватающий за душу образ всем известной классической героини. Опять поклонники, опять новые туалеты, бриллианты, шубы, премии всех мастей, и опять она стала королевой. Хотя возраст уже давал о себе знать.

Когда Эдвард встречал её в коридоре перед репетицией или спектаклем, то не знал, куда спрятаться от её холодных глаз. Она завораживала, лишала его возможности нормально двигаться и даже соображать. В недоумении отслеживал он всю посвящённую Булавиной критику: везде её хвалили, приписывали ей загадочный взгляд, восхищались особой манерой игры. Она, как писали эти театральные брехуны, «потрясала своими неожиданными интонациями и динамикой, настраивала весь спектакль по своему камертону, отличалась виртуозностью актёрских проявлений, а образы делала особенные, незабываемые, граничащие с откровением». Ведьма.

Жить без неё он не мог. Чем успешнее она играла, тем ярче и выразительнее получались его деревянные панно. Из её игры он получал подсказку, тот самый импульс, дуновение, которое вдохновляло взять в руки резак. Он долго не хотел признаваться себе в этой зависимости, но стоило ему взглянуть на неё на сцене во время спектакля — сразу хотелось мчаться прямиком в мастерскую и работать, работать, работать.

Эдварда приглашали для отделки бань в такие дорогие и изысканные дома, что, войдя в дверь, он едва верил, что это не декорации для американского фильма о жизни финансовых воротил. С трудом научился он не шарахаться от крепостных стен и железных ворот, медленно пропускающих избранных в спрятанное от прочих любопытных пространство. Как-то приехал к одной заказчице, которую не видел года три — она решила построить новый гостевой домик с отдельной баней — и поразился: как подменили бабу! Помолодела Валентина Ивановна лет на пятнадцать. И дело явно было не пластике, с такой задачей ни один хирург не справится. Что такое могло случиться? Куда она ездила, на какие Тибетские вершины, к какому гуру? Заинтриговала Эдварда помолодевшая заказчица. Но расспрашивать её он постеснялся.

Как только закончил с заказом Валентины Ивановны, получил новый, от её подруги Ирины Семёновны, которая жила в соседнем доме. Пришел — а там то же самое. Ирине Семёновне никак нельзя было дать больше сорока, хотя внук её уже оканчивал университет и собирался жениться. Эдвард опять призадумался, а когда в баню, где он работал, зашёл поздороваться супруг Ирины, Александр Львович, Петухов совсем потерял покой. Три года назад эти люди выглядели куда старше, он точно это помнил. Растерянный Эдвард уехал восвояси переваривать увиденное.

На следующий день он отправился в театр: играли «Бешеные деньги» Островского. Марго давно уже играла не Лидочку, а Надежду Антоновну, мать прекрасной и алчной героини, а он, как и много лет назад, все так же безмятежно и безмолвно подносил ей накидку в роли слуги. В одной из сцен их глаза встретились, и Марго внимательно посмотрела на него, чего раньше никогда не делала. За кулисами Эдвард не находил себе места. Когда он вышел во второй раз — кивнуть на её реплику о коляске, она опять на него посмотрела и даже подмигнула.

«Что она себе позволяет?» — подумал он возмущённо и заволновался не на шутку. Никогда она на него не обращала внимания. Смотрела мимо, в зал, за спину. В лучшем случае могла поздороваться перед спектаклем или попрощаться после. Ни разу за сорок восемь лет не спросила, как у него дела или как он себя чувствует, а тут — подмигивает.

«Может, она меня с кем-то перепутала?» — совершенно отупев от размышлений, задавал он себе один и тот же вопрос. «Но с кем меня можно перепутать на сцене?» Он нервно поднял руку, чтобы провести по волосам, забыв, что на нём лакейский парик, и тут же её одёрнул. «Нет у меня с ней никаких дел, и быть не может. Я не поддамся на её ужимки». В антракте он ходил по коридору в надежде её увидеть, но Марго не показывалась. Зато из-за угла вышла гримёрша Оля.

— Эдик, — все в театре, независимо от возраста, всегда называли его по имени. — Зайди к Булавиной в уборную,

— К Булавиной? Я? Сейчас? — забормотал растерянно Эдвард.

Но Оли уже нигде не было видно.

2. Вторник

Эдвард с замиранием сердца подкрался к двери уборной. Прежде, чем постучать, глубоко вдохнул, расправил плечи и поправил сюртук. Постарался изобразить на лице равнодушие и скуку, будто он давний друг артиста, по обыкновению забредший в антракте в его уборную.

— Кто там? — послышался голос.

Эдвард приоткрыл дверь.

— Почтальон, — интонация вышла какая-то лакейская. Почему именно «почтальон», он и сам не знал.

— За марками? — весело подхватила игру Марго.

Эдвард вошёл. Первое, что бросилось ему в глаза, была большая белая корзина из фарфора, полная цветов. Такие цветы в народе называют «райские птицы», но Эдвард их никогда не любил — холодные, чужие, хвастливые какие-то цветы. На гладком боку корзины он заметил золотой оттиск изображения парящего орла, который держал в клюве перевязанную квадратную коробку.

Марго сидела на пуфике перед трельяжем, готовая к третьему акту. На трельяже среди коробочек и баночек с гримом светился экран открытого лэптопа.

— Садись, мил человек! Спасибо, что зашёл, — указала она на мягкий, обитый золотым шёлком диванчик.

— Чем могу быть полезен? — выпалил Эдвард, хотя ни в коем случае не собирался сам об этом спрашивать.

— Сделай-ка мне баньку! — весело ответила Марго. — Я купила дом недалеко от моих друзей, а бани там нет. Ну, то есть, она есть, но её надо переделать. Мне нравится вот такая, — и она показала на компьютере фотографию бани, которую Эдвард совсем недавно обустроил у Валентины Ивановны.

Сказать, что Эдвард расстроился, услышав ее просьбу — не сказать ничего. Он весь сразу сник, согнулся, скукожился так, что внутри что-то хрустнуло и закололо. Столько лет он жил двойной жизнью. Вынашивал образы, придумывал сюжеты, доставал нужное дерево, выбирал лучшие инструменты. Столько лет ему удавалось хранить в секрете своё ремесло! Столько лет никто ни о чём не догадывался! И кто же его разоблачил? Марго! Его источник вдохновения! Да как такое могло случиться?

— В театре ещё кто-нибудь знает? — поникшим голосом спросил Эдвард.

— Нет. И я никому не скажу, не бойся, — заговорщицки прищурилась Марго. — Ну, что, по рукам? — Она протянула ему холёную кисть с тонкими пальцами, унизанными кольцами.

— Сначала съезжу, посмотрю, — буркнул Эдвард.

— Давай во вторник, — предложила Марго.

Она продиктовала ему адрес, номер своего мобильного, дала ключи от нового дома. Уходя, Эдвард бросил взгляд в зеркало трельяжа и вздрогнул, встретившись глазами с её отражением.

После этого разговора на её игру в следующем акте он впервые смотрел другими глазами. В знакомом, сильном и ясном голосе появились новые ноты скрытой нежности, от чего он стал бархатистым и проникновенным. Слова, которые она произносила, звучали острее, чем обычно, вызывая слёзы у зрителей и недоумение у Эдварда.

В эту ночь он долго ворочался с боку на бок, придумывая идеи для панно её бани. И только часам к пяти, сочинив несколько удовлетворивших его вариантов, смог заснуть.

На следующий день, возвращаясь от своего старого приятеля, он не спеша шёл по Тверской. С Вовкой Александровым они когда-то учились в одном институте, но на разных курсах. А сблизились позже, во время гастролей театра в Пензе, и потом всю жизнь тепло общались. Теперь Вовке было шестьдесят девять, и он умирал от рака. Спускаясь к Красной площади, Эдвард пытался понять, куда ушли семьдесят лет его жизни. И как получилось, что на старости лет ему толком и вспомнить-то нечего. Выдающегося ничего не совершил, артистом настоящим не стал, весь свой жизненный опыт может уместить на небольшом куске деревяшки. Шестьдесят девять… Всего-то! «Да… Короткую нам отмерили жизнь», — посетовал про себя Эдвард.

Он любил Тверскую, которую продолжал называть улицей Горького. Шёл медленно, смотрел по сторонам, на витрины, думал и о Марго. После разговора в её уборной ненависть к ней заметно притупилась. Она ведь тоже уже не девочка. Но, если у кого и занимать жизненную силу, так только у неё. Булавину возраст словно не брал. Она каким-то чудом до сих пор сохранила твёрдую, прямую осанку, изящную походку и ясный взгляд. Вслед за мыслями о предстоящем визите в её дом ему неожиданно пришла идея купить новые джинсы, и он направился в сторону ГУМа. Дешёвых магазинов, как и безвкусную одежду плохого качества, Петухов не любил. Это он навсегда оставил в первой половине свой жизни.

В ГУМе, уже с пакетом под мышкой, он неожиданно столкнулся с Валентиной Ивановной. Как обычно, она была в прекрасном расположении духа и отлично выглядела, поэтому встретить её было удовольствием.

— Вы получили заказ от Марго? В самом деле? Вот чудеса! Я же ей не сообщила ни вашей фамилии, ни номера телефона, — удивилась Валентина Ивановна.

— Как не сообщили? — опешил Эдвард.

— Вот так и не сообщила. Мы вообще об этом не говорили. Она была у меня недавно в гостях, это так. Мой брат Костик — её давний поклонник. Ведь Булавина — талантище! Если бы вы знали, Эдвард, как она мила в жизни! Такая хохотушка, выдумщица. Мы много лет друг друга знаем. Я считаю, её несправедливо мало снимают в кино.

— В современном кино ей просто некого играть, — пожал он плечами.

— Вот именно, — подхватила Валентина Ивановна. — Почему мы так охладели к классике? Так хочется новых прочтений, нестандартных постановок! И не обязательно только Шекспира и Чехова… Вы простите меня, — она бросила взгляд на ручные часы, — меня муж ждёт, а по пробкам я могу опоздать.

Ночью Петухов опять не спал и ворочался. Как же Марго узнала, что мастер, который оформлял баню её подруги — именно он? Валентина Ивановна так ошеломила его своим известием, что он опять забыл спросить, как ей удаётся так моложаво и свежо выглядеть. Возраст её, по мнению Эдварда, уже перевалил за шестьдесят, но внешне ей сейчас можно было дать не больше сорока. В бабах он хорошо разбирался, всегда был наблюдательным. Номер телефона Валентины Ивановны у него был, и Эдвард решил обязательно ей позвонить, чтобы удовлетворить своё любопытство. И сделать это поскорее.

Во вторник с утра Эдвард самым тщательным образом привёл себя в порядок, заехал на автомойку, чтобы и машина была чистой, и прямо оттуда тронулся по назначенному адресу. Он не стал выяснять у Булавиной, во сколько ему лучше приехать — раз дала ключи, значит, он сам может решать, когда нанести визит. Странное дело, ему казалось, будто он едет не к заказчику, а в гости к другу. Эдвард вдруг подумал, что так хорошо, как Марго, он больше никого на этом свете не знает, ведь он внимательно наблюдал за ней, вольно или невольно, почти пятьдесят лет. Ему был знаком каждый её жест, каждый поворот головы, каждая интонация. По тому, как она играла, он чувствовал её настроение — здорова ли, рассержена ли, озабочена ли какой-то проблемой. Всегда замечал, если она набирала пару килограммов, меняла цвет волос, видел, как на её лице понемногу проявлялись следы прожитых лет — на самом интересном и красивом женском лице из всех, которые он когда-либо встречал. А сколько сплетен о ней он слышал и читал! Сколько гнусных, завистливых историй! То ли дело Эдвард Петухов! Ни одной сплетни ни об одном актёре за все годы! Разве что пара шуток о самом себе — мол, вместо «слуги» в текст любой пьесы можно сразу смело вписывать «Петухов».

Весна в Москву обычно приходит долго — раскачивается, еле шевелится, а потом вдруг, буквально за две недели, всё меняется. И вот уже солнце светит почти по-летнему, и зелень лезет отовсюду, и жара наступает практически африканская, и впереди — выходные на полмесяца. Но пока весна только-только начинала проявлять себя. Земля почти очистилась от снега и грязи. Лес ещё стоял голый, в нем было сыро, темно и убого. Эдвард рулил, успевая смотреть по сторонам. Всё-таки это самое некрасивое время года. И при этом — самое желанное, даже, если тебе уже семьдесят один. Кто его придумал, этот возраст? «Что бы ты сделал, если бы тебе дали шанс повторить жизнь лет этак с… Да хотя бы с сорока?» — задал себе вопрос расчувствовавшийся Эдвард. И сам себе ответил: «Ушёл бы из театра, это однозначно. А вот Марго ни за что бы не ушла. Явилась бы миру во всей своей красе и начала бы снова сниматься в кино. Ей просто не повезло, не нашла своего режиссёра… Или своего мужчину».

По встречной полосе пронесся чёрный дорогой мерседес с внедорожником на хвосте. Номер мерседеса состоял из одних семёрок. Эдварду почему-то почувствовался запах железа, а в груди неприятно заныло. Он решил, что это от ощущения собственной несостоятельности и посмотрел в зеркало заднего вида, высматривая удаляющийся кортеж. «Зато я еду к Марго. И мне очень хорошо, и я буду вырезать для нее картину…», — сказал он вслед мерседесу и показал ему в зеркале средний палец правой руки.

Эдвард добрался до нужного ему посёлка. Шлагбаум на въезде ему открыли без единого вопроса — видимо, охрана была предупреждена о его визите. Он быстро нашёл дом №24. Заехал на территорию, осмотрелся: ровные газоны, только что освободившиеся от снега, высокие сосны, выложенные красивой плиткой дорожки. Вдали виднелась облезлая деревянная беседка, а рядом с ней большой мангал. Воздух пьянил свежестью и запахами просыпающейся природы. Не хватало только птичьих трелей.

К нему подошёл человек, по виду из прислуги. Пригласил в дом.

— Вам надо баню показать, верно? — спросил он. Эдвард расслышал в его речи молдавский акцент.

Дом был пустоват, не хватало не только мебели, картин и ковров, но и хозяйской заботы. «Наверное, она ещё здесь не живёт», — подумал Эдвард.

— А что хозяйка, редко приезжает?

Человек не ответил. Молча проводил Эдварда в подвал, где была баня с просторным предбанником, и удалился.

«Ну что ж, приступим!» — подумал Петухов, осматривая помещение. Сделал замеры, снял несколько фотографий на телефон, посидел немного на лавке с полузакрытыми глазами — он любил вот так сесть в еще не обустроенной бане, прищуриться и замереть. В эти минуты ему обычно виделся законченный вариант его проекта — то, как будет выглядеть это помещение через несколько недель, после того, как он здесь как следует поработает.

Тихо открылась дверь. Появился молдаванин.

— Ты чего не стучишь? — недовольно спросил Эдвард.

— Извините. Маргарита Тимофеевна просит наверх, к столу.

— Иду. Спасибо

«Ну и дела…» — думал Петухов, шагая за молдаванином. «Чем дальше — тем удивительнее».

3. Орлов

В мерседесе, который промчался мимо Эдварда, ехал Геннадий Викторович Орлов, президент крупнейшей в стране логистической компании «ORLOFF LOGISTICS Ltd.», владелец нескольких грузовых кораблей, сотен фур и пары десятков огромных складов, расположенных в самых больших городах. Управлять таким большим хозяйством сложно, надо быть в курсе дел 24 часа в сутки, но главе фирмы это прекрасно удавалось. Высокий, подтянутый, энергичный, умный и решительный Орлов производил впечатление почти идеального мужчины, если бы не прямо-таки космический холод, которым от него веяло. Женщины, несмотря на его привлекательную внешность, Орлова сторонились: была в нём какая-то асексуальность, которую трудно описать словами, но которую дамы всегда чувствуют безошибочно. А если кто-то из них всё же оказывался в его блестящем мерседесе, то никогда больше не делал второй попытки. Строгое и жесткое выражение его лица несколько смягчали очки. Известно было, что у Орлова есть жена по имени Виктория и двое детей-подростков, которые уже несколько лет учатся за границей, поэтому их никто не видел. Виктория же появлялась в его обществе лишь на официальных ужинах в дорогущих ресторанах и на приёмах у чиновников высшего ранга.

Орлов сидел на заднем сиденье машины хмурый и сосредоточенный, прижав к уху телефон.

— Кашина уволить! — медленно и негромко произнёс он в трубку. — Отдел Восток превратился в сборище инвалидов. В моей компании запрещается болеть больше трёх дней.

Телефон он держал в левой руке. Правой быстро набирал какой-то текст на планшете.

— К должности подготовить Дементьеву. Срок — двое суток. Пароли, программы и сопровождение — в IT отделе. Распоряжение послал минуту назад.

Закончив разговор, Орлов отключил все девайсы, откинулся на спинку сидения, обтянутого светлой кожей, понаблюдал немного за мелькающими в окне деревьями и закрыл глаза.

Его офис располагался в центре города, на последнем этаже дорогого бизнес-центра. На ремонт, оборудование и мебель Орлов денег не пожалел, поражая гостей изысканностью и оригинальностью интерьеров. Особенно хорош был личный кабинет главы компании — просторный, с панорамными окнами в пол, отделанный панелями из дерева махагон и обставленный махагоновой же мебелью с обивкой из фиолетовой замши. На полу — голландские ковры ручной работы, на потолке — хрустальные светильники. Образцы современной живописи с лучших мировых аукционов на стенах. Настоящее орлиное гнездо, свитое на вершине скалы из стекла и бетона. Из огромных окон, особенно в хорошую погоду, можно было разглядывать город почти до самых окраин, что Орлов и делал в минуты раздумий.

В холле на стене против входной двери в офис красовалось большое позолоченное изображение парящего орла. В клюве он держал перевязанную верёвкой коробку. Над орлом располагались две надписи: «ORLOFF LOGISTICS Ltd.» и «ООО ОРЛОВ. ЛОГИСТИЧЕСКАЯ КОМПАНИЯ». Орлов быстро пересек холл, не обратив внимания на вскочивших со своих мест трёх девушек-администраторов, наперебой тараторивших приветственные слова, и прошёл к своему кабинету. В его личной приёмной уже семнадцать лет командовала секретарь Марина — строгая, элегантная сорокапятилетняя женщина, чем-то напоминавшая Орлову актрису Одри Хепберн. Рядом с её столом на тумбочке из махагона стояла большая пузатая ваза, полная крупных ярко-жёлтых тюльпанов.

Орлов быстро подошёл к Марине, достал из кармана плаща маленький бумажный пакетик на шёлковых ручках-верёвочках.

— С днём рождения! — сказал он сухо, протянув пакетик Марине.

Она растерялась

— Я… Цветы…

— Работаем, — перебил Марину Орлов.

— Севостьянов будет через десять минут, — отчеканила Марина.

— Голубчик… — По лицу Орлова пробежала лёгкая улыбка.

— Билетёрша из Малого говорит, что, вероятно, это последний спектакль, где играет Булавина. Вот билет, — Марина положила перед Орловым продолговатый конверт. Орлов сунул его в карман плаща, на мгновение застыл на месте, затем быстро прошёл к двери кабинета, шагнул внутрь и щёлкнул замком.

Марина выдохнула и уселась за свой стол. Сорок пятый день рождения её не радовал. Она достала из пакетика, который преподнёс ей Орлов, маленькую зелёную коробочку, повертела её в руках и медленно открыла. Внутри была бабочка с перламутровыми крыльями и тельцем, выложенным мелкими бриллиантами. Марина любовалась переливами перламутра, когда в приёмную вошёл Севостьянов с букетом. От неожиданности Марина вздрогнула.

— День рождения не только щёлкает по носу, но и дарит приятные мгновения. Прия-я-я-тные мгновения, — заметив коробочку, пропел Севостьянов, полноватый, коротко подстриженный шатен со странными жёлто-зелёными глазами и доброй улыбкой.

— Розы? — чуть слышно спросила Марина, поднимая на него глаза.

— Красные розы, — уточнил Севостьянов, подходя к Марине и целуя её в щёку. — Вам подходят только розы… Только розы… — у него была привычка повторять последнюю фразу.

— Спасибо, Игорь. Шеф ждёт, — смутившись, ответила Марина, пряча коробочку с бабочкой в ящик стола.

— Пошёл, — сказал сам себе Севостьянов и шагнул в сторону двери.

Марина уставилась в монитор компьютера. Работать не хотелось. Проверила свою почту — новых поздравлений не было. Друзья, с которыми она когда-то близко общалась, растерялись в череде лет. Остались только виртуальные знакомые с их виртуальными подарками и такими же вечеринками. Реальным в её жизни теперь был только Орлов. Марина достала коробочку с бабочкой, открыла и тут же захлопнула. В её глазах появились слёзы.

Орлов сидел за огромным письменным столом, форма которого напоминала гигантскую морскую раковину: столешница плавно переходила в закрученную спиралью мощную опору. Кресло было обтянуто мягкой фиолетовой замшей двух разных оттенков. За спиной у Орлова висела картина: на белом фоне в центре полотна светилась зеленоватая сфера. Против стола-раковины стояло два строгих классических стула, на одном из них примостился Севостьянов.

— Сбой в голосовой системе — это более, чем серьёзно. Скорость аналитики низкая, особенно по непрогнозируемым пикам. Есть жалобы от распределительных центров, — произнес Орлов.

Севостьянов никогда не возражал ему и не спорил. Молча выслушивал требования и претензии, а на следующий день выдавал требуемый результат. За умение быстро и чётко решать задачи любой сложности Орлов и сделал его начальником IT-отдела — по сути, вторым после себя человеком в компании. И платил ему миллионы, которые Севостьянов честно отрабатывал. Он и вправду был компьютерным гением. Вот и сейчас Орлову не нужно было ничего объяснять: он сказал — Севостьянов услышал.

— Геннадий Викторович, я закончил новую систему. Она лучше японской процентов на двадцать… Процентов на двадцать.

— Я слушаю.

— Мы сможем сразу перейти на использование искусственного интеллекта. Это позволит полностью руководить персоналом складов и даже менеджерами. ИИ сможет не только работать в реальном времени, но и находить возможности для увеличения скорости выполнения задач. У нас всё готово для запуска.

— Не прошло и трёх месяцев, — проворчал Орлов, включая свой ноутбук. — Не очень-то вы прыткие в вашем хвалёном отделе, как я посмотрю.

— Люди с их социальными пакетами, болезнями, усталостью и ошибками практически не нужны, — продолжал Севостьянов. — Эффективность 50% плюс. Любая человеческая инициатива должна будет проходить проверку ИИ на эффективность. Причём, всё решается очень быстро… Очень быстро.

Орлов встал из-за стола, подошёл к окну, сложил руки за спиной и, глядя на город, начал слегка покачиваться из стороны в сторону. Севостьянов знал: такая стойка означает, что шеф принимает решение.

— Подготовьте смету и приступайте! — произнёс Орлов, хотя Севостьянов и без его слов чувствовал, что проект одобрен.

Орлов продолжал смотреть в окно. Что-то привлекло его внимание — там, вдалеке, за пределами Садового кольца. Вдруг он быстро повернулся на каблуках, одним прыжком оказался возле стола, нажал какую-то невидимую кнопку и прокричал: «Марина! Машину, срочно!»

Севостьянов, который все ещё сидел на стуле, ожидая, пока шеф его отпустит, вздрогнул и моргнул одновременно.

— Вы давно свободны, Севостьянов! Идите, работайте! — рявкнул Орлов.

— Пошёл, — спокойно, как всегда, ответил Севостьянов и поднялся со стула.

4. Князь Звездич

Посреди гостиной красовался старинный дубовый стол с резными ножками в виде львиных лап. Эдвард отметил несовершенство работы — лапы вырезал мастер средней руки. На дальней стороне стола сверкали гранями сразу несколько хрустальных ваз, одна красивее другой. Солнечные лучи многократно преломлялись в разнообразии хрустальных узоров, и Эдварду на мгновение показалось, что он на сцене, залитой светом многочисленных приборов. Среди прочих цветов живописно красовался огромный свежий букет садовых ромашек. Там, где Булавина, всегда цветы. Вот уж у кого в жизни точно был не один миллион роз. Эдвард не помнил ни одного выступления, чтобы ей не несли цветы охапками. Ближняя сторона стола была накрыта плотной коричневой скатертью, на которой был сервирован лёгкий обед: пара салатов, блюдо с холодной птицей, вазочка с красной икрой и еще несколько небольших тарелочек с закусками. Марго сидела за роялем, негромко наигрывая мелодии из Битлов — сначала «Hey, Jude!», потом «Yesterday». Спокойная, домашняя, приветливая, прекрасная. Эдвард сам не заметил, как стал подпевать, а потом и петь в голос вместе с ней. Кто из их поколения не знает этих песен? Пел Петухов, кстати, совсем неплохо.

— Сколько времени тебе надо, чтобы оформить баню? — неожиданно поинтересовалась Булавина, оборвав песню.

Эдвард замялся.

— Смотря, какой проект ты утвердишь…

— Сам решай.

— Ну, тогда месяца три.

Сели за стол. Он всё никак не мог поверить, что сидит у неё в доме, за её столом, ест из её тарелок её еду. Всю жизнь они жили в каких-то параллельных реальностях. Она была недосягаемая и опасная, затягивающая и повелевающая, как далёкая планета Нибиру. А теперь вдруг оказалась так близко.

— Ты сейчас думаешь о том, что, если бы не баня, никогда бы не сидеть тебе со мной за одним столом, так? — она посмотрела Эдварду в глаза.

— Да, — согласился он. — Только сейчас это уже не имеет никакого значения.

— А что имеет?

— Вовка Александров вчера умер, — вздохнул Эдвард. — Недавно он сказал мне, что только перед смертью понял, что в жизни самое главное.

— И что же? — с интересом спросила Марго.

— Я не знаю. Он не рассказывал. Видимо, он понял это только про себя.

Она встала из-за стола, сходила на кухню, вернулась с бутылкой водки и двумя серебряными стопками. Выпили.

— Жалко, что Вовка тебе этого не сказал. А сам ты как думаешь?

— Я думаю, это ощущения. Откуда они берутся, что их породило, сколько тебе лет, бедный ты или богатый, знаменитый или нет, не важно. Главное — ощущения. Я, когда молодой был, не умел радоваться. Боялся кого-то оскорбить своим счастьем, а вот меня никто не стеснялся, и никто не жалел, по большому счёту.

— Мой муж мне изменял. А больше я никого не любила. Я работала всю жизнь. Только теперь работа вся вышла.

Марго задумчиво смотрела на букет ромашек.

С этого дня Эдвард стал бывать в доме Марго почти каждый день. Приезжал с утра и оставался до темноты. Но работа над баней продвигалась медленно. Вместо этого они с Марго часто гуляли по лесу, катались на его машине по окрестностям, изучали старинные монастыри и церквушки, ходили на соседнюю ферму за яйцами и свежим молоком. Через месяц они уже были близкими друзьями, которые, не стесняясь, рассказывали друг другу самые интимные подробности своей жизни. А ещё через месяц Эдвард совсем перебрался в дом Марго на правах друга и компаньона. Думать о том, что с ними происходило, он не хотел. У него было ощущение, что он идёт по узкой горной дорожке над самой пропастью, и смотреть вниз — опасно для жизни. Он и не смотрел, шёл себе и шёл вперёд, как сейчас идёт по лесной тропинке рядом с Марго. Пьянящий запах леса усиливал давно забытое ощущение простой человеческой радости.

— Было бы нам лет по сорок, создали бы свой небольшой театр, ставили бы спектакли, снимали их на видео, выкладывали в интернет. Больше пятнадцати человек на всё про всё и не надо, скажи? — спросила Марго, когда они шли вдоль лесного ручья.

— Ты всё еще хочешь играть? — удивился Эдвард.

— А ты, неужели не хочешь? Ты же актёр, Петухов! Неужели тебе не хочется сыграть серьёзную, настоящую роль? Например, Чацкого?

— Чацкого — нет, — буркнул Эдвард.

— А я хочу сыграть всё лучшее, что было написано в второй половине двадцатого века. То, что у нас никто так и поставил и что мне никто никогда не предлагал. Пристраивайся, — улыбнулась Марго.

— К чужой мечте?

— Не такая уж она и чужая, если подумать…

— Мечтать не вредно, — соригинальничал Эдвард, — Слушай, я всё хотел спросить… — Он сделала паузу, подошёл к дереву, отломил какую-то веточку, — как ты узнала, что я делаю бани?

— Я-то думала… А вшивый всё про баню, — засмеялась Марго.

— Ну, так кто тебе про меня сказал? — не унимался Эдвард.

— Хочешь, я сделаю из тебя знаменитого на всю страну актёра? — спросила вдруг серьезно Марго. — Тебе не будет равных. Ты и сейчас красавец, а молодой был просто прекрасен. А как ты поёшь!..

— Я родился в сорок четвёртом. Я детдомовец. Я не знаю, кто были мои родители. Но

всю жизнь я работаю в лучшем театре страны. У каждого своя планка и свои представления об успехе, — с укором произнёс Эдвард. — Между прочим, свою первую серьёзную роль я отдал Сухотину, в шестьдесят девятом. Он бы умер без неё.

— Князя Звездича? Сухотину? А свою жену, Петухов, ты случайно никому взаймы не давал? — вспылила Марго.

— Прекрати.

— Это же надо — отдать такую роль человеку, который тебя в грош не ставил. То-то он потом постарался, чтобы все об тебя ноги вытирали.

— Марго!..

— Ой, смотри, заяц! — вдруг вскрикнула она.

— Тебя звери боятся, как землетрясения, — пошутил Эдвард, провожая взглядом улепетывающего со всех ног зайца. И подумал, что и сам боялся её столько лет. А она оказалась такой милой, понимает его с полуслова. Какой же я был дурак! Нужно было всего только руку протянуть… «И остаться без руки», — проворчал он про себя. Не всегда ведь она была милой и понимающей.

— Мы сидели в простынях в Валечкиной новой бане, пили чай с мёдом, — произнесла Марго своим красивым голосом, — и вдруг я увидела на стене саму себя. И не просто свой портрет, а себя в роли Джулии Лэмберт из «Театра» Моэма. Я тогда глазам не поверила, пошла даже, принесла очки.

Эдвард затаил дыхание.

— Спрашиваю: Валечка, откуда у тебя это панно? Кто его сделал? А она мне: «Это мой знакомый, мастер резьбы по дереву, со странным именем Эдвард». Вот и вся история. Я ответила на твой вопрос? Может, пойдём обратно, а то ветер поднимается.

— Как скажешь, — согласился он.

— Теперь я понимаю, почему ты Эдвард. Ты же детдомовский. А фамилию Петухов тебе, наверное, придумали, потому что ты голосистый.

— А больше ты ничего у Валечки не спрашивала?

— Нет. Зато на другой стене я увидела Юлию Филипповну. «Все женщины — актрисы. Русские женщины, по преимуществу, драматические актрисы», — процитировала она из «Дачников». — Никогда эту пьесу не любила. Страх перед жизнью.

— Суслова тогда играл Жора Тихомиров, — закивал Эдвард.

— Да, уже лет пятнадцать прошло, как его не стало. Я иногда вижусь с его женой. У него тоже с Горьким были сложные отношения, как у меня. Читала у Волкова, что Бродский ему открыл одну интересную догадку касательно творчества Алексея Максимыча.

— Кто? Бродский? Могу себе представить, — хихикнул Эдвард.

— Почему Горький назвал свой знаменитый роман «Мать»? Ты знаешь?

— То, что я слышал, Бродский вряд ли стал бы пересказывать Волкову.

— Ну, да. Сначала-то он хотел его назвать «Оп твою мать!», а уж потом сократил.

Эдвард засмеялся. Никогда в жизни он был так счастлив, как сейчас на этой лесной тропинке? Почему все эти высшие силы, которые не откликались на его мольбы, когда ему было двадцать, тридцать, сорок лет, услышали его теперь, в конце его жизненного пути? Впрочем, и в семьдесят один от счастья не отказываются. «Благодарю вас, высшие силы», — на всякий случай произнёс про себя Эдвард.

— А где ты научился делать из дерева такие красивые вещи? — поинтересовалась Марго.

— Нигде. Сам. Это труд, больше ничего.

— Ну да. Ничего нового под луной, — вздохнула Марго, — труд, как цель. Главное, не ошибиться в выборе.

Эдварду было неловко обсуждать самого себя, он решил сменить тему.

— Слушай, а ты случайно не знаешь, что случилось с этой твоей Валентиной? Я её не видел года три, и она так изменилась… — он не знал, как точно выразиться.

— Помолодела, скажи? Лет на десять, — улыбнулась Марго.

— Да она совсем другая стала.

— А ты бы хотел стать молодым? Снова тридцатилетним? Можешь сразу не отвечать. Подумай.

— А что тут думать-то? Конечно, хотел бы.

— Не спеши. Есть ли у тебя мотив, причина, чтобы снова стать молодым? Готов ли ты заново прожить жизнь и исправить ошибки? Доделать то, что не успел, не смог, на что не решился?

— Марго, о чём ты? — нахмурился Эдвард. — Я не понимаю.

— Умоляю, не спеши отвечать! Подумай!

Она решительно взяла его под руку, и они зашагали к дому.

5. Клуб

— И что это за клуб? — нехотя выдавил из себя Эдвард.

Они c Марго сидели в саду, в деревянной беседке. Для комаров время еще не пришло, вечер был мягкий, тихий и тёплый. Марго уже битый час рассказывала какие-то небылицы. Эдвард всегда считал, что женская психика слабовата. Даже самые стойкие, сильные и успешные женщины сдаются и тают, когда слышат хорошо подготовленные сказки. Главное — знать, что именно они от тебя ждут и правильно всё подать, то есть, поставить её саму в центр истории. Бабы ведь обожают чудеса. А еще больше — пересказывать всевозможные выдумки. Например, про чудесное омоложение, о котором вещала в данный момент Марго. И только одно обстоятельство не давало ему остановить её болтовню. Этим обстоятельством была помолодевшая Валентина Ивановна и её соседи — супруги Ирина Семёновна и Александр Львович, которые каким-то образом вдруг превратились из стариков в цветущих людей средних лет.

— Сколько можно повторять одно и то же! — обиделась Марго на его вопрос. — Я договорилась на завтра, они ждут нас к двенадцати. Ты со мной?

Конечно, она знала, что он согласится, раз успела договориться об их совместном визите в этот загадочный клуб. Эдвард вдруг понял, что Марго задумала все это ещё до того, как попросила сделать ей баню, а баня была лишь поводом для их сближения. Получается, она тоже безмолвно наблюдала за ним столько лет? Подыскивала себе партнёра по играм в превращения? А может, я вообще не первый, кому она это предлагает? Хотя молодой любовник для этого не подходит. Да, молодой не подходит… Впрочем, мысль о его кандидатуре могла прийти ей в голову случайно. «Господи, почему ты свёл нас только теперь? Я столько лет был возле неё, почему именно сейчас?» — в миллионный раз за этот месяц подумал Эдвард. И мысленно махнул рукой: «Была — не была!».

— Только с одним условием, — протянул он.

— С каким же? — она подняла брови от удивления.

— Мы не вернёмся в театр.

— Ты имеешь в виду в наш театр?

Он кивнул.

— Конечно, не вернёмся. Как ты себе это представляешь? Да нам там никто не поверит, что мы — это мы. Нас — таких, как мы сейчас — больше не будет. Нам придётся исчезнуть навсегда. Они всё устроят, в клубе: нашу смерть, новые паспорта и прочее. Жить будем в этом доме. О нём никто из моих знакомых не знает. У Валечки дети, она не может пройти процедуру по полной программе, а мы сможем, понимаешь? Ну, отчитают два некролога в новостях, журналисты про меня передачку какую-нибудь быстренько сварганят. Возможно, она даже уже лежит готовая, ждет, так сказать, своего часа. И всё! Кто о нас вспомнит через месяц?

— Обо мне-то уж точно никто, — поддакнул, как всегда, Эдвард, — останутся разве что мои панно…

— Это особое направление в биогеронтологии, — продолжала уговаривать Марго, не обращая внимания на его вздохи. — Вырастут новые зубы.

«Вот интересно, неужели она ни капельки не боится?»

— Скажи, а у тебя тоже нет родственников? Братья, сёстры, племянники? — лучше бы она про зубы не говорила, потому что Эдварду стало слегка жутковато.

— У меня был старший брат, но у него, как и у меня, не было детей. Он умер в прошлом году от инсульта.

— Жаль, — искренне вздохнул Эдвард, — чем он занимался?

— Молодым бороздил просторы вселенной, потом преподавал.

— Сколько ему было?

— Восемьдесят два.

— Он что, правда, летал в космос? — Эдвард очень удивился тому, что у Марго был брат-космонавт. Она постоянно его чем-нибудь удивляла.

— Да, летал, — ответила она. — И видел НЛО. Говорю сразу, так как ты всё равно спросишь об этом. Их там полно.

— Нет-нет, — замахал он руками, — не надо про НЛО. Дай с твоим странным клубом сначала разобраться. Итак, ты сказала: мы проходим первый курс и сразу начинаем молодеть. А если конкретнее? Как это будет?

— Они всё тебе объяснят сами, подробно. Современные информационные технологии… — Она посмотрела на свои руки. — Я не хочу больше быть старой, Эдвард! Не хочу играть то, что мне не по душе — старух разных, вторые роли. У меня память сдаёт! Мне сложно запоминать текст, ты понимаешь? Я теряю не только зрителей, себя саму теряю. Я — это уже не я, если не помню текст? Ты понимаешь меня?

— Я? Ты шутишь? Я не знаю, кто ещё на этом свете может понять тебя так, как я. Старость — это болезнь, Марго! Гнусная, жестокая, неизбежная болезнь, которая приходит ко всем, но всегда раньше, чем мы думаем.

Он взял её руку и поднёс к губам. Ей это понравилось.

— Может, нам сначала попробовать написать твои мемуары? — уцепился Эдвард за неожиданно возникшую мысль. — Ты же — целая эпоха, Марго. На каких только сценах ты не играла! А каких людей встречала на своём пути! Сколько у тебя было поклонников! Я многих помню. Наверняка и ты вспомнишь такие истории, от которых даже у молодёжи глаза на лоб полезут. Давай напишем книгу, приложим твои потрясающие сценические фото, а потом уже поедем в твой клуб.

— Не думаю, что это удачная идея, — недовольно вздохнула Марго, — я уже не та, что была, я другая. Кроме того, обо мне достаточно много писали в свое время. Остались мои концерты в ютубе, записи спектаклей, фильмы. Это всё ненадолго, поверь мне, и никому не нужно. Я не хочу больше ждать.

— А как мы, люди с многолетним жизненным опытом, подстроимся под образ жизни молодых? — спросил Эдвард.

— У них есть программа адаптации. Они нас научат всем необходимым… Как это? При-бам-басам! Мы будем общаться с молодыми кураторами, выходить с ними в город, заниматься спортом, привыкать к новому телу и новым нагрузкам. И только, когда мы будем готовы, нас отпустят в свободное плавание. Это всё есть в контракте. Правда, говорят, мужчинам адаптация даётся немного сложнее, — улыбнулась Марго.

— И много народу они так омолаживают? — до Эдварда дошло, что Марго настроена решительно, и пойдет в клуб в любом случае: с ним или без него.

— Откуда мне знать? Там очередь. И мы обязательно должны будем подписать документ о неразглашении. Мне нелегко было их найти. Валечка разоткровенничалась и сказала, что каждый раз, когда приходит известие о трагической гибели или таинственном исчезновении пожилой знаменитости, нельзя исключать работу клуба. Помнишь пожар огромного торгового центра «Венеция» на МКАДе? Тогда погибли Марина и Николай Санниковы.

— Марине было под восемьдесят, я знал её по гастролям, а вот с мужем не был знаком, — начал вспоминать Эдвард.

— Он был такого же возраста, как она, если не старше.

— А сколько потребуется времени, чтобы мы превратились в сорокалетних, они тебе сказали? — Эдвард продолжал попытки прояснить картину своего будущего.

— Кажется, полгода.

— И мы полгода будем жить в этом клубе?

— Нет, после первого курса изменения происходят в основном внутри, внешние проявления достаточно слабые. Только наблюдательный человек заметит, что твоя походка стала быстрой и уверенной, а спина — окрепла и выпрямилась. В это время мы должны будем привести в порядок все наши дела, бумаги и прочее. А через два с половиной месяца, после второй процедуры, начнет пропадать седина, восстановится уровень коллагена в коже и исчезнут морщины, постепенно вернется острота зрения… — на её лице появилось мечтательное выражение.

— Стоп, дорогая. А сколько всё это стоит? — Эдвард задал вопрос, который давно вертелся в его голове.

— Тебе платить ничего не придётся, — успокоила Марго.

— А кому придётся? Уж не тебе ли?

— Мне предложили бесплатный курс для моего спутника. Я могла бы отправиться в молодость одна, но мне захотелось взять с собой кого-то из моей теперешней жизни, того, кто знает, кем и какой я была, кто знаком с моим искусством, моими успехами. Ты подходишь лучше всего. Тебя это ни к чему не обязывает. Ты будешь свободен, и, когда всё закончится, мы можем расстаться. Ну, вдруг мы влюбимся в кого-нибудь «там», мы же будем молодыми и сильными.

— Как там у Манна? «Смерть в Венеции»? Над разумом побеждают чувства!

— Пошли, что ли, в дом, становится прохладно, — сказала Марго, проигнорировав его замечание, — завтра к десяти постарайся быть готовым, мил человек.

— Мы что, прямо завтра начинаем? — испугался не на шутку Эдвард.

— Нет, завтра только сдадим анализы и пройдём диагностику.

— Как клуб-то называется?

— Гамаус, — ответила Марго, вставая. — Столько возишься со своими деревяшками, а простой скворечник не можешь сделать…

Она дошла до выхода из беседки и остановилась, чтобы выбрать дерево, на котором Эдвард должен будет повесить скворечник.

6. Берёза

Всю дорогу Марго молчала. Эдвард чувствовал, что она нервничает. Он включил было радио, но она тут же убрала звук кнопкой на руле. Спорить он не стал. По обе стороны дороги тянулся голый весенний лес, нагоняя тоску и непонятную тревогу.

— Марго, сколько нам ещё ехать? Уже двести километров отмотали, — не выдержал Эдвард.

— Тебе что, холодно? — строго спросила Марго.

Эдвард демонстративно отвернулся и уставился на мелькавшие за окном деревья. Но минут через пять опять заговорил.

— Я с собой инструменты взял. Вдруг в новой жизни пригодятся. Всякое бывает. Вот раньше в гроб клали любимые вещи покойного.

— Да, и сейчас кладут, — вздохнула Марго, не отрывая взгляда от дороги.

Эдвард осторожно на неё покосился и умолк окончательно, украдкой периодически подглядывая на приборную доску.

— Вон впереди берёза старая, видишь? За ней поворот, километра два, и мы на месте, — ласково, как ребенку, сказала ему Марго.

Впереди показалось берёзообразное чудовище. Из земли тянулись сразу три толстенных ствола. Один так и не поднялся вверх — распростерся мощным основанием и черными ветками прямо по земле. Второй был странным образом изогнут, напоминая крутым изгибом морскую волну. Третий ствол рос, как и положено, вверх, но не вертикально, а под углом примерно в семьдесят градусов. Эдвард никогда раньше не видел таких странных деревьев. «Мать честная!» — подумал он. «А вдруг здесь аномальная зона? Или вообще — вход в другое измерение».

Сразу за берёзой машина свернула на аккуратную асфальтированную дорогу. Марго сбавила скорость, а Эдвард непроизвольно съёжился и крепко сцепил пальцы в замок. Очень быстро доехали до высокого забора из красного кирпича. «Как Кремль», — подумал Эдвард. Возле глухих кованых ворот ждать им пришлось недолго, очень скоро ворота распахнулись, и мерседес Марго въехал внутрь.

Сразу за воротами находился крытый паркинг. Пристроив там машину, они вышли и огляделись. Взорам их предстал ухоженный сад, растения в нём только начинали просыпаться, а газон уже зеленел свежей травой, которую пока не было надобности стричь. В глубине сада красовалось стеклянное здание очень необычной архитектуры — в виде полусферы. С двух сторон от него полукругом расходились стеклянные коридоры, которые заканчивались двумя зданиями-полусферами поменьше. Виднелись и несколько беседок, разбросанных по всей территории. Между строениями тянулись каменные дорожки. Перед входом в главную сферу журчал фонтан в виде большой кувшинки, окруженный круглым бассейном из розового камня. Увидев его, Эдвард ахнул: кувшинка была настоящим произведением искусства. Пропорции, любовно вырезанные детали, переливы розового на гладкой каменной поверхности — всё в этой кувшинке его завораживало. Было очевидно, что фонтан — важная деталь в облике сада. Кое-где плотным забором стояли высокие, разросшиеся туи. Были и другие деревья: молодые голубые сосны, берёзки и кусты, похожие на сирень. По главной дорожке от большого здания им навстречу шла девушка в брючном костюме светло-кораллового цвета. Шла быстро и уверенно.

— Маргарита! Эдвард! — девушка протянула руку для рукопожатия. — Наташа.

На левом верхнем кармане её жакета была вышита кувшинка, похожая на кувшинку фонтана. Эдвард с интересом посмотрел на девушку и заметно повеселел.

— Прошу за мной! — улыбнулась Наташа.

Эдвард и Марго послушно последовали за ней. «Не с жизнью ведь иду расставаться», — успокаивал себя Эдвард, поглядывая на уверенно шагающую Марго. Ей здесь явно нравилось. Он даже заметил её нетерпение.

Перед главным входом Эдвард остановился. Ему показалось, что секунду назад над дверью была надпись: «ГАМАУС», а сейчас её не было. Он посмотрел на Марго, хотел спросить её, видела ли она надпись, но не стал. Вдруг, ему это только показалось.

В вестибюле пахло благовониями, а интерьер напоминал дорогую клинику: кожаные диваны цвета слоновой кости, мягкий светло-коричневый ковёр на полу, низкие квадратные столики, крупные вазы со свежими цветами и две параллельные стеклянные лестницы, ведущие на второй этаж. На стенах висели фотопортреты молодых мужчин и женщин. Тихо, строго, чисто и слегка страшновато — от неизвестности.

— Проходите вперёд, — обратилась Наташа к Эдварду. — Я не очень быстро иду?

— Это ваши пациенты? — спросил Эдвард, кивнув на портреты.

Марго бросила на него насмешливый взгляд и слегка покачала головой.

— Это молодость, — ответила Наташа загадочно. — Ничего больше.

Очень быстро они оказались перед большой белой дверью. Наташа дотронулась пальцем до маленького сенсорного экрана в стене, высокие створки разъехались.

За дверью был большой, ослепительно белый зал без окон. Пол, стены, мебель и лившийся со всех сторон свет — всё было ярко-белым. Эдварду это напомнило эффект, который возникает, если долго смотреть на солнце, не моргая.

— Проходите, садитесь, пожалуйста, в кресла, — пригласила Наташа. — Я вас оставлю ненадолго.

Как только Марго и Эдвард вошли в зал, двери за ними закрылись. Кресла, в которые им предложили сесть, по виду напоминали те, что стоят обычно в кабинетах менеджеров высшего звена. Но, едва Эдвард уселся, он почувствовал, что видит, слышит, чувствует пальцами собственную кожу как-то иначе, не так, как всегда — ярче и сильнее. Ему даже почудилось, что он чётко слышит стук собственного сердца. Из ниоткуда перед его глазами возникла голограмма кувшинки.

— Уважаемые Марго и Эдвард, — сказала Кувшинка приятным женским голосом. — Центр «Гамаус» рад вас приветствовать. У вас в запасе три месяца, в течение которых вы должны будете принять окончательное решение: остаться такими, какими вы являетесь сейчас, но со значительными поправками в деятельности всех систем ваших организмов, или идти дальше — к полному обновлению, к новым возможностям. Я повторяю, у вас есть три месяца. За этот период вы должны будете привести в полный порядок свои дела, продать или подарить недвижимость, если такая имеется, и всё как следует обдумать, потому что обратного пути у вас не будет. Наш центр возвращает людям молодость, как бы странно это ни звучало. Процесс этот сложен не только с медицинской точки зрения. Заново стать молодым непросто и для самого человека. Нужно хорошо подготовиться, научиться подстраиваться под новые ритмы. Мы знаем, как это сделать и готовы помочь в этом нашим клиентам. Добро пожаловать в новую реальность, Марго и Эдвард! Вы стоите на пороге новой жизни, в которой сможете быть такими, какими вас задумал творец.

Кувшинка исчезла. Марго и Эдвард переглянулись, но не успели сказать ни слова — в зал вошла Наташа.

— Марго и Эдвард, прошу следовать за мной!

Марго тут же послушно встала. Эдвард не пошевелился.

— Александр Львович… Индия… Марго, почему ты не привела сюда Вовку? Ты могла бы взять сюда Вовку вместо меня! Он бы тогда не умер, — задумчиво протянул Эдвард.

Марго посмотрела на него с сожалением.

— А ты знаешь, от чего он умер на самом деле? — она вплотную подошла к Эдварду, лицо её стало серьёзным и даже слегка злым. — Я скажу тебе. Он умер от передоза. Таких сюда не берут.

Эдвард вытаращил глаза, раскрыл от удивления рот и замер. В глазах его промелькнуло недоверие.

— От передоза? Вовка?!

— Ты наивный старый идеалист! Ты всю жизнь прыгал с ветки на ветку, как беспечный воробей в городском саду, не опасаясь попасться на глаза коту и ничего не замечая вокруг. Как доставалась эта жизнь другим, тебе неведомо, — тихо и зло проговорила Марго.

— Это я-то беспечный воробей? Сказал бы я тебе… — Эдварду хотелось возразить ей грубо, крепким словцом. Но видя, что она разозлилась не на шутку, он передумал. Бросил взгляд на стоявшую молча Наташу и встал с кресла. — Ладно. Я здесь ради тебя, Марго! Я хочу, чтобы ты это знала. И пойду до конца!

Наступила тишина. Марго отвела глаза и отошла от него.

— Наташа! — произнес Эдвард игривым голосом, — а что будет с моей памятью? Я буду помнить то, что сейчас меня окружает, или будет, как теперь говорят, «импортозамещение»?

— Вы будете помнить даже то, что уже забыли, — улыбнулась она в ответ. — Но вряд ли у вас будет желание возвращаться воспоминаниями в старую жизнь. Вы будете слишком заняты новым миром, в котором окажетесь.

— Новым миром… — повторил Эдвард. — Сколько вам лет?

Марго бросила неодобрительный взгляд в его сторону.

— У нас не принято задавать этот вопрос. Поверьте, цифры не имеют никакого значения. Для чего вы обычно спрашиваете людей о возрасте? — Наташа опять улыбнулась, показав превосходные жемчужные зубы. И сама ответила: — Для того, чтобы сориентироваться, какое поколение представляет ваш собеседник, на какое время пришлись его юность, его молодость. Шестидесятникам, к примеру, понятны люди советской эпохи, а к тем, кто ходил в школу в девяностые, они относятся с настороженностью. Но мы предлагаем вам обрести нейтральный взгляд на окружающих.

— Вы хотите сказать, что моё сознание будет… — Эдвард задумался, — …более универсальным? Я буду меньше зависеть от событий прошлого?

— Если совсем просто, то да. Вы будете оценивать события и ситуации с учётом обретенного ранее опыта, каким ещё не обзавелись ваши ровесники. Ведь ошибки вашей молодости уже позади. Начнёте смотреть на всё происходящее как бы сверху, воспринимать жизнь целиком, единовременно, а не последовательно, год за годом, как прежде.

Эдвард в раздумьях почесал затылок

— И еще вопрос. Вы извините, — совсем тихо произнёс Эдвард, — но ведь есть варианты попроще. Я, знаете, читал, что одному небезызвестному богачу, которому уже перевалило за сто, в шестой раз поменяли сердце…

— …и что? — перебила его Наташа. — Каждый сам выбирает, каким способом продлить свою жизнь. Знаете, что такое донорское сердце? — она погрустнела, а взгляд её стал задумчивым. — Вместе с ним вы приобретаете основные элементы личности того человека, которому оно принадлежало раньше. Вы бы хотели пустить в своё тело и в свой мозг чужого человека с его характером?

— Я — нет, — буркнул Эдвард.

— А вы видели, как он выглядит, этот небезызвестный богач? Как трухлявая, немощная развалина со старческими пятнами на коже, слезящимися глазами и едва различимой речью.

— Так, мил человек, — подала, наконец, голос Марго, — у тебя будет ещё много времени, чтобы задавать свои бесконечные вопросы хоть днями напролёт.

— Идёмте! — кивнул Эдвард Наташе, чтобы закончить дискуссию.

7. Одолжение

Начались еженедельные поездки в клинику. К виду старой берёзы Эдвард привык, она уже не казалась ему зловещей. Один раз он попросил Марго остановиться возле дерева, вышел из машины, подошёл и любовно похлопал каждый его ствол, погладил шершавую кору. И даже пошептал ему что-то.

Силы прибавлялись с каждым днём. Примерно через месяц Эдвард, проходя мимо спортивного магазина, неожиданно зашёл туда и купил футбольный мяч. А Марго впервые в жизни занялась садом. Правда, что надо делать, она толком не знала. Но выбрала место для новой клумбы и воткнула там маленькие колышки

— Марго, я не готов своим примером менять мир. Что-то эта фифа не договаривает, — вздохнул Эдвард однажды, сидя за рулём её мерседеса.

— В смысле? — Марго была сегодня немного рассеянной. Вечером ей предстоял спектакль, надо было беречь силы.

В театре уже давно шушукались, наблюдая, как они приезжают и уезжают вместе, в одной машине. Самые смелые спрашивали: «Эдик, Маргарита взяла тебя в водители?» Или: «Вы, что вместе где-то снимаетесь?»

Он, конечно, на вопросы не отвечал и только многозначительно улыбался. Мыслями он теперь всё чаще возвращался к предстоящей перспективе перерождения. Незаметно для себя потихоньку прощался с настоящим, стал с лёгким пренебрежением посматривать на стариков, которых встречал на улицах и в магазинах. И с интересом наблюдать за молодыми: как они одеваются, о чём разговаривают. В свою очередь, Марго в последнее время играла как никогда вдохновенно и глубоко. Она прощалась со сценой и хотела, чтобы её запомнили именно такой, отдающей театру всю себя, без остатка.

— Я уверен, в этой клинике что-то нечисто. И нас ещё ждут сюрпризы, — ворчал Эдвард. — Как считаешь, мы можем показать текст договора твоему адвокату?

— У меня нет адвоката, а если бы и был, я бы ему такую информацию не доверила. В жизни мне приходилось трижды обращаться за помощью к адвокатам, и все три раза они меня надували. Самые ненадёжные люди. Не отвлекай меня, я думаю о том, что это последний раз, когда я играю Кручинину.

— Почему это? — удивился Эдвард.

— Как почему? Следующий спектакль передвинули на осень, а осенью мы с тобой будем уже далеко.

От этих слов Эдвард в буквальном смысле прикусил язык. Где оно, это «далеко»? Почему ему тревожно, а ей — нет? Откуда в ней такое бесстрашие? Она так рвётся в это новое пространство, неужели ей здесь так плохо? Да ей завидуют миллионы! А вдруг это всё-таки никакая не клиника, а организация? Секта? А я, как последний дурак, вот-вот продам свою квартиру, раздам пожитки и благополучно принесу себя в жертву. Смогу ли я делать «там», в этом её «далеко», свои панно?

Спектакль, как обычно, прошёл на ура, но Марго постаралась поскорее уехать из театра. Они погрузили цветы — сколько поместилось — в машину и быстро выехали со стоянки.

— Я устала от классики и от себя самой. Пусть меня запомнят сегодняшней. Островского я лучше уже не сыграю. Всё! — после недолгого молчания произнесла Марго. — Завтра дозу начнут увеличивать, ты помнишь? Скорей бы уж в дамки!

— Мне вот интересно, они предложат нам варианты ухода из жизни? Должна ведь произойти какая-то трагическая случайность: автокатастрофа, пожар, отравление грибами… Как всё это будет? — занервничал Эдвард.

— Ну, если ты уже придумал для нас какой-нибудь эффектный финал, скажи им! А мне можно поинтересоваться, что это будет?

— Давай поедем на Везувий! В нужный момент мы оставим предсмертные записки в номере гостиницы, и поминай, как звали. Мы можем даже сначала пожить недельку в Италии, я там, кстати, ни разу не был, — выпалил Эдвард.

— Ты что, хочешь, чтобы весь мир узнал, как два пожилых российских актёра прыгнули в кратер вулкана? Я бы не хотела для себя такого конца, тем более, если у меня будет выбор. Ты что, продолжаешь мечтать о славе, дорогой? Поверь, она тебе, сегодняшнему, уже не нужна. Я уверена, у них в списке гораздо более реалистичные варианты.

— Да, пожалуй, — согласился Эдвард. — Но всё равно, можно поехать в Антарктиду! Нет, сначала в Австралию. Проверить кое-что хочу.

— Успеешь ещё…, — она покачала головой и рассмеялась. — Ты думал о том, что мы сможем читать свои собственные некрологи, смотреть посмертные ролики, фильмы, слушать рассказы наших знакомых о самих себе?

— Да, и мне от этих мыслей не по себе, хотя всё это будет посвящено в основном тебе.

— Ты должен знать: прежде, чем мы станем окончательно свободны, молоды и богаты, они попросят нас об одном одолжении, — вдруг сказала Марго. От этих слов у Эдварда выступил холодный пот, он отвлекся от дороги и едва не проскочил на красный, успев резко затормозить в последний момент. Он ведь чувствовал, что во всём этом есть какой-то подвох!

— И что это за одолжение?!? Ты понимаешь, что после этого мы станем их заложниками? Они смогут играть с нами, как кошка с мышью. Мы же станем придуманными людьми, о которых никто ничего не знает! О какой свободе тут можно говорить? — он хотел схватить её за плечи и как следует встряхнуть, но сдержался.

— Если тебе страшно, а тебе, я вижу, очень страшно, ты можешь отказаться и остаться тут, на первой стадии, — ехидно сказала Марго.

— Лучше помолчим, — решил Эдвард, боясь, что этот разговор перерастёт в ссору.

Однако, ехать им было далеко, шёл дождь, они попали в пробку, и диалог возобновился.

— Я уже не могу отказаться, ты прекрасно это знаешь, — сказал Эдвард.

— Из-за меня? Если да, то ты ошибаешься, дорогой. Я — это я. Моя жизнь — только моя жизнь. Ты ни при чём.

— Не говори глупостей. Я не могу тебя отпустить одну неизвестно куда, это, во-первых.

— А во-вторых? — его слова растрогали её. Оба знали, что бесконечно одиноки, и никому, кроме самих себя, не нужны.

— А во-вторых, я тоже попал на этот крючок, как и ты. Мне тоже ужасно хочется обрести нового себя, попробовать жить заново, да ещё и в твоей компании. Просто мне страшно, я боюсь, что мы можем не справиться.

Случайно или нет, но они впервые за всё время их тесного общения взялись за руки. И Эдвард ощутил такую щемящую нежность к Марго, какую испытывал только в далёкие шестидесятые, когда ему было двадцать с небольшим, и девушки казались богинями, дарующими счастье. Это ощущение промелькнуло и исчезло. Так иногда в толпе вдруг замечаешь взгляд красивых глаз, а через мгновение их уже не найти.

— Подумай, что ты теряешь. По-моему, особо жалеть о прожитом нет смысла, — она держала свою руку в его руке, ей было хорошо и спокойно.

— Рассказывай, Марго! Что за одолжение? Чего от нас потребуют, чтобы потом оставить в покое? Нам лучше подготовиться на берегу.

— Честно, я не знаю, о чём речь. Надо будет что-то сделать, но что именно, нам скажут только после того, как мы пройдём весь курс.

— А вдруг нам прикажут кого-нибудь убить? И придётся потом всю жизнь провести в бегах?

— Перестань, это ерунда. Ни один киллер не стоит таких усилий и такого количества времени, которые они на нас тратят.

— Может, из нас шпионов сделают? А что? Очень удобно: ни рода, ни племени, придумывай, какую хочешь легенду что мне, что тебе. Не знаю, как ты, а я завтра попытаюсь что-нибудь узнать у фифы, тем более, завтра дозу повышают.

— С каких это пор Наташа стала «фифой»? — удивилась Марго.

— Я вообще думаю, может, она робот?

— Черешни хочется… — протянула Марго, — греческой. Целое ведро бы съела. Как я хотела играть Кручинину, как я добивалась этой роли… А сейчас — смешно. Как будто мы перешли какой-то рубеж. Старое искусство уходит, человек становится масштабнее. Театру надо что-то другое.

— Я готов, — серьезно ответил Эдвард.

8. Сухомлинский

Мерседес летел по третьему кольцу на всех парусах, обгоняя всех, сигналил, подрезал, проскакивал, перестраивался. Водителем у Орлова уже пять лет работал Славик Дёмкин, молчаливый, осторожный, неулыбчивый качок. Как он сохранял свои мощные мускулы — непонятно, поскольку рабочий график его был насыщенным и ненормированным, а питаться ему приходилось в основном фаст-фудом, пока шеф посещал встречи и презентации. Но Славик был молод — всего двадцать девять лет, так что, запас энергии у него был приличный. К тому же, он был страшно доволен своей жизнью: ему не требовалось принимать сложные решения или заниматься однообразной физической работой — сиди себе, крути баранку, следи за чистотой авто, пока хозяин на встрече, смотри в планшете кино. Обзаводиться семьёй Славик не спешил. Он вообще замечал, что в последнее время его сексуальные желания как-то поутихли, осталась только «любовь глазами» — попялился на какую-нибудь, и хватит. Нехай себе идёт подобру-поздорову, а то привяжется такая и всё у Славика отберёт. А зарабатывал он неплохо: квартиру уже купил, осталось только крутой ремонт сделать — с этими мелкими лампочками в потолке, и ванная чтобы в серых тонах и с большим зеркалом. На новогоднем корпоративе в прошлом году он выиграл главный приз — огромный ковёр. Матушке своей Славик исправно помогал, братьев и сестёр не имел, а отец его уже семь лет, как погиб на стройке, сорвался с одиннадцатого этажа как раз в праздник — 12 июня. Что это за праздник, Славик не понимал, и отец его в этот праздник всегда работал. «Что за хрень — День независимости? — ворчал отец. — Мы что, колония какая были? Дурят нас опять, гады!» В тот день он был нетрезв, вот и поскользнулся. Славик с тех пор ничего спиртного в рот не брал, нарочно и водителем пошёл работать. За рулем личного мерседеса Орлова он оказался не по блату, а по заслугам: работал в автопарке компании обычным водителем, а Орлов сразу учуял, что на Славика можно положиться. Не человек, а молчаливый непробиваемый утёс. В чужие дела не лезет, лишнего не разболтает.

Горело одно из зданий заброшенного советского завода «Серп и молот». Орлов вышел из машины и пешком подошел поближе — полюбоваться. Вид полыхающего здания, почти полностью объятого огнём, был для него величайшим наслаждением, окрыляющим мгновением, источником его жизненной силы. Орлов даже не мог определить, есть ли ещё в мире что-то, что может сравниться с этим зрелищем по масштабу и уровню эмоций. Уж точно не секс. Секс — это ерунда, мелочь. Приблизительно такой же восторг он испытывал только, когда одерживал очередную победу над конкурентами. Или ощущая свою бесконтрольную власть. Неописуемое удовольствие — парить над остальными, маленькой кнопочкой на пульте решать их судьбы. Строить в шеренги, направлять, указывать. Смотреть, как они маршируют, боятся, ненавидят, а пульт у него в правой руке — маленький, лёгкий, сенсорный…

Пожарные пытались потушить пламя, бегали, суетились, но огонь не сдавался. Никто из этих молодых парней в защитных комбинезонах наверняка и не знает, что это за здание, и что представлял собой во времена СССР этот пустующий теперь завод. Ведь это был металлургический гигант. Здесь совершались величайшие трудовые подвиги, а его технологии были доступны всего нескольким странам — чтобы посчитать их, хватит пальцев одной руки. Можно подумать, что СССР для этих мальчиков — абсолютно чужое государство, как будто не их родители там родились. Но ничего, внуки вспомнят, внуки уже растут, и они-то — другие, не такие, как вы. Они-то разберутся, что это была за деиндустриализация ради импортного проката в конце прошлого века…

Пламя разгорелось ещё сильнее, выше, ярче. Какое наслаждение! Орлов стоял заворожённый, широко раскрыв глаза, его тело слегка покачивалось, как старый метроном в кабинете психотерапевта.

— Уходите отсюда! Эй, мужчина! Уходите отсюда, быстро! Вы слышите? — донёсся до него голос пожарного.

Орлов обернулся, вздохнул, нашёл глазами мерседес и быстро пошёл к машине. Ладно, на сегодня хватит.

— К Василь Андреичу давай! — скомандовал он Славику.

Василий Андреевич Сухомлинский ничего общего с новатором отечественной и мировой педагогики и его эстетической программой «воспитания красотой» не имел. Но труды знаменитого однофамильца, Василия Александровича, почитывал. Сначала из уважения к счастливому совпадению имён, а потом увлёкся и стал измерять и свой труд, и работу подчинённых критериями и мерками идеального, как и завещал Сухомлинский-педагог. Василий Андреевич занимался московской недвижимостью и успел наловить неплохие доходы в мутных водах девяностых и нулевых, поэтому клиентов оставлял довольными, цены не задирал, комиссионные брал умеренные. Со временем он стал посещать собрания и курсы по воспитанию молодого поколения, мечтая возродить в молодёжи правильное отношение к окружающей действительности и к мировым вызовам, чтобы понимали важность своих поступков, чувствовали ответственность перед родными, товарищами, обществом, а главное — перед собственной совестью. Он даже думал обзавестись порталом в интернете, но никак не мог определиться с форматом, а вскоре стало ясно, что тягаться с социальными сетями будет бесполезно. В конце концов, Василий Андреевич ограничился тем, что стал материально помогать частной школе по соседству. Человек он был приятной наружности, в свои пятьдесят два все ещё строен, при встрече крепко жал руку, имел хорошо поставленный голос и открытый взгляд. Пожалуй, единственным его недостатком была вторая семья на Северном Кавказе, в Пятигорске.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 240
печатная A5
от 502