электронная
Бесплатно
печатная A5
497
18+
Демонология и я. Сны Зимы

Бесплатный фрагмент - Демонология и я. Сны Зимы

Объем:
386 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-6849-1
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 497
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Демонология и я

Хаос теперь был близко: вытяни руку, и безумное вещество обглодает её до костей, а затем выпьет всё, всё, что только составляет твоё существо, и хрупкий свет, что ты так отчаянно защищаешь, погаснет навеки. В этом мире ещё не придумано слов, не названо имён, и он сплетён из одних лишь устремлений, единого оголённого да раскалённого добела желания прожить следующую секунду.

Конструктор оглянулся на мир — повернул голову, и всё сущее без всякого остатка уместилось во взгляде. Ещё несколько часов, и Враг приблизится достаточно, чтобы вобрать в себя этот маленький островок света. Уничтожит, разотрёт в яркую пыль крошечное солнце, которое Конструктор баюкал в грубых горячих ладонях.

Ему на плечо легла рука. Оглянувшись на брата, Конструктор посмотрел по направлению взгляда Часовщика. Там, из самого Хаоса им навстречу поднимался чужак. Холодным огнём горели жестокие бирюзовые глаза, лишенные света Сотворителя. Заглянув вглубь них, Конструктор увидел тьму, выжженное до самого основания естество, и ужаснулся. Всполохнулось, вжавшись в его ладони, испуганное робкое светило.

Но Часовщик бесстрашно подошел к самой кромке сотворённого. Он устремил взгляд на чужака, и не существовало на этом мизерном клочке юного мира ничего прочнее взгляда этих серых, будто бы добрых глаз, и пришлый демон потупился в землю.

Он сломленно, скорбно до самой глубины своей сущности, опустился на колени на самом краю мира, и, протянув руку, вложил в открытую ладонь Часовщика острый кинжал. Прекрасное оружие. Второго подобного в мире Конструктора не могло существовать. Следующим движением пришедший из Хаоса демон благоговеющим, ищущим жестом отдал Часовщику камень, сияющий безудержно ярким, лихорадочно переливающимся светом, и, умолкнув в великом почтении, замер.

Часовщик, первый над всем, что свободно от Хаоса, крепко держа в руке кинжал, положил вторую ладонь на лицо пришедшему из чрева Врага демону, запрокинул ему голову, и одним точным движением вспорол тому горло. Затем припал к ране, жадно глотая тёплую яркую кровь.

Прошла ещё минута. И, прежде чем ясные бирюзовые глаза чужого этому миру существа погасли, Часовщик обратил своё сияющее тёплым внутренним светом лицо ко Врагу, и в этот момент Конструктор впервые поверил, что Хаос можно победить. Он поверил в жизнь, как в Сотворителя, и он поверил в своего великого брата.

Часовщик смотрел в глаза Врагу, Отцу всех кошмаров — Хаосу. И Хаос не выдержал этого взгляда. Тьма не посмела жуткой рукой стереть кроткий мир, согретый крошечным светилом. И между смертью и робкой надеждой на будущее необоримой стеной встала воля единственного смелого существа, она — нерушимая и незримая — она одна.

В следующую секунду мир взорвался сиянием. Конструктор глядел на Часовщика, облачённого в яркий ореол, семью крылами из света, укрывающего мир. И Хаос отступил, освобождая между миром и Врагом пространство тёмной ужасающей и меж тем защищающей пустоты, что освобождала над собой рождённую только что вуаль небес.

И тогда Конструктор выпустил из своих ладоней вверх вечно хранимое им, сияющее отныне и навечно, ещё робкое, но уже живое солнце.

Сны Зимы

Посвящается Sol Cast, Сергею Суханову и Кэт Смайл с глубокой благодарностью за годы, которые мы провели все вместе с Пушистиком.

Часть первая


Пролог

Всю глубину тьмы ещё предстояло найти. Беловолосая демонесса смотрела на то, как падает снег, выхваченный ярким светом открытой настежь во вьюгу двери. Он окрашивался в искрящийся, желто-оранжевый цвет свечного сияния, пока пролетал наискось мимо освещённого прямоугольника открытых дверей. Скрываясь за его пределами, он исчезал в бездонной ночи. Словно поглощённый навек великим Хаосом. Словно пожранный черным драконом, как самой смертью. Белый снег.

Демонесса опустила ясные, цвета высоких серебряных звёзд глаза, найдя взглядом заносимый кристаллами воды порог, и тихо произнесла, коснувшись тонкой, словно хрустальной, рукой тесного ворота застегнутого наглухо черного платья:

— Я никогда не включала здесь айры. Он не любил их свет, — она притронулась к крошечным глянцевым черным пуговицам, спускающимся частой пунктирной линией от шеи вниз. Её рука замерла, а бледные губы снова разомкнулись в кроткой печальной улыбке, — наши дни озарялись лишь огнями газовых рожков и свечами. Я оставила только свечи теперь.

— Если вы сделаете, как задумали, то в сиянии свечи вместо света будете видеть одни только тени, — негромко произнёс пришедший по её приглашению демон.

Стоя неподалёку от этой женщины с ясными холодными глазами и также глядя в разыгравшуюся за дверями дома вьюгу, он словно находился в каком-то другом, удивительном и далёком месте, что открыло для него память, пригласив широким жестом плохих воспоминаний на прогулку по вьюгам ушедших эпох.

— Да, — обронила женщина, не посмев отнять руку от груди, — а вы сейчас видите цветной свет этого мира. Он красив?

— Он, — тихо ответил её собеседник, тяжелым взглядом смиряя холодную ночь, — словно бесконечный танец печалей, вечно приближающийся в каждом движении к экстазу, как сложная симфония идеальных созвучий, которую я черпаю горстями и самоцветами приношу в вечный дар Храму.

— Когда вы говорите об этом так, так просто забыть, сколько крови стекло вниз по вашим локтям и пальцам, — шепнула горько женщина, уронив слезу из непокрасневших глаз. Капля упала вниз, впитавшись в плотную ткань траурного наряда.

Демон повернулся лицом к ней и произнёс:

— Вы никогда не увидите этого света.

— Нет, — поспешно шепнула демонесса, — нет, разумеется, нет, но я и не хочу. Я потерялась бы среди этого сияния, ослепла бы и… никогда бы… не смогла, — она опустила взгляд вниз, а затем вновь подняла глаза и вгляделась в бирюзовую радужку своего собеседника, — никогда бы не смогла найти Его.

Демон приблизился к своей собеседнице. Каждый шаг его гулким эхом отдавался в пустых, лишенных всяких украшений серых стенах. Снег на плечах растаял, оставив после себя капли, дрожащие оранжевыми отсветами:

— Вы никогда не сможете найти его потому, что его больше нет в мире.

— Никто не может знать этого наверняка. Лабиринт…

— Я был в Лабиринте, — мужчина прервал демонессу, встав совсем близко к ней и заслонив ей вид на безумный полёт обреченных кристаллов льда, — я прошел его от начала и по периферии до самого сердца его. Там нет заблудших душ. Вы станете жить в своих снах, но не будете видеть свет, и мир оденется для вас в серый саван. Он наполнится безликими тенями и — более ничем.

— Вы вернёте себе Храм, господин Ювелир, чего вам нужно больше? — прошептала демонесса, отводя взгляд и отстраняясь, словно кутаясь в невидимую шаль из отрицания и бесконечных сожалений. — Снова примете под свою руку Машины Творения, а сами — встанете одесную Часовщика, нашего семикрылого великого господина.

— Кому вы венчались однажды, — напомнил ей Ювелир.

— И кого Я покинула, — тихо произнесла женщина, выделив личное местоимение властной бесцветной интонационной привычкой, и прибавила совсем тихо, — ведь однажды любили даже вы.

— Никогда, — ответил ей Ювелир тихо и низко, одним мягким движением оказавшись к ней слишком близко, ближе, чем она хотела бы видеть его когда-нибудь.

Не дожидаясь его прикосновения, понимая, что время истекло и час пришел, она обернулась, сдалась. Расправила плечи и встретила его взгляд холодно, спокойно.

Ветер за безыскусными толстыми стенами выл, но внизу, под низким его стонущим плачем давала о себе знать предвечная тишина. Та самая страшная тишина, предшествующая каждому сакральному творению, она всегда отступала на шаг перед любой песней жизни. Отходила, не исчезая при этом полностью, и там, за границей размытого ореола, в непроглядном ледяном объятии тихо ждала часа своего возвращения.

Демонесса отметила тихо:

— Вы медлите.

— Я жду, — признался Ювелир, — надеюсь, что вы напомните, как изгнали меня из Храма, приняв его под свою руку.

— Почему?

— Чтобы знать, что вы всё ещё способны чувствовать, что вас не покинула гордость. И этим вселить надежду в сердце моего брата, нашего великого семикрылого господина. Он ещё любит вас и, волей Сотворителя, будет любить всегда.

Демонесса взглянула на тёмный механический алтарь, расположенный здесь же, в центре помещения, а потом ответила своему собеседнику:

— Вы не сможете вселить надежду в его сердце.

Ювелир больше не ждал. Разлетелись в стороны маленькие черные пуговицы, звучным градом рассыпаясь по однотонному холодному полу, падая в нанесённый снег. Ювелир единичными точными движениями разорвал демонессе платье, оголив бледные лунной грацией плечи с тонкими линиями ключичных костей.

Он поднял руку на уровень её груди, и над пальцами засверкали ясным неземным светом алмазы. Каждый из них когда-то был чистой невинной душой. Повинуясь воле демона, камни один за другим впились в серебристую кожу Зимы, сплетаясь между собой белым родированным золотом и тонкой сталью. Металлы и самоцветы плели прямо на коже женщины удивительное, волшебное, нерушимое кружево, злую ясную вязь из горя и света. Кровь тонкими алыми струйками текла вниз по обнаженным незащищенным грудям, собираясь на сосках карминовыми каплями и, набухая, падала вниз, туда на безыскусный пол Холодного Дома.

Когда Ювелир закончил, ноги у демонессы подогнулись. Она упала вниз, белой подбитой птицей опустившись в черное озеро шлейфа собственного траурного одеяния. Пальцы её судорожно коснулись ноги Ювелира чуть выше голенища сапога, словно ища поддержки, словно стремясь утолить этим странную острую боль, отдававшуюся внутри сердца серым и страшным бессилием сделать следующий вдох.

Не обратив внимания на это страждущее прикосновение, демон отошел в сторону в безликом молчании, которое так шло его лицу. Приблизился к механическому алтарю, жужжащему тысячей шестерней. Бегло взгляд его скользнул по голему, лежащему на нём. Спящему вечным беспробудным сном.

— Постойте, господин, — попросила его демонесса, страдая. Ювелир слышал, как коснулась каменных плит её побледневшая от холода и боли рука, как резко дернулись запястья в этом нервном касании, — я вижу вокруг одни тени.

— Так будет теперь всегда, госпожа Зима, — ответил Ювелир, замерев.

— Постойте, — снова попросила она, теребя непривычное украшение на шее так, будто могла снять его, как обычное колье, — постойте, я не смогу. Вокруг будут только безликие тени. Отныне и навек. И я буду знать каждое мгновение вечности, что мне суждено… одиночество, — Ювелир смотрел на бесстрастное лицо спящего голема, чью жизнь поддерживал механический алтарь, — я вижу ясно теперь, что каждый, кто живёт в этом мире, — не Он. Лишь робким светом теплится его душа в этом механическом теле на алтаре. Я вижу, почему вы не можете её забрать.

— Она слишком слаба. Нужно убить голема, чтобы душа вашего любовника не оказалась размыта новой душой, зарождающейся в механике тела.

— Теперь я мученица посмертия своего возлюбленного. И это всё, что я буду отныне и до гибели мира помнить о нашей любви, ради которой я предала своего мужа… Предала и никогда не пожалела об этом.

— Да, — холодно подтвердил её слова Ювелир, — Вы говорили мне, что души механоидов, не сужденные мне и неотнятые мною на пике достижения их Дара, напряжения всех их душевных сил… что те души, что не отдал я Даром Храму, не вложил в самоцветные сердца Машин Творения, возвращаются в Лабиринт. Что там блуждают они в вечной тьме и что оттуда могут однажды найти дорогу в мир. Я уверял вас в обратном, презрев собственные интересы, ведь чего желал я более, чем вернуть себе Храм? Ради вашего супруга, ради своего великого брата я просил вас одуматься, не совершать со мной сделки, ссылаясь на знания, известные мне с абсолютной точностью, но вы не поверили мне. Теперь вам больше незачем цепляться за существование тела своего любовника. Вы прокляли сами себя, пусть я и одобряю это затворничество и это проклятье.

Его рука коснулась металла алтаря. Замерла в обманчивом бездействии.

— Не смей убивать его, Ювелир, — прорычала Зима, роняя по плечам белые волосы, пачкая их алой кровью, — не смей!

— Иначе вы зазря продали мне Храм. Обрести вновь его душу, не отпустив её из тела, невозможно.

— Тогда знай, что Я найду способ добраться в Лабиринт и найти Его душу там, а пока это невозможно — Я буду ждать. Я буду ждать пришествия Лабиринта до конца времён, чтобы вернуть душу в механическое тело, приготовленное для него.

— Это тщета.

— Я всегда буду ждать! — крикнула Зима, теряя с этим криком последние крохи прежней себя. Растрёпанные волосы, измазанные в алом пальцы и блуждающие нервно зрачки терзали полную холода бездушную отныне для неё сферу мира, лишенную тепла и приюта.

Ещё крик Зимы не рассеялся под низким сферическим куполом Холодного Дома, когда Ювелир остановил механизм.

— Ищите теперь его душу среди бесконечных теней, госпожа, — произнёс тихо демон, ощущая, как затухает жизнь голема, чья душа походила для него на неприметный уголёк, — но помните, что велико время зимы, ибо всё вернётся.


Глава 1.
Я, и удивительное начало моей не менее удивительной карьеры демонолога

Иногда нужно просто признать, что всё кончено. Что мечты достигнуть нельзя. Просто остановиться в какой-то момент, плотно-плотно зажмуриться и доверительно сообщить это самому себе. И тогда, при определённом везении, жизнь войдёт в нужное русло.

Можно сколько угодно именовать себя мечтателем и гордиться своим постоянством, но порой совершенно бесполезно идти туда, куда зовёт сердце. У сердца плохо с ориентацией на местности. Оно не разберётся, перепутает, и вот вы сидите с ним в тупике как два дурня. А к мечте… а к мечте пути закрыты, окна заколочены, и когда пытаешься сунуть нос в щелочку запертой на все замки двери, судьба ласково подтыкает просвет вонючей тряпкой. Может, кто-то из тех, кому удача привыкла улыбаться, прочел предыдущие строки с высокомерием, но это он зря: и так бывает. Так бывает, что вам просто некуда двигаться дальше.

Иногда вы понимаете, что если не смиритесь с положением дел, то умрёте (не важно, от голода, старости или острого рецидива жалости к себе). Умрёте, так и не достигнув ничего из того, к чему стремились, и в этом нужно (просто однажды) признаться. Эта правда и в ней нет ничего стыдного. Эта идея — реальность. Всё бессмысленно. Нужно согласиться и выйти из тупика, выбрав другую дорогу.

Наш мир — по сути, очень странная химера: некий плотный клубок городов, пустошей и океанов, балансирующий на грани Хаоса. Каждый месяц он может быть уничтожен, если только Машины Творения в волшебном несбыточном Храме, стоящем на краю мироздания, не победят Хаос в часы полной Луны и не купят в этой смертельной схватке нам всем немного времени: до следующего полнолуния. То есть — совсем чуть-чуть. Каждый цикл Луны может стать последним днём всех наших жизней (если задуматься над этим плотно, то можно даже сойти с ума от тревог). Так стоит ли тратить время, мучительно пытаясь найти в этом хрупком, полном бессмысленных парадигм, сияющем калейдоскопе потерянных смыслов какую-то очередную глупость?

И вот, приняв жизнь без прикрас, вы поднимаетесь на крышу, устраиваетесь над тёплыми трубами парового отопления, над ликровыми венами домов, несущими сквозь весь город потоки жизненно-важной информации, укрываете лапы хвостом и, устремляя взгляд на механическую Луну, щурящую на вас единственный глаз с каким-то хитрым торжеством, признаёте своё поражение. И пока вы ещё довольно молоды и относительно живы, то можете изменить решение и начать мечтать о чём-то другом. Вас ждёт множество новых возможностей, столько счастливых билетов!

Сколько их здесь вокруг: надежд и чаяний рассыпанных по мостовой даровым серебром осенних луж? На любой вкус и вид — выбирай, как знаешь! Я мог взять для себя любую мечту и отдаться ей со всей прежней страстью и былым трепетом, ведь я не стал хуже от того, что я где-то и когда-то ошибся.

Раньше я хотел быть демонологом. Довольно странное решение для черного дворового кота-оборотня, ночующего то здесь, то там и питающегося в основном ликровыми ополосками. Ведь демоны — это где-то там, в Храме, на границе Хаоса и мира, в Великом городе-механизме, в полисе, не знающем сна (и так далее). Словом, не там, где я.

Я родился, вырос и почти загубил свою жизнь в небольшом провинциальном городке, умудрившемся с неподражаемым успехом, затеряться где-то между ничем и ничем направо от железной дороги.

Я получил образование и профессию. Не слишком плохую, кстати, по которой я не проработал ни единого дня в своей жизни. Вы можете возразить здесь: «Китен (Китен — это моё имя), если ты хотел стать демонологом, то почему же ты не стал работать усердно, чтобы заслужить себе право попасть на работу в Храм?» Я мог. Ну, и не мог одновременно, поскольку трезвая оценка собственных способностей не давала мне права надеяться на то, чтобы я куда-либо уехал из родных Котлов. Во всяком случае, не за счёт трудолюбия.

Конформизм и покорность перед обстоятельствами никогда не числились моими пороками. Моими добродетелями они, правда, тоже так и не стали, и потому я, так и не дойдя до места своего назначения по работе, гордо остался жить на улице. Я не хотел быть клерком.

Вообще-то, тогда я ещё не хотел быть демонологом тоже: я ничего не знал о собственной великой мечте. И к своим невысоким, мягко говоря, шансам попасть в Храм я относился весьма и весьма спокойно. Я вообще не думал, что мне может прийти в голову мысль посвятить свою жизнь науке, чьё существование до меня представлялось миру глупой шуткой.

Всё изменилось в один миг, буквально по щелчку пальцев. Примерно девять или десять лет назад. Мне тогда было двадцать, и я по обыкновению очень хотел есть. Надежда насытиться (как и обычно) грозилась остаться на тот вечер несбыточной, но тут из жилого отсека на сорок седьмой улице у меня на глазах в тупик выплеснули что-то горячее. Может быть, просто грязные ополоски, но мне бы хватило и этого. Лизнуть только что растаявший снег, почувствовать внутри себя хоть такое тщедушное, но всё же тепло — уже само по себе помогло бы мне в тот морозный вечер (как вы знаете, ликровая система в домах никогда не даст вам умереть от голода и холода на улицах, но при этом ни накормить вдосталь, ни согреть нормально она на проверку не может тоже).

Итак, я стремглав бросился в тот тупик, и там я увидел Её. Моего первого демона. Зиму.

Она сидела, склонившись над кем-то, как мне показалось, мёртвым, кто в грязных обносках лежал на снегу спиной ко мне. Я не понял сразу, не разобрался и спросил у неё, что случилось, быть может, собираясь помочь. Она подняла на меня глаза цвета высоких звёзд, и я увидел, как по белёсым, почти серебряным щекам бегут ручейками слёзы.

— Это не Он! — крикнула в исступлении она, и весь город накрыло порывом ледяного, пробирающего до самой души ветра. — Не Он!

В следующую секунду она исчезла, а я понял, кто я такой и что забыл на этой черной земле. Я демонолог! И я хочу знать — кто «Он», почему он не «Он», и как это всё взаимосвязано. Я хочу знать, почему у неё такие глаза, странная кожа. И волосы. Белые — это естественный цвет, или она красится, или они металлические? У всех демонов такие? Где она живёт? Как долго ищет? ВСЕ! С этого момента я хотел знать обо всех демонах всё. Начиная с первых из нерожденных и заканчивая самым распоследним полуэфемерным созданием (кстати, они очень интересные). И чего бы мне это ни стоило, я поклялся, что добуду эти знания и изложу их в огромном большом труде с обложкой из черной кожи. От всех этих мыслей меня отвлекло лишь одно обстоятельство — у меня вмёрзли в мостовую лапы.

С тех пор, как я уже говорил, прошло почти десять лет, и я больше не встречал ни одного демона. Кроме каких-то слухов и глупостей я ничего не узнал. В библиотеках не нашлось книг ни в наличии, ни в каталогах на заказ. Глухо так, будто никто от сотворения мира не озадачивался этой проблемой, кроме меня.

Я пытался подать заявку на обучение, но в итоге из Центра кадрового администрирования пришлось убегать (ведь за то, что я не вышел на работу, с меня причитался штраф, про который я от чистого сердца забыл, а Центр — нет).

Подумав, что священники из нашей лежащей за межами часовеньки могли бы дать мне направление исследования (ну, «Храм» и «часовня» ведь слова из одной отрасли), я первый раз в жизни пошел в церковь и узнал, что мне там из принципа никто не поможет, потому что церковь спасает души, а у черных котов нет души.

Так как же я продвинулся в предмете своего интереса за десять лет? Машины Творения работают на камнях из душ лучших представителей этого мира. Их демон Ювелир извлекает из тел своих жертв в момент достижения ими, этими душами, пика своего Дара. Не важно, какого Дара: это может оказаться и великое милосердие, и отчаянный садизм. Главное, чтобы он выделялся на общем фоне.

Очень глупый, на мой взгляд, способ получения энергии: нужно убивать тех, кто двигает этот мир. Это всё равно, как если бы для того, чтобы паровоз ехал, постоянно сжигались в топке его колёса. Достойное развитие демонологии наверняка бы это как-то оптимизировало или исправило.

Что ещё? Демон Часовщик — великий Говорящий с Создателем. Глава Храма и церкви (как понятия) Он — единственный, кто слышит голос самого бога, Сотворителя. Словом, Часовщик тоже существо довольно бесполезное. Если бы он нормально мог что-то слышать, то уж Сотворитель ему бы обязательно сказал, как всё-таки сделать так, чтобы получать энергию для Машин Творения нормальным способом, а не как сейчас. И что нужно женщинам. И… что-нибудь ещё. Словом, хорошая прикладная демонология и здесь бы нашла себе применение.

Ещё в своём захолустье я слышал про демона Конструктора. Этот красавец сделал солнце и спроектировал Луну. К нему у меня претензий пока не нашлось, но я уверен, что это от того, что демонология ещё недостаточно развита, и если бы я мог хорошо разобраться в предмете, то пожелания бы возникли.

Я видел своими глазами Зиму. Великую супругу великого Часовщика, но… о Предназначении её так и не смог ничего выяснить. Тогда за неимением других действенных идей я решил ждать следующей удачи. Пока не произошло ни единой, вот и всё.

Единственное моё достижение, достойное гордости, состоит в том, я не стал собирателем всяких суеверий и сплетен, поскольку имел хорошее общее образование и мог отличить науку от всего остального. Неплохо для начала, но мало для бизнеса.

Иногда, дорогие друзья, нужно просто признать правоту мира вокруг. Посмотреть на то, сколько других чудесных целей роится рядом, и подарить какой-то другой мечте надежду однажды сбыться. Я занёс лапу над лужицей дождевой воды, дрожащей под осенним ветром, загадал себе мечту и, наступив на отражающиеся в её рябящей глади звёзды, произнёс, оказавшись не в силах изменить хоть что-то в себе:

— Хочу быть демонологом.

Мою черную, как олицетворение вопиющей тщеты бытия, лапу, озарила вспышка красноватого света. Я поднял взгляд наверх: упала одна из низких звезд. Она летела вниз, отделившись от гостеприимного небосклона в грустном одиноком полёте к смерти. Я подумал печально: как жаль, что всем звёздам суждено пасть, и ни одна из них не может прервать свой просчитанный заранее этим механическим миром полёт. Как хотел бы я, чтобы она, эта глупая звезда, оказалась прощена безжалостной механикой неба и не упала! Звезда выровнялась. Звезда взяла правее и начала приближаться ко мне.

Я навострил уши, наблюдая за тем, как проступают тонкими линиями в вечернем мареве у неё крылья. На хребте у меня вздыбилась шерсть, я попятился, безотрывно пялясь на то, как надвигающийся на меня объект растёт, стремительно приближаясь и на глазах принимая черты чего-то очень металлического, механического и жестокого.

Бесценные вы мои друзья, приглядитесь получше к своим мечтам. Я уверен, что среди них есть предатели.

Рефлекторно сделав шаг назад и наступив в холодную лужу, я вынырнул из топи когнитивного диссонанса, пребывание в котором позволяло мне наблюдать за происходящим так, будто всё оно меня не касалось, и дёрнул бежать, но, видимо, медленно и не в ту сторону.

Меня схватила механическая лапа, оторвала от крыши, потащила вперёд и вверх, я, кажется, кричал, но сам себя не слышал и управлять своими судорожными попытками вырваться не мог, полностью утратив контроль над собственными мыслями, телом и биографией.

Когда я вновь обрёл возможность соображать, то новый вопль удержал при себе чудом. На этот раз — от чистого восторга: меня держал в лапах, сжав и прищемив шерсть, сам Дракон, Хранитель Храма (я раньше ничего не говорил про Хранителя Храма, поскольку он голем, а не демон, и в сферу моего интереса не входит).

В те сияющие секунды я по неопытности и глупости обрадовался, что сорвал главный приз в лотерее жизни, и теперь вся остальная цивилизация будет довольствоваться в лучшем случае выигрышем равным номиналу билета. В смысле… подумал-то я правильно, а обрадовался этому по неопытности и глупости.

Оглянувшись, я понял, что нахожусь за межами города (внутри поселения этот огромный голем вряд ли смог бы найти достаточно широкую улицу для себя). Опустился вечер, сгустились сумерки. Слева от меня вполне себе благопристойно плыла в вечернем тумане над озером изначально белая, а сейчас почерневшая с правого бока от копоти с почившего ныне кирпичного завода, часовенка. Ну, та, где мне сообщили, что я бездушное животное.

А потом я поднял взгляд и посмотрел в глаза Дракону. Красивые. Чарующе красивые сапфировые глаза, взирающие на меня с широкой украшенной сканью и хрусталём морды, такой изящной, резной, что я засмотрелся и только потом понял, что меня о чём-то спрашивают.

— Простите, — произнёс я, тщетно попытавшись устроиться удобнее или хотя бы пошевелиться, — вы не могли бы повторить вопрос? У меня, кажется, заложило уши.

— Вы, — повторил вопрос с некой вкрадчивой агрессией Дракон, — демонолог?

Знаете, дорогие читатели, по прошествии лет, я понял, что склонность к составлению мемуаров у меня врождённая. Иными словами, эту книжку я всё равно бы написал. И в тот момент я мог бы ответить правду, и… вы читали бы сейчас книжку про сельское хозяйство, например. Или про генетику. Генетика — отличная тема, я, наверное, мог бы хорошо и увлекательно про неё написать. Но вы не читаете книжку про генетику. И вы не читаете книжку про сельское хозяйство, даже если по профессии вы техник вызревательных машин. Вы читаете книгу про демонологию. Поскольку:

— Я демонолог, господин Дракон, — ответил без лишней скромности я, потому что для того, чтобы заиметь дельную скромность, нужно сначала набить себе цену.

— Вы, — боевой голем посмотрел на меня ещё внимательнее, чем прежде, — можете работать конфиденциально?

— Конечно, — подтвердил я, надеясь, что он имел в виду то, что Дракон никому не скажет, если я напортачу (хотя, конечно, он имел в виду нечто совершенно противоположное).

— Подзащитный мне демон, — произнёс Дракон, — болен сейчас. Никто не должен знать, что с ним что-то не так. Никто не должен видеть его в том состоянии, в котором он сейчас находится. Я знаю, что вы — существо низкое, пропащее и не достойное никакого доверия, — я открыл рот, чтобы возразить, но замешкался, и он заговорил раньше меня, — но если вы сможете ему помочь, то я прошу вашей помощи.

Я закрыл рот. Открыл рот. Посмотрел на церквушку. Она, как и положено, добросовестно отражалась в зеркальной глади меркнущего в вечернем воздухе озера, и показал ей язык.

— Я помогу, господин Дракон, — произнёс я после этого, — предоставив вам и вашему подопечному все знания, навыки и силы, доступные мне, но, — я сделал паузу для должной важности и закончил, — я должен знать, о каком именно демоне мы говорим.

— Ювелире, — ответил Дракон. (Ну, вы помните — это тот, что забирает души на пике их сил, вырывая трепещущие сердца прямо из груди, первый из нерождённых, живущий от начала времён и т. д.) Какие знания я мог ему предоставить согласно собранной мной информации? Сказать ему же, что он есть. Я счёл это достаточной подготовкой.

Без сомнений, если бы история, лежащая перед вами сейчас, начиналась как-то менее абсурдно, и Дракон за право хотя бы взглянуть на этот экземпляр демона попросил с меня мзду, я отдал бы сразу душу, обе почки и две трети хвоста. Весь хвост. Я отдал бы всё, что имел, за одну только возможность почувствовать, что рядом со мной один из демиургов этого мира. Поэтому я ответил:

— Нет, извините, но Ювелир меня больше не интересует. Это вне моей текущей исследовательской деятельности. Верните меня, пожалуйста, туда, откуда взяли, и отпустите. У меня много работы.

В ответ на это Дракон взлетел вверх. Он взмыл стремительно и бесшумно. Из-за резкого перепада давления у меня наметились сложности в отношениях с собственными ушами, желудком и прочей требухой, и потому я совершенно не заметил, как быстро мой город уходит вниз, уменьшаясь в размере.

— Если вы не поможете, если вы ошибётесь, если вы кому-то расскажите о том, что вы видели, — я убью вас, господин демонолог, — сообщил мне Дракон.

Из всего того, что он сказал, я услышал только последнее слово. Осознал, что это он говорит обо мне, и понял, что пробил головой какую-то стену. Что сбылось несбыточное. И теперь моя жизнь, наконец, началась.

Дальше меня начало так тошнить, что лучше бы она тут и закончилась.

Дракон пошел на снижение, для того чтобы вступить в контакт с защитными межами города и, скользнув по ним, переместиться на межи Храма (об этой технике я узнал потом, но вам поведать могу об этом немедленно), и от этого манёвра я, к счастью, потерял сознание. Поэтому, основываясь на личных впечатлениях, я описать вам свой первый полёт не могу, так что представьте себе сами: как удивителен путь над спящей землёй туда, где на границе горизонта и Хаоса творится мироздание в прямом смысле этих высокопарных слов. Представьте-представьте, дорогие мои друзья, как переливаются серебром и хрустальной росою крылья Дракона и как сверкает в скромном свете механической Луны его шкура, покрытая частой и искусной филигранью, и узоры на ней никогда — в тысяче своих вариаций — не повторяются! Как скользит его тень над пустошами и протянутыми металлическими нитями железных путей, — вечными, прочными, словно кости мира, и тонкими, словно нити в корсете бытия.

Вы можете себе это вообразить — уж я-то знаю, иначе бы вы просто не дочитали до этого момента. Вам, как и мне, мой дорогой читатель, не чуждо воображение. Редкий это гость в вашем сознании или нет, я не знаю, но в любом случае, если вы сейчас не слышите, как шумит ветер под огромным механическим телом, покрытым скриптами загадочных узоров, верните эту копию книги назад в читальный дом. Ваш мастер-библиотекарь что-то не то вам подобрал для чтения в обеденных перерывах (или дайте себе ещё один шанс).

Прибытие в Храм я помню тоже довольно смутно: в этой части пути меня опять в основном рвало. Я понимал, что должен бы захлёбываться восторгом и предвкушением, но у меня во рту я чувствовал только мерзостный привкус желчи. Пусть то, как меня укачало в этот раз оказалось и не худшим впечатлением от поездки в моей жизни (худшие ещё ждали впереди), но в тот раз я еле-еле и не сразу встал на лапы.

Уши у меня были совершенно заложены, и перед глазами всё плыло, да и вообще, мне казалось, что всё тело моё обернули отвратительно пахнущей ватой, мешающей что-либо толком понять.

— Где мы? — простонал я скорее для того, чтобы помочь себе собраться, чем потому, что действительно интересовался этим.

— В Храме, — тихо сообщил Дракон, — должно быть, вы рады вернуться. Через несколько минут сможете осмотреть демона.

— Отлично, — подытожил я, переведя дыхание и осторожно убедившись, что спазмы иссякли, а затем закончил фразу, — отлично, что вы выхлопотали мне назначение в Храм, хотя ума не приложу, когда и как вы это успели.

— Вне моей власти давать назначения, — отозвался голем, направившись с террасы, на которую мы приземлились, вперёд, вглубь светлого арочного коридора, ведущего внутрь здания, — ваше открытое назначение осталось неизменным.

— А, отлично! — подыграл я, не очень понимая, о чём говорит Дракон: всю жизнь я имел только одно назначение на пребывание — в родном городе, в Котлах.

Пересечение любых других межей не просто таило для меня смертельную опасность — я умер бы при попытке это сделать. А уж как редко даётся право на пересечение всех межей мира, то есть «открытое назначение» (это вообще-то просторечный термин, принятый среди сотрудников Центра), я знал не понаслышке, ведь это составляло большую частью специальности, которой я овладевал на учёбе. (А учился я хорошо, учиться мне вообще нравилось, как нравилась и вся академическая атмосфера).

Всё это я думал, уже тащась вслед за Драконом. Мы уже почти вошли в абсолютно прямой, длинный светлый коридор, составленный из сужающихся кверху арок, но я замешкался. Какое-то особенное чувство заставило меня вернуться назад и прежде, чем вступить под внутренние своды этого города-механизма, задрать голову вверх, словно запечатлевая этот момент в памяти — черный кот вошел в Храм мира. Затем я, конечно, бегом нагнал своего механического проводника.

Самое главное, что я почувствовал в те минуты — это даже не визуальное впечатление от этого циклопического города-механизма. О нет, я со своей точки осмотра, конечно, даже близко не смог оценить. Самое главное — это звук. Будто в каком-то работающем цеху. Вообще-то, в действительно работающих цехах я никогда не бывал, но представлял себе их, по крайней мере, по звуку, именно так: четкий, похожий на часовой, ритм, который, тем не менее, был очень и очень сложным, почти фрактальным, и казалось, что прислушиваться к нему, разбираясь во всех мельчайших нюансах пульсации, можно почти бесконечно.

А ещё — постоянное ощущение присутствия пара в воздухе. Не сам пар или смог, нет, именно его переживание, отзвук, привкус. Ну и… стены. Огромной высоты внешние стены. Они, казалось, подпирали само мироздание, теряясь выше, чем хватало моего взгляда, выше, чем сами небеса. Но самое, самое, самое-самое главное в Храме и самое удивительное в нём — как только ты попадаешь внутрь, то сразу к нему привыкаешь.

Мы миновали коридор и оказались в каком-то сложном, словно лишенном потолка пространстве. Когда я первый раз посмотрел наверх, то над нами что-то проехало, шваркнув фонтаном искр из-под колеса. Вагонетка или даже капсула пассажирского транспорта.

— Что это может быть? — благоговейным шепотом спросил я.

— Я веду вас техническими коридорами для того, чтобы никто не знал, что вы нарушили запрет, вернувшись в Храм.

Эти слова Дракона отвлекли меня от размышлений о том, как я замечательно проникся деловой атмосферой. Прибавив шагу, я догнал великого голема опять, засеменив рядом:

— В каком смысле «вернувшись»?

Мы остановились перед огромными воротами, приспособленными только для механического открытия и закрытия. От пола до потолка их покрывали литые барельефы и горельефы, изображавшие механоидов и големов в динамических сценах. Меня так и тянуло их разглядеть, но я не сумел этого сделать и из-за слишком низкой точки обзора, и из-за того, что Дракон снова приковал всё моё внимание к себе, обратившись довольно неласково:

— Не зная, как помочь своему подзащитному, я устремил свой взгляд в мир, где мои глаза, созданные из двух душ, чей Дар — проницательность, увидели вас и вашу мечту, господин Китен, но не обольщайтесь на свой счёт: хотя вы и оказались единственным существом в мире, посвятившим свою жизнь изучению демонов, не нужно думать, что я ничего не знаю о вас! — я приосанился: думать, что обо мне вообще кто-то что-то узнал по собственной инициативе, оказалось непривычно лестно, но Дракон еще не закончил. — И я знаю о том, что двадцать пять лет тому назад вас изгнали из Храма. И я знаю за что, — пригрозил мне Дракон.

«Что за бред. Мне всего двадцать девять», — подумал я, на всякий случай вообразив себе инфернальную сцену, где четырёхлетнего мальчика-оборотня изгоняют из Храма за то, что он не там точил когти в ипостаси кота. Одновременно с этим я очень постарался по возможности натурально изобразить изумление. Видимо, к театральным эмоциям вовремя примешались настоящие, и всё вместе проявилось на морде моей достаточно достоверно, потому как далее голем продолжил:

— Существо, что находится за этой дверью, — одно из худших порождений этого мира. Это жестокий и беспощадный убийца, умеющий манипулировать и обращать лучшие намерения и силы любой души против неё самой. Этот демон — бич нашего мира, удавка на шее его прогресса.

— Отлично! — согласился я, отдав все возможные знаки нетерпения и снова смерив дверь взглядом. — Пойдёмте же посмотрим!

— Он не знает и никогда не знал любви, не имеет ни малейшего представления о преданности, честности и дружбе, — продолжил Дракон, не сдвинувшись с места, — но я обязан ему. Обязан жизнью. И сейчас я возвращаю долг. Его отдание, наконец, оправдает и освободит меня.

— Да, я думаю, пора уже открыть дверь! — перемялся я с лапы на лапу, бросив взгляд на Дракона и поёрзав хвостом.

— Он исчез из Храма три дня назад, не сказавшись о направлении, как обычно бывает, если он уходит за душой…

— …и вернулся… — сказал я за голема, помогая ему рассказывать быстрее

— … и вернулся несколько часов назад — раненым и безумным.

— Это нужно увидеть собственными глазами! — не выдержав, я коснулся передними лапами двери как можно выше, прикидывая, смогу ли сам её открыть, не оборачиваясь механоидом.

— При общении с ним нужно соблюдать величайшую осторожность, он…

— Ну, откройте уже дверь!

Дракон на меня посмотрел. Под его взглядом, я опустился на пол, сев, как полагается, и чуть-чуть ради приличия прижав уши, ничем более не выдавая нетерпения.

— Хорошо, — сказал Дракон.

Огромные двери раскрылись достаточно, для того чтобы Дракон мог войти внутрь. За вратами лежал просторный пустой зал. Здесь в Храме, видимо, тоже стояли сумерки. Не знаю, утренние или вечерние, но естественное освещение, лившееся из огромного стеклянного купола, венчавшего помещение сверху, казалось мне жидковатым. Вообще, внутри всё дышало утренней неуютной робостью — влажноватый прохладный воздух, предвещавший образование росы, зябкий белёсый свет… это общее впечатление совершенно потопило в себе всё величие этого места, которое в любое другое время суток наверняка бросилось бы в глаза.

Я внимательно наблюдал за открывавшимся мне видом издалека, удобно устроившись у порога. Демона я пока не увидел.

Пройдя внутрь, Дракон обернулся:

— Господин демонолог?

— Да? — навострил я уши.

— Вы идёте?

— Зачем? — поинтересовался я.

Дракон посмотрел на меня, я посмотрел на Дракона. Голем сказал:

— Там демон.

— Я его не вижу.

Мы опять обменялись взглядами и голем, подумав, аргументировал:

— Ювелир — демон, приходящий за чужими душами, господин демонолог, — вкрадчиво сказал он, — как и любой демон, он ни при каких обстоятельствах не может противиться своему Предназначению. Поэтому, если сейчас или через несколько секунд какая-то одарённая душа достигнет пика напряжения своих сил, то он…

— …окажется рядом с ней для того, чтобы вырвать сердце из груди жертвы, и мы его потеряем чисто географически, — подхватил мысль я, истошно доказывая минимальную компетенцию. Мой ищущий взгляд обнаружил опору в сапфировых глазах великого голема, и Дракон отдал мне знак согласия:

— Нам нужно спешить.

Внутренне согласившись, я вошел.

— То есть он у вас тут на карантине, — уточнил я сразу после пересечения черты портала, предусмотрительно шмыгнув между передних лап голему под брюхо. Так высота купола и витавшая в пространстве морось психологически меньше на меня давили.

— Помещение изолировано. Его несложно прокалить изнутри, в него не могут проникнуть и из него не могут выбраться все известные господину Ювелиру демоны, обладающие способностью мгновенного перемещения, включая его самого. Если речь не будет касаться Предназначения, само собой.

Я отметил для себя, что этот демон каким-то образом собирал информацию о других демонах, и я бы с удовольствием сунул нос в соответствующие его записи, если он, конечно, их вёл. Вслух же я произнёс:

— То есть, это тюрьма?

— Это — место, находящееся под моей охраной. Нуждающиеся в защите демоны и высокие мастера пребывают здесь.

Ощущение неуюта начало перерастать во мне в чувство тревоги, и ему осталось уже совсем чуть-чуть до того, чтобы перебить всё то восторженное возбуждение, которым я наполнялся, как воздушный шарик. Эта тревога была какой-то ненормальной, почти сверхъестественной, будто я не боялся чего-то, а знал о присутствии некоего зла с совершенной точностью и, более того, — уже взаимодействовал с ним. Для того чтобы отвлечь себя от этого, я, осторожно выглядывая из-под брюха Дракона, оценил зал:

— Довольно аскетично. Никакой мебели или архитектурных излишеств.

— Помещение предназначено для того, чтобы я мог свободно передвигаться внутри, и для того, чтобы я мог хорошо заметить всякого, кто приближается к моему подзащитному. Заметить и уничтожить.

— Ага, — отдал я сам себе знак согласия, и в этот момент увидел труп.

Распахнутые бессмысленные глаза смотрели прямо на меня. Тело мужское, голова почти отдалена от тела, и я с ужасом смотрел на это. Смотрел и думал, повторяя в голове снова и снова одну и ту же мысль: «Кожа — такая тонкая. Если её разорвать — она, оказывается, такая тонкая!»

— …с тех пор, как вернулся из Хаоса. Ни я, ни кто-либо другой не наблюдал каких-либо отклонений от привычного поведения, тем более…

Поняв, что со мной разговаривают, я с трудом отвёл взгляд от жуткого зрелища, хотя оно, стоило мне моргнуть, снова вставало перед глазами. Мне следовало сконцентрироваться, но я не мог.

Я опустил голову, старательно сосредоточил взгляд на белом узоре мозаики на полу и повторил про себя: «Я демонолог. Я учёный, и я должен собирать информацию. Это мой единственный шанс. Мой единственный шанс, и я должен собраться».

Я с трудом сдержал рвоту и поднял взгляд. Там, впереди, ничего нового. Ничего страшного и ничего необычного — полуметровой высоты каменный стол или алтарь. На его светлом мраморе виднелись потёки крови, вот и всё. Ничего такого. Но именно оттуда по моим ощущениям и исходила главная опасность. Что-то гораздо более жуткое и страшное, нежели обезображенное тело, только что ужаснувшее меня.

— Кто его убил? — тихо спросил я. — Демон?

— Да, — признался Дракон, — это моя вина. Один из техников пришел согласно плану, я… мне следовало отменить заявку, но я не сделал этого, решив, что иначе станет заметно, что я прячу что-то в Чертоге. Самонадеянно я решил, что смогу контролировать Ювелира.

— Кстати, а где он? — тоньше, чем собирался, спросил я, понимая, что спрятаться-то в этом зале особенного негде — он специально так и спроектирован. — Демон что, невидимый?

— Он впереди, — произнёс Дракон.

Я посмотрел вперёд. Там страшно. Но страшно — это не объект, это описание. А вот что, что там страшного, я понять не мог. Вот алтарь, но камень, использованный при его создании, особенно жутким не выглядел, даже наоборот — обработка очень и очень красивая. Вот кровь, о ней я уже упоминал. Но кровь сама по себе — штука тоже не слишком пугающая. Вот… ну, вот ещё стены зала. Стены и стены. Эка невидаль. Я судорожно сглотнул.

Что же… что же там такого, что ноги отказывались нести меня вперёд? Чего именно я боялся, и где там, впереди, демон? Почему я не видел его? Он слишком маленький? Он слишком большой? Он… алтарь?! Я выдохнул и опустил голову, чувствуя себя совершенно опустошенным, словно несколько суток кряду бегал вокруг города.

У меня кружилась голова, и я всё хуже осознавал происходящее –больше всего хотелось просто уйти. Ради моей собственной жизни — просто уйти и… неважно, что потом. Конечно, когда мечта, как кусок горячего пирога, манит тебя соблазнительным запахом прямо у самого носа, когда ты так хочешь доказать себе и остальному миру, что ты не пустышка, что ты, пусть и пустозвон, но не пустоголовый пусто… одним словом, что ты не готов отказаться от своих слов при первой опасности — вот эта мысль толкает вперёд.

Этот мучительный тяжелый диалог, который я столько лет вёл с обезличенной маской остального мира, так вымотал, так истерзал меня, что я с готовностью бы умер, пытаясь доказать это страшное экзистенциальное уравнение, неизвестное в нём — я сам. Конечно, я очень хотел ещё недавно получить любой шанс, даже рискнуть жизнью, если наградой за это будет возможность сказать своё слово судьбе. Сказать ей: я Китен, черный дворовый кот, я существую, и мои мечты не глупы: они имеют значение и меняют объективный мир.

Но сейчас я всё равно очень боялся. Впереди меня ждал опасный жестокий демон, но как бы странно это ни прозвучало, боялся сейчас я не его. Страх, что я испытывал, имел иррациональную природу, вроде боязни открытых пространств, и сдерживать его мне приходилось, словно бы я терпел боль. Я не верил ему, принимая его абсолютную реальность. Держал себя в руках и просто терпел.

Я знал, что я должен снова посмотреть вперёд, но также отдавал себе отчёт в том, что ещё минута — и я забуду зачем. Потеряю это в ритме бьющегося безумно сердца, так громко стучащего в ушах, что уже сейчас оно заглушает ритм самого Храма.

— Вы можете осмотреть его, но осторожно, — пригласил Дракон, — впечатление, что он без сознания, обманчиво. На самом деле у него достаточно сил для того, чтобы убить вас одним движением.

— Он там — за алтарём? — уточнил я на всякий случай.

— Нет, — поправил меня Дракон, — перед алтарём на полу. Вы не видите?

— Я…, — замешкался я с ответом, не желая признавать — вижу алтарь, вижу кровь, не вижу демона. К сожалению, Дракон верно понял моё промедление:

— Он тяжело ранен, и рана не затянулась за все те часы, что он здесь, видимо, его тело использовало уже все регенеративные способности, он всё ещё продолжает терять кровь. Многие демоны в его положении защищаются интуитивно, отводя глаза тем, кто находится рядом. На них просто не обращают внимания. Это психологический эффект. Глаза видят, а мозг — нет.

— Но вы видите всё, как надо, — указал я, еле справившись с тяжелым дыханием.

— Да, — согласился Дракон, — те, кто научился, не дают себя обмануть.

— Я…, — я сделал шаг вперёд, но лапы сами отнесли меня назад. Шерсть встала дыбом, я выгнулся дугой и чуть не зашипел. Подумал вдруг, что выглядело бы очень глупо, если бы уважаемые учёные так себя вели: выгибались бы дугой и шипели, вздыбив распушенный хвост. Ну и дебаты бы вышли! И эта мысль несколько меня отрезвила.

Я вспомнил, что ещё пару минут назад я снова придумал про себя что я демонолог. На самом деле я точно знал, что такой профессии в мире не существовало. Но я придумал её, и я придумал, что я отвечаю её требованиям. Правда ли это? Нет. Но я… настоящий я, черный помойный кот, не мог бы сейчас сделать шаг вперёд, а тот, кого я себе придумал, — поставил одну лапу перед другой. А потом придвинулся ещё ближе. На один шаг и потом — ещё на один. Чувствуя, что я нащупываю где-то под неприглядной свалявшейся шерстью путь к собственной душе, я вспомнил, как наступил на звезду, отражавшуюся в луже. И действительно почувствовал влагу под лапой. Посмотрев вниз, я увидел, что стою в лужице крови. Нет, не лужице. В ручейке. И тут же сбежал.

— Господин демонолог, — произнёс Дракон, несколькими минутами спустя уже некоторое время наблюдавший за тем, как я мечусь рядом с вратами, пытаясь то подлезть под створками, то процарапаться наружу, — я должен перед вами извиниться.

Отдышавшись, я кое-как остановил поток собственных бессмысленных действий. Выдохнул. И, стараясь не поворачиваться в ту сторону, где находился источник моего беспокойства, спросил у Дракона:

— Почему вы не откроете эту проклятую дверь?!

— Я должен попросить вас попытаться ещё раз. Я не могу ему помочь, и единственная надежда…

— Откройте дверь!

— Я…

— Открой эту проклятую дверь, наконец!

Дракон, оборванный мною, отвёл глаза, и створки снова начали расползаться в стороны. Я увидел перед собой коридор, уводящий от этого места прочь, сел на задние лапы, и, устроив удобно хвост, обратился к своему собеседнику:

— Так за что вы хотели извиниться, Хранитель?

Дракон, смерив взглядом меня, врата, коридор и поняв, что никуда уходить я не собирался, поспешил с ответом:

— Мне следовало принять во внимание, что вы никогда не сталкивались с демонами в подобном состоянии. Запросив информацию о вас у Центра, я увидел личные рекомендации высших демонов Храма, и сразу же наделил вас в своих мыслях всеми необходимыми для разрешения этой задачи качествами…

Меня очень запоздало озарило. Я совершенно ясно понял, что он принимал меня за кого-то другого. За другого демонолога. Демонолога, который действительно существовал, у которого когда-то были блестящие рекомендации, который был изгнан, который, одним словом, в отличие от меня — был. И теперь справиться со своим страхом, замаскироваться под этого механоида — это не просто мой шанс: пока я в ипостаси кота, то визуально возраст не определить, и я смогу разобраться в произошедшем, восстановить «свою» репутацию и… работать «дальше». Останусь на всю оставшуюся жизнь котом? Ну и ладно, я всё равно так и собирался — когда соберусь писать книгу, просто куплю себе референта.

Голем тем временем продолжал говорить:

— Но я не подумал о том, что способность преодолевать защитные механизмы такого рода не приобретается за один день, а вы не могли получить эту практику, ведь ни один демон не имел серьёзных ранений в последние поколения. Мне следовало это предвидеть, но возможность облегчить свою душу и отдать тяготящий меня столько лет долг полностью застлала мне глаза.

— Всё в порядке, — осторожно произнёс я, — я думаю, что мы оба справимся. Вот только… расскажи мне, — я поймал себя на том, что перешел на «ты», запнулся, но сбиться себе не позволил, — как всё это случилось. В смысле… ещё раз расскажи.

— Демона не было в Храме трое суток. Я уверен, что он отправился за чьей-то душой. Как правило, он всегда ставит в известность Храм или своих учеников, но порой ситуация требует его внимания немедленно.

— Он часто возвращается раненым? — уточнил я, вспоминая, что Дракон мне всё это уже рассказывал, но только я отвлекался и не слушал.

— Порой. Если душа достигла своего пика во время вооруженного конфликта или стихийного бедствия, то это никак не остановит Ювелира, как и ничто другое. Демон может пострадать, но ускоренная регенерация быстро заживляет раны, чего не произошло в этот раз. И это ненормально.

— Хорошо… — протянул я, осмелившись взглянуть в сторону алтаря. Теперь я c большим трудом различал мужскую фигуру, лежавшую навзничь, но всё же не мог однозначно сказать, что это не барельеф или иная часть украшения интерьера, — а почему ты просто не позвал докторов? Ведь он здесь… он здесь не узник же, верно? Он здесь, скорее, начальник, мастер?

— Создатель и вдохновитель Храма. Он тот, кто приносит печали в дар Машинам Творения, и мир может идти вперёд. Он — один из моих господ.

— Да, — отдал я знак принятия, поощряя его говорить дальше, — так почему ты не позвал на помощь? Зачем ты прячешь его, зовёшь меня, рискуя этим разгневать высоких мастеров Храма?

— Я…, — Дракон замялся, — пользуюсь протоколом четыре ноля, но в действительности не уверен, что прав. Ведь это схема действий на крайний случай, мне следовало применить её только в случае, если я останусь совсем один и мне не у кого будет просить помощи.

— Ты не думаешь, что кто-то и тебе отводит глаза, убеждая, что ты не должен никому его показывать? Может быть, он сам?

— Как я могу быть уверенным в этом? И всё же что-то похожее на воспоминание настойчиво пробивается в моё сознание. Я не помню источника знания, но уверен, что глаза у Ювелира изменились не из-за болезни, а чего-то более серьёзного, и его следует убить. Без жалости и промедленья. Однако я не решился сделать это сам и не хочу допустить его смерти. Однажды он спас мне жизнь, и я должен ему. Действительно должен…

— А в чём проявляется его безумие, что с его глазами не так? — медленно произнёс я, и тут нас обоих окатило, словно черным ветром, волной ужаса. И демон напал на Дракона, одним единственным прикосновением заставив припасть к полу от боли.

Створки дверей при этом стремительно захлопнулись, заперев меня внутри, а я, парализованный страхом… смотрел на глаза демона. Два черных озера, неестественно шевелящиеся под веками, будто в глазницах танцевала живая намагниченная жидкость, желающая разбить изнутри хрусталик и поглотить всё, что находилось вокруг. Этот взгляд проникал в мою голову, царапал череп изнутри мерзкими крючковатыми когтями, одновременно с этим выковыривая прямо из груди мою собственную душу и медленно, отвратительно, но властно её поглощал. Я не мог оторваться.

Я понял, что это странное пробуждающее любопытство, что я впервые ощутил в том холодном переулке зимой, вновь тянет меня к жизни, показывает мне истинного меня. Это тонкое любопытство с кислинкой, острым привкусом возбуждения, освобождает от страха. Но… для здоровья это ещё опасней, чем парализующий ужас — желая знать об этих глазах и этом демоне всё, я как завороженный подался вперёд.

Дракон толкнул меня мордой, стараясь этим защитить, и это мне помогло: отлетев, я перестал стоять как завороженный и смотреть на окровавленную страшную фигуру демона. Однако, осознав, что свободен, я первым делом захотел снова его увидеть. Конечно же, он уже исчез.

Я оглянулся на алтарь. Теперь я ясно различал обширное кровавое пятно. Его я раньше не замечал, да и нижняя часть алтаря оказалась совсем не такой, как я думал. До этого я считал, что она — зеркальное отражение верхней, но, как оказалось, там использован другой, более тёмный вид мрамора, да и узоры здорово отличались.

— Я хочу увидеть его снова, — потребовал я от Дракона, который, повернувшись ко мне боком, заслонял всё, что только можно. Приблизившись, я повторил, чувствуя, как скребу когтями по полу от волнения, — я должен увидеть его снова!

Дракон зарычал. Низко и угрожающе. Я поспешил обойти Хранителя, для того чтобы понять, кого он стремится предостеречь от нападения. Разумеется, Дракон смотрел на демона. Тот стоял, протянув вперёд прямую руку, и касался средним и указательными пальцами серебряной шкуры голема.

Не слишком крепко, почти рассеянно, но даже я чувствовал, как голем напряжен, как от этого прикосновения сводит с огромной силой его механические сочленения суставов, как дрожат его внутренние структуры. Мне казалось, что это касание демона станет для Дракона фатальным, но даже не подумал о том, чтобы бежать. За моей спиной больше не существовало жизни. Там ждала судьба, уже навсегда покинутая мною. Там ничего не было для меня.

Прошло мгновение. Демон сделал неловкий шаг назад и упал. Я подбежал к нему, но голем меня остановил:

— Игла в моей шкуре. Вытащи её!

Я посмотрел на Дракона. Он представлял собой мою единственную защиту против лежащего на боку и тяжело дышавшего демона, ещё достаточно сильного, чтобы стереть меня в порошок. Мою единственную надежду сегодня выжить.

— Нет, — отрезал я, и сапфировые глаза Хранителя Храма окрасились непониманием, — я думаю, что, когда ты стреножен, демон не воспринимает тебя как угрозу и потому спокоен.

(На самом деле, для того чтобы вытащить находившуюся слишком высоко для кота иглу, мне предстояло обернуться в механоида, а я не мог себе позволить, чтобы голем увидел, что я слишком молод для умудрённого летами и наделённого опытом специалиста).

Я выдохнул. Сейчас мне удалось, насколько это возможно, разглядеть демона. В глаза бросилась рана на шее, будто его грызли зубами, но кровь там уже запеклась, оставив лишь бордовые потёки на одежде. Это страшное на вид повреждение однако не было худшим. Куда опаснее выглядел его истерзанный правый бок: весь в запекшейся и натекшей поверх свежей крови. Мне показалось, что лохмотья присохшей к телу одежды перемешаны с отрезанными лоскутами кожи, а я при каждом движении демона вижу мясо.

— Послушай, — сказал я как-то чужеродно прозвучавшим голосом, — ведь у него сильный жар. Какая температура тела, как ты думаешь?

Дракон, двигаясь еле-еле, коснулся тела демона мордой:

— Пятьдесят градусов по водной шкале.

— Это далеко за пределами нормы. Я слышал, что вода в мозгу уже при сорока пяти градусах по водной шкале начинает кипеть. Подумай, если он в таком состоянии уже трое суток, может, дело в том, что он сходит с ума от жара, и только и всего?

Это решение мне очень нравилось, потому что я почти наверняка знал, что у всей этой ситуации очень простое решение. Ведь иначе я никак не мог бы справиться.

Дракон действительно задумался, задержав голову рядом со своим подзащитным. Я удачно запрыгнул голему на нос, для того чтобы иметь удобную и в меру безопасную точку обзора. Демон кончиками пальцев провёл по серебряной шкуре голема, словно хотел приласкать его, но забыл о своих намерениях на полпути: он явно терял последние силы.

— Вспомните место, где ледяная вода, господин, — вкрадчиво произнёс Дракон, возможно, стараясь внушить демону что-то. Внушить теми же силами, какими высмотрел в огромном мире мою душу, но демон, сжав пальцы на морде Дракона, оскалился, словно предупреждая о чём-то, словно прося держаться подальше от себя, а потом уронил голову и, как мне показалось, перестал дышать. — Вспомни холодную воду, Ювелир! — зарычал Дракон, подавшись, превозмогая сдерживавшую его мощь, вперёд.

И демон напал.

Я спрыгнул в сторону, повинуясь инстинкту, и приземлился в снег. Буквально утонул в ледяной перине, какой в Храме никак не могло существовать. Справа и сзади от меня раздался ужасающий треск, я бросился вперёд очертя голову, понимая, что любое промедление будет стоить мне жизни, и действительно — тут же на задние лапы набежала ледяная вода. Я пытался выскочить из сугроба или протаранить его насквозь, лапы заскользили по бугристому льду, наклонявшемуся вверх, пока я, испуганный и беспомощный, пытался найти возможность спастись, а потом… потом всё затихло.

Остановившись, я поднял голову вверх, и там вместо купола Чертога Хранителя увидел низкое белое небо. Облака, набухшие снегом. Холодно. Очень холодно вокруг. Не сильный, но настойчивый ветер отнимал, крупица за крупицей, всё накопленное мною в Храме тепло.

Возможно, Дракону удалось достучаться до демона, и он перенёс нас всех в это место? Где холодно. Где ледяная вода. Отлично, но я не мог теперь выбраться отсюда сам!

Я оглянулся. Упёрся взглядом в огромную прорубь в толстом льду. Это Дракон провалился под собственным весом и ушел под воду. Нужно думать, вместе с демоном, а я из страха инстинктивно спрыгнул вбок, чем сохранил себе жизнь, расстаться с которой мне предстояло через час или два, если я не найду, как согреться. Я заставил себя как можно быстрее подойти к кромке холодной воды.

Она оказалась немыслимо чистой. Там, внизу, ещё различалось огромное тело Хранителя, почти терявшееся во мраке глубины. Я заметил, как голем, делая сверхвозможное для себя усилие, подталкивает вверх безвольное тело демона, хотя очевидно, что тот уже захлебнулся.

Я понимал, конечно, в тот момент, что должен бы прыгнуть в воду, чтобы вытащить его, но только помялся у края, нерешительно переступив с одной замёрзшей промокшей лапы на другую, осознавая совершенно правильно, что уже не смогу нырнуть так глубоко, а даже и занырнув — не выплыву.

Демон дёрнулся в воде и исчез, появившись, почти мгновенно, ближе к поверхности. Он сделал так ещё раз, и я отступил назад как раз перед тем, как он выплыл, жадно вдохнув ледяной воздух. На меня взглянула пара совершенно нормальных глаз. Вполне себе ясная бирюзовая радужка. Ничего необычного. Я вылечил его. Я справился. Спас. Меня наградят за это? Или убьют за то, что я видел? Что мне делать? Бежать? Куда, в этой пустыне, где небо сливается с бесконечными снежными полями?

— А вот и вы, господин, — улыбнулся мне демон, одним гребком приблизившись к схваченному уже тонкой корочкой льда, краю. Я сделал ещё один шаг назад, присев на задние лапы и постарался быть вежливым:

— Я вас спас, вы мне теперь должны.

— Всё верно — вы исполнили свою мечту: действовали как демонолог и спасли жизнь демону, чьё предназначение — убивать мечтателей в момент исполнения их самых смелых надежд.

Кто бы знал, как я ненавижу причинно-следственные связи…


Глава 2.
Я и бескрайние снежные равнины, одинокий дом и магнитное море

В следующую секунду своей жизни я нёсся во весь опор по не слишком толстому белоснежному насту, стараясь выжать из своих жалких лап как можно больше. Правда, на таком холоде, даже если взять за скобки то, что бегун из меня не особый, перемещаться механическим существам очень сложно, ведь помимо сопротивления окружающей среды, бороться приходится с холодом, а он очень и очень плохо влияет на ликру.

Сравнивая то, как я себя чувствовал в ипостаси механоида и в ипостаси механического кота в морозные дни, то, когда в первом случае на улице хотелось сдохнуть от холода, во втором у меня, как и у всякого мертвеца, не было бы желаний. Именно поэтому в северных городах оборотни в пубертатный период, когда организм выбирает преимущественную ипостась пребывания, остаются механоидами — так (да, очень прозаично) теплее жить.

Все мы знаем, что ликра, эта переносящая питательные вещества в механических частях тел жидкость, имеет свойство быстро твердеть на холоде, а, затвердев, расширяться прямо в ликровых венах и распадаться. Кровь так себя не ведёт, и поэтому если в вас не очень много механических деталей, то органика греет вас, и, соответственно, чем больше механики, тем менее вы морозостойки. Оборотни в ипостаси животного, само собой, полностью механические.

Я понимаю, что пишу эту книжку для будущих поколений, которые, наверное, уже не понимают этих проблем, но в мой век присадки для работы ликры на морозе только-только появились. Стоили они очень дорого и такие голодранцы, как я, не могли себе их позволить. Мастерицы работных домов в моё время ещё пугали детей-оборотней шоковым затвердеванием ликры, когда она может превратиться в камень прямо мгновенно. Я в эти побасенки вроде и не верил, но боялся всё равно.

Итак, чем быстрее я бежал, тем дольше я жил не только с точки зрения того, что за мной почти совершенно точно гнался (я, разумеется, не оглядывался) желающий убить меня демон, но и потому, что чем быстрее движешься, тем позже замёрзнет ликра. Но… вокруг лежала одна сплошная белая пустыня, поэтому я чувствовал, что уже обречён.

Почему же я не перекидывался механоидом, спросите вы? На то имелось несколько причин: во-первых, я вполне обоснованно опасался, что из-за большего веса (котом я весил примерно двадцать килограмм, а в образе щуплого парня все сто тридцать), я провалюсь в снег и вообще не смогу двигаться.

Во-вторых, когда я пребывал в ипостаси механоида в прошлый раз, то из-за инцидента с романтической поэзией золотого века, обнаженной женщиной и ее мужем я лишился одежды и, неудачно спрыгнув со второго этажа, подвернул лодыжку.

Словом, я, конечно, мог проверить, что всё-таки быстрей — замёрзнуть голым или котом, и более того, мне, видимо, так поступить и предстояло, но этот эксперимент мне хотелось оттянуть как можно дольше, и я бежал. Бежал и бежал, не зная куда, и не имея никакого плана.

Впереди недоброй скатертью-самобранкой расстилалось приветливое ничто. Шел мелкий, не портящий видимости снежок, в поле зрения (я не мог поручиться насколько далеко впереди) наметилась снежная дюна, а дальше всё сливалось в одно — и земля, и небо.

В отчаянной попытке найти хоть какой-то ориентир, я вглядывался в падающий снег и в какой-то момент понял, что ясно различаю силуэт Дракона — легко узнаваемые очертания виднелись впереди, складываясь из падающего снега. Напрягшись, я поспешил туда, нежно и бережно игнорируя очевидное и надеясь, что это — действительно Дракон.

Но, разумеется, реальность оказалась, как ей и свойственно, честней и неприятней: добравшись до фигуры, что возвышалась над снежной пустошью, я непроизвольно замедлил бег.

«Велико время зимы, ибо всё вернётся», — прозвучало в моей голове. Этот голос поднимался от моих родных камней по механике тела и скользил прямо в уши. Пренеприятное ощущение. Передо мной, конечно, не стояло никакого Дракона, а образ оказался только образом: прозрачной эфемерной фигурой, сплетающейся из падающего снега.

— Мне очень жаль, Дракон, — произнёс я, обращаясь к призраку, хотя я прекрасно знал, что призраки не слышат, что им говорят, — нам с тобой не повезло, дружище.

«Я ни о чём не жалею», — всё так же прозвучало в моей голове.

Почти диалог! Сглотнув горечь при мысли о том, что Дракон всё-таки погиб там, на дне озера (его, видимо, раздавило давлением воды, или он замёрз насмерть), я почти заставил себя двинуться дальше, но тут, как это часто бывает в чрезвычайных обстоятельствах, память извлекла из собственных недр и любезно преподнесла вашему хвостатому повествователю когда-то читанный им факт. Ухватившись за него, я обошел призрака Дракона по периметру.

Дело в том, что призраки возникают как эхо наших собственных образов из-за энергетического диссонанса, микроконфликтов между камнями в механике наших тел (они опосредуют питание энергией и ликрообмен нашей родной механики) и другим, более мощным, энергетическим полем. Такими камнями могли являться любые камни в нашем теле — и маленькие родные камни, что есть у каждого механоида, и волшебные самоцветы Ювелира, питающие сердца големов. Иными словами, камни, питавшие при жизни механизмы Дракона (камень в сердце, те два удивительных сапфира в глазах) вступают во взаимодействие с каким-то ещё энергетическим полем от волшебных камней-источников энергии.

Нужно думать, что рядом как минимум сердце города! Так что, если это действительно работает, то значит, у меня есть шанс.

Итак, приглядевшись к призраку, гласило то правило выживания, можно, по крайней мере, узнать, в какой стороне расположен источник второго поля. А если вы заблудились в пустошах, направление — это практически спасение.

Я немедленно попытался воспользоваться этим советом, и сперва мне показалось, что я увидел сторону, лучше прорисованную траекторией падения снега, но впечатление оказалось ложным. Конечно! Все пособия по выживанию и ориентированию в диких землях для неприспособленного механоида в это и упираются: никаких нормальных способов ориентирования нет!

— Я постараюсь выжить и ради тебя тоже, приятель, — сказал призраку Дракона я, поскольку уходить, не сказав ни слова, показалось мне как-то совсем неправильно, и тут вспомнил, что задерживаться-то мне совсем нельзя, ведь за мной гонится демон! Вспомнив об этом, я с ужасом оглянулся и с ещё большим ужасом осознал, что никакой погони за мной нет и, по всей видимости, с самого начала-то и не велось.

Поджав от жалости к себе хвост, я подумал с обидой на обстоятельства, что, наверное, совсем уж не оборачиваться назад, когда убегаешь, не такая уж беспроигрышная мысль, и иногда это стоит практиковать. Что же мне делать, раз уж вышло, как вышло? Наверное, нужно вернуться по собственным следам, найти демона и вежливо (раз у нас с ним нет спора о моей душе) попросить вернуть меня в Храм. Идея показалась мне отличной, я двинулся её воплощать, но следы мои уже замело — обернись я механоидом, они не пропали бы так быстро, но я…

«Ты вошел со мной в эту длинную ночь, мой дорогой друг», — снова прозвучало у меня в голове, и я горестно поднял взгляд на призрак Дракона. Он теперь наверняка станет моей последней компанией.

Неожиданно для себя, я увидел, что он теперь оделся светом. И вот теперь свечение стало неравномерным. И ярче оно виднелось со стороны того снежного холма, что я приметил ранее. Призрак с грустной величавой грацией поднял голову вверх: «Ты вошел со мной в самую тьму, но рассвет ты встретишь уже без меня!»

Одновременно с этими словами раздался треск. Ужасно громкий, словно весь мир лопнул, и я, сорвавшись с места, словно дразнилка на верёвочке, помчался к снежному холму, очень стараясь не задаваться вопросом — а правильно ли я понял, что мне нужно туда, где ярче, а не наоборот?

У меня под лапами всё гремело, рвалось, и лёд под слоем снега, очевидно, ходил ходуном. Должно быть, ломался. Снег и там, и сям проседал, осыпаясь куда-то вниз и образуя смертельные для меня воронки, а я не имел ни малейшего представления о том, как выбирать дорогу, да еще и совсем запыхался. Запыхался так сильно, что даже страх смерти не заставлял меня забыть о том, как тяжело даётся мне каждый новый рывок, но, выбравшись на относительно ровную часть наста в очередной раз, я увидел ту дюну совсем близко и понял — она не из снега. Это серое, лишенное всяких внешних украшений здание, и в нём открываются золотистой щелочкой двери.

Я припустил, но впереди меня лёд вздыбился, и образовавшаяся льдина встала почти вертикально, я запаниковал, заметался, не зная, как быть: спрыгивать вбок или бежать вперёд по наклонной. Ничего не выбрав вовремя, я постарался зацепиться когтями за наст. Это мне отлично удалось, и вместе с большим шматом снега я шлёпнулся в ледяную воду.

Какое-то жуткое мгновение я ждал, что умру от шокового затвердевания ликры, потом я перестал что-либо понимать от холода и страха, и этот парализующий ужас сковал мое тело, тем самым не дав мне сдохнуть от панических попыток спастись: через мгновение я понял, что стою пусть и под водой, но на дне — на всех четырёх лапах, и в общем-то над моими ушами вода уже и кончается. То есть, я вроде как утонул, но на берегу.

Вода отливной волной начала тянуть меня назад, но я сумел её пересилить. Напрягшись, я выбрался на берег, как раз перед тем домом.

Теперь я мог спастись. Дом — это живое существо с ликрой внутри, полной присадок от холода, тёплой, живительной ликрой. И для доступа к ней мне нужно просто положить лапу в ликровую заводь, какие всегда есть на фасаде любого здания. Но… беглый осмотр однозначно дал понять — именно здесь нет ликровых заводей. Это особенность домов в этих широтах? Особенность этого дома? Или это строение — и не дом вовсе, а просто мёртвые стены без искорки жизни внутри? Я не знал ответов на все эти вопросы, а знал только, что я высокопотенциальный труп.

Оглянувшись в тщетной попытке найти помощь, я увидел всю ту же ледяную пустыню, превратившуюся теперь в поле вздыбленного льда, словно что-то с огромной силой давило на панцирь озера изнутри, и он не выдержал напора.

Услышав шорох, я, снова вздрогнув, оглянулся на дом. Из него шла ко мне навстречу моя Зима. Чёрное платье её так странно шло здешнему снегу, у ворота среди черных траурных кристаллов я хорошо разглядел красивую брошь, просто приковавшую к себе моё внимание мрачным торжеством драгоценных камней и искусной оправы.

— Чего ты желаешь теперь? — строго и как-то горько вопросила она.

Как ответить на этот вопрос? Чего я хочу от женщины, мне снившейся целую декаду, к которой я обращался, наступая черной лапой в осенние лужи и представляя, что иду по звёздному небу, чьими поцелуями я представлял холодную воду с крыш? Остаться с ней навсегда? Делить с ней жизнь, узнать её, целовать, посвятить ей себя полностью?! Суммировав всё это, я страстно произнёс:

— Чаю бы.

— Переместитесь в дом, здесь Тени, — крикнул кто-то за моей спиной, и слова эти утонули в грохоте и стоне ломающегося льда, — пусть здесь взойдёт солнце!

Я оглянулся. Из озера выбирался Дракон. Сидящий на его спине демон как раз и отвечал на обращённую к нему поверх моей головы реплику Зимы. Я хотел уже обрадоваться тому, что голем жив, но глаза у того выглядели странно, словно потухшие изнутри. С печалью я отметил, что, наверное, сам голем погиб, а демон управлял им с помощью перчатки удалённого оперирования. Это такая специальная штука, позволяющая передвигать предметы и управлять энергетическими полями межей и сердец городов. В моё время эти приборы делали преимущественно в виде перчаток (и я почти уверен, что ничего принципиально не изменилось и в вашей современности).

Я пригляделся к демону. Он производил впечатление вполне здравомыслящего и в целом нормального существа. И если не брать в расчёт всё того же отвратительно исполосованного бока, выглядел он здоровым. Возможно от того, что большую часть раны скрывала прилипшая к телу промокшая одежда.

— Нет, Ювелир, — властно ответила Зима, оставаясь на месте. А я отметил, как держалась моя милая: как сложила руки, расправила плечи. Горечь чувствовалась за всем этим. Удивительного привкуса горечь, — ты не отнимешь у Меня Мои Сны.

Возможно, демон повторил бы ей информацию о том, что «здесь Тени», или объяснил бы, что такое «Тени», но это уже не требовалось — там, за его плечами, на гладкой снежной равнине, где ломался лёд, сейчас они стали видны — черные вытянутые тела, лишенные индивидуальных различий и черт лица. Они бежали к нам, ныряли в снег и выныривали, уже раздвоившись.

Каждое их движение наводило страх, и это чувство казалось мне всецело осмысленным, полным ожившей доисторической магии Хаоса. Когда ты буквально видишь тот самый страх, что над белой равниной озера дрожью хрустального воздуха и стоном снега мчится к тебе мрачной невидимой и необоримой волной, чтобы вжиться в механику твоего тела и оставить тебя совершенно беззащитным перед лицом великого древнего проклятия.

Под серыми небесами стелился, исходя от этих тёмных вытянутых фигур, какой-то жуткий, низкий утробный звук. Казалось, он взывал к самым древним моим механизмам, напоминал о Хаосе, глядящем на наш мир, Хаосе, желавшем наш мир. О том преданном нами, отвергнутом, но не побеждённом Хаосе, что словно вечный тёмный океан всеразрушения омывал берега хрупкого солнцехранимого мира, где мы, от полнолуния до полнолуния, творили несусветные глупости. И я знал, что этот звук — страшное, но очень правдивое пророчество.

Демон спешился и вынул из седельной сумки Дракона меч. Зиму насмешило это действие:

— Неужели ты думаешь, Ювелир, что не за всё Храму придётся платить? Я предала Всадницу Хаоса, отдала Машинам мою девочку. По твоему совету предала! Теперь же пусть Тени пожрут мир, который я защитила этим. Сколько лет я боялась, что придёт этот день — что мир будет платить за кровь и боль Всадницы, а теперь, когда Тени пришли, я рада. Так оставь этот меч и дай тело своё Теням!

— Я отдал Всаднице всё, что она пожелала от Меня, — ответил Ювелир спокойно и мрачно. Мне стало не по себе, а Зима рассмеялась. И хотя её смех вовсе не смутил демона, видимо, ожидавшего подобных эмоций, Ювелир укорил свою собеседницу, — что же ты смотришь, Зима, но не видишь, что потеряла?

— Я потеряла во Всаднице дочь, отдав Её Тебе не заклание! Я потеряла себя, а затем потеряла и мужа! Его я возненавидела за то, как много Ему отдала! Я потеряла в вечном танце теней свой единственный свет! А что ты потерял в этой войне, Ювелир?! Или только приобрёл ты мир, поднявшийся из руин? Или только алмазы ты получил, перековав в них во тьме ужаса уголь?!

— Тени прожирают мир, — оборвал её Ювелир, заставив интонацией умолкнуть, и уже в разлившейся совершенно случайно тишине добавил тихо и честно, — а Сны всегда выше мира.

Зима вздрогнула. Словно эти слова, для меня звучащие как случайное их сочетание, поразили её, словно обезоружили, и я разглядел, как сильно сжались её пальцы в сцепленных руках. Какую-то секунду она не могла отвечать, и именно в это мгновение одна из Теней, сделав невозможной быстроты рывок, появилась совсем рядом с демонессой.

Я понял в этот момент, что смерть Зимы для Теней важнее смерти Ювелира, который, мгновенно появившись за спиной длинной вытянутой фигуры (если можно считать, что у неё вообще есть спина), пронзил её клинком, поразив в единственную светлую часть, и Тень растаяла с устрашающим хохотом, так и оставшемся звучать у меня в ушах.

— Сны — выше мира, белая госпожа. Они состоят не из черного вещества, они сакральны. А Тени пожирают именно черное вещество, и, если они здесь, если размножаются, это значит только одно — это место больше не то, ради чего вы отдали Храм под мою руку.

— Ты не смеешь так говорить, — сухо и тихо бросила вызов демонесса, подавшись вперёд — никто не знает, что во Мне! Сейчас ты думаешь, что имеешь власть надо мной, но и я считала, что покорила и сломила тебя, изгнав из Храма, заперев в миру, чтобы ты сошел с ума и умер там, но ты жив.

— Ненадолго. Тьма в моей крови, и моя рана больше не заживёт. Уходите отсюда, возвращайтесь в Храм к вашему супругу. Пока Всадник Хаоса не вернулся и не взял своё.

— Всё, что я совершала во зло, и всё, за что стыжусь, я делала, алкая лишь одобрения Часовщика этим. Я хотела всей власти мира для того, чтобы отдать её Ему даром и успокоиться у Его ног.

— Так станьте выше Него теперь! Время для вашей власти пришло сейчас: меня больше нет. Вы можете и должны прийти в Храм единственной его госпожой и, получив всю власть этого мира. Согласитесь на всё, что Он желает для Вас. Примите наруч от Него и правьте Храмом. Такова машина жизни.

— И я уже вне её, Ювелир.

— Здесь должно взойти солнце, — надавил демон, но Зима больше не смотрела на него, отвернувшись, она нашла меня взглядом и посмотрела прямо в мои глаза:

— Ты искал меня много лет и вот, найдя, ты принёс Тьму в мои Сны.

Укорила.

— Но я же это не специально! — оправдался я, как мог. Я хотел подняться на лапы, хотел подойти, но понял, что у меня больше нет на это сил, — я ведь не знал, что отравлю эти земли неизвестными существами, превращающими всё подряд в свои копии.

— Ты украл мои Сны…

— Я не…

— Ты заплатишь, и весь мир заплатит за то, что Я сделала во имя Твоё, ожидая Твоего возвращения. Всему миру, — лицо Зимы исказила такая не идущая ей гримаса жестокого отвращения, — отольется с лихвой горечь Всадницы Хаоса.

Со страдальческим, прерываемым отчаянным стуком зубов, стоном понял я, что она опять говорит не со мной. Просто нашла точку в пространстве, чтобы сосредоточить взгляд, а черный кот на белом фоне — вот ведь точно, что надо! И мне, конечно, хотелось бы, чтобы она продолжала на меня смотреть, но в то же время я не собирался этим довольствоваться. Так мы с ней никуда не продвинемся, и у меня не будет ни научного прогресса, ни личной жизни.

Подумав это, я от озноба, кажется, прокусил себе язык. Оставаться на месте становилось опасным и я, с последней крохой надежды оценив взглядом здание и утвердившись в том, что ликровых заводей на нём действительно нет, еле-еле дополз до тела Дракона и коснулся его ликрового клапана своим.

Я предпринял этим ужасный, но необходимый шаг, каким его описывают в бульварных романах — в ликровых венах голема наверняка содержались те самые дорогущие присадки против затвердения ликры, и этот ликрообмен мог спасти мне жизнь.

Да, Дракон мог стать моим другом, но он умер, и теперь я должен выбирать: сохранить уважение к его смерти или к своей жизни. Признав себя отвратительным существом, я выбрал второе.

— Прости, старина…

«Тебе жить надоело? Куда ты сбежал?!» — донеслось через ликровую связь до моих ушей.

С ужасом вздыбив шерсть и заорав, я отпрянул. Посмотрел округлившимися глазами на недвижимое тело голема. Но дальше бояться оказалось слишком холодно, и я снова соединил наши клапаны.

«Я думал, ты подох!», — произнёс я по ликре, чувствуя, как вливается в меня сила драконьих присадок.

«Я на диагностике».

«Я твой призрак видел! Ты вообще понимаешь, что чуть до смерти меня не напугал!»

«Я на диагностике».

«Так выбирайся с неё — ты видишь, что происходит!? У моей любимой женщины драма, а я ней не участвую!», — выпалил подбадриваемый чужой ликрой я.

«Из-за иглы я на принудительной диагностике, — донёс наконец до меня информацию Дракон. Я поднял глаза наверх, увидев иглу, совсем недавно использованную демоном, чтобы обездвижить Дракона. Нужно вытащить, — карабкайся на место всадника, дотянись до неё, а потом — закрепись и останься. Там есть клапаны и средства фиксации».

От ликры Дракона мне действительно стало лучше. И потому, выдохнув и перетерпев приступ нежной заботы о себе, я нашел силы начать забираться на голема. Ледяной металл показался мне холоднее снега, вода, стекшая по его шкуре, превратилась в наледь. К счастью, та крошилась в узорчатой скани, что, правда, оказалось небольшим подспорьем, поскольку когти у меня всё равно соскальзывали.

Однако всё же следовало признать: я нуждался в точке обзора, месте для анализа ситуации. И ещё так Дракон смог бы меня нормально защищать, когда я вытащу иглу.

— Мир умрёт в полнолунье.

Я позорнейше съехал вниз. Оглянулся за Зиму. Она стояла, закрыв руками лицо в каком-то отстранённом, почти ритуальном жесте. Вокруг неё буквально кипел бой из нескольких немного поддергивающихся и не вполне четких, но двигавшихся синхронно Ювелиров и пяти или шести Теней. Они, издевательски хохоча, умирали от точно наносимых демоном в единственное светлое пятно их тел уколов. Но оставшиеся тут же создавали себе замены, а снег, лёд и линия берега под ними изменялись, словно кто-то выкапывал землю вглубь. Я как-то вяленько осознал, что если Ювелир споткнётся в любом из тех пяти мест, куда он последовательно и очень быстро перемещался, создавая занятный и крайне полезный эффект одновременного присутствия, то и мне, и Зиме придёт крышка, смерть, забвение и срок уплаты по всем долгам.

— Когда придёт время, — продолжала говорить Зима, чью тонкую мстительность за чью-то чужую обиду я готов был полностью принять и разделить, но понять не мог из-за недостатка данных, — и Машинам Творения нужно будет делать шаг вперёд, я уже не приду в Храм и не буду смотреть на шаг мира. И тогда умрёт Часовщик, и никто больше не благословит Машины.

Я снова рванул наверх («рванул» с поправкой на замерзающую ликру, на ходящие ходуном от дрожи лапы, прикушенный язык и прочие прелести). Я рванул вверх, как только мог и… взобрался на спину Дракона.

Впереди, там, где раньше лежало озеро, теперь бурлило тёмное море. Не вода, но какая-то жуткая субстанция, словно намагниченная черная жидкость, откуда возникали и быстро втягивались назад острые холмы, похожие порой больше на иглы, а иногда — на настоящие горы в миниатюре. Вот почему вокруг Зимы находилось так мало Теней — остальные превращали мир в… это!

— Если Холодного Дома не станет… — крикнул Зиме Ювелир, не закончив. Она поняла его.

А я, выпучив глаза от усердия и ужаса, устроил поудобнее попу, растопырил когти, чтобы не свалиться опять мордой вниз в снег, и дотянулся до иглы. Та оказалась тоже узорчатой — словно бы у неё внутри выточена ещё одна, и так несколько раз. Такая красивая вещь… ужасно дорогая как пить дать. Уж всяко дороже моей шкуры.

Когда я зацепил иглу когтем и попытался вытащить, она сначала поддалась и пошла хорошо, а потом, само собой, застряла, и, сломавшись при первом же усилии с моей стороны, раскрошилась прямо в механизмах Дракона, заклинив, наверное, всё, что могла.

Меня ударило в спину потоком холодного ветра, как в тот день, когда я впервые увидел Зиму, и я, скосив из неудобной позы глаза, посмотрел на свою возлюбленную.

Она повернулась ко мне спиной, и дверь в это странное здание начала раскрываться, а там, позади, на черном невозможном озере раздался не хохот, нет — страшный хор, кричавший проклятия на древнем, какой только древней может быть ненависть, языке и я нехотя, понимая уже, что увижу там, всё равно опять отполз назад, на спину Дракона и посмотрел в ту сторону.

Конечно, там сияло солнце. Солнце, которого ждал похожий на Дракона призрак, озарило это место, и золотая полоса сияния начала скользить, расширяясь, по направлению к нам. Серый полог небес сверху порвался ровно, словно его разрезали ножом, и льющийся вниз с сапфировых небес свет, уничтожал эти Тени.

Терминатор набегал на черные тела, и за солнцем приходила холодная вода, поднимающаяся туда, где раньше стоял уничтоженный теперь Тенями лёд, а по воде к нам, следуя точно за солнечным светом, кто-то шел.

«Это — Часовщик, — утвердительной интонацией спросил я Дракона, — я раньше никогда его не видел, но сейчас я уверен точно, что он — Часовщик!»

«Да, верно. Если Зима снова увидит его, то всё, что случилось сейчас — однажды повторится снова. Таково её Предназначение».

«Велико время Зимы, ибо всё вернётся — эта пословица о её Предназначении. Зима каким-то образом нашла способ прервать поток событий, заставлявших её возвращаться к мужу, и именно поэтому стала затворницей — чтобы ничего не повторялось».

«Да. И именно поэтому она уходит в Холодный дом, возможно, до конца времён, кот».

Уходит.

Вдохновлённый, я резко повернул голову, навострив уши.

Зима, закрыв ладонями глаза, удалялась в открывающиеся настежь ворота. Там я увидел механический алтарь старомодного типа, а на нём — чьё-то тело. Полностью механическое тело. А что если её возлюбленный — дракон-оборотень, чьей механической ипостасью был мужчина? И вот — она уходит к нему.

— Уходит. Значит, там она останется одна. Всё, спасибо, дальше я сам!

Я спрыгнул с голема и устремился к своей судьбе, высоко задрав хвост.

Меня пригвоздило механической лапой к земле, снова макнув в набежавшую в яму ледяную воду и защитив от Тени, чьи когти прошли в считанных миллиметрах над моей головой. Я принялся яростно отбиваться от великого Дракона:

— Отпусти! Ты сломаешь мне жизнь! Я имею право искать своё счастье!

А затем я на своей шкуре узнал, что такое шоковое затвердевание ликры.


Глава 3.
Я, снова Храм и новые демонессы

Свет виден очень нечетко, и вместе с тем кажется несбыточно-красивым. Это оттого, что он, неяркий, рассеянный, пробивается сквозь водную гладь оттуда, с поверхности. Холодная ледяная толщ воды давит. Лёгкие разрывает от недостатка кислорода, от желания вдохнуть разлитую в чистой воде надежду на спасение и, захлебнувшись, уйти на дно, превратившись в ещё один осколок вечного льда. Тёмное дно, такое глубокое, что его можно не бояться, такое глубокое, что кажется, будто его вовсе нет. Какие-то мягкие тенистые лучи, обнимающие тело, струятся из этих глубин. Они так не похожи на пробивающийся сверху белый искристый ореол, обещающий жизнь, обещающий глоток свежего воздуха, но похожи на нечто иное — на сумеречный, полный боли и истины свет, где не так и важно, жив ты или мёртв, ведь он сам — извилистая дорога страдания, что приятна и сладка, поскольку имеет цель. Эта дорога лишений и мрака — парадоксальный свет, ведущий к моей собственной душе. Хотя всё устроено так, что души у меня нет, и, пока стоит мир, она и не может появиться. Взгляд кота. С поверхности смотрит на меня черный кот.

Я проснулся. Хотел свернуться калачиком и доспать, но кто-то неподалёку бубнил и мне мешал. Я поворочался, перевернувшись с затёкшего бока, и поджал неудобно вытянутую во сне лапу. Устранив это препятствие, собрался с силами и, преодолев зябкий окутывающий неуют окружающей обстановки, решил взять себя в руки и постараться снова уснуть. Меня грубо заставили вернуть уставшую от неподвижности лапу в прежнее положение.

«Лежи и не двигайся, — обратился ко мне через ликру Дракон, — не беспокойся ни о чём — мы в Храме, здесь безопасно и тепло, — призадумавшись на долю секунды, он добавил, — и для твоего удобства я держу открытыми двери».

Я приоткрыл один глаз, взглянув между пальцами драконьей лапы, которой он меня накрывал, на знакомые мне врата Чертога Хранителя.

«Закрой немедленно, устроил сквозняк! Издеваешься надо мной».

Когда тяжелые створки начали смыкаться, голем недовольно утробно заворчал. Врата задержались, для того чтобы кого-то пропустить, и я заметил, переместившись поудобнее, как в Чертог, широко шагая, входит миниатюрная блондинка примерно моего возраста. Забранные на затылок два высоких хвостика позвякивали при каждом шаге. Она улыбнулась кому-то впереди себя, и некая странность в мимике этой улыбки приковала моё внимание:

— Звал, Большой? — чуть наклонив голову набок, она перевела взгляд куда-то правее и поздоровалась ещё раз. — Привет, великий господин!

Я, совершив кучу ненужных движений, поменял местами в пространстве нос и хвост, посмотрев затем между двумя другими пальцами голема. Там, на алтаре сидел, перевязывая сам себя, Ювелир, и рядом с ним (на расстоянии, исключающем всякую возможность помощи брату) стоял Часовщик. На свежей повязке Ювелира, обхватывавшей большую часть его торса, уже проступили четырьмя параллельными линиями розоватые следы. Может, это от крови, а может — от обеззараживающего состава. Во всяком случае, понятно, что там у него, по крайней мере, четыре здоровенных пореза.

Поскольку больше ничего интересного вокруг себя я не нашел, то мысленно стал заполнять главу своей будущей книги про должное обращение к демонам. Часовщик, насколько мне известно, самый первый в иерархии, значит, «великий господин» — это он. А к Ювелиру она обратилась «Большой». Почему? Пока непонятно. «Привет» могло быть как фамильярной современной, так и высокопарной древней формой обращения, но судя по всему остальному скорее первое, чем второе. И суммируя всё, я пришел к блестящему однозначному выводу, что эта девушка — одного круга с теми, с кем здоровалась. Значит, она вторая виденная мной в жизни демонесса.

— Здравствуй, Лири, — тихо произнёс Ювелир, накинув свежую рубашку, — я звал по праву договора тебя.

«Какого договора?» — спросил я, приподнявшись на лапы, и пристроившись ликровым клапаном в основании шеи к одному из выходов в лапе Дракона, чтобы установить ликровую связь. Поза оказалась более чем неудобной.

«Брачного».

Ого! Я опять сменил угол обзора, перевернувшись.

— Ну, говори, — улыбнулась девушка демону. Она, подмигнула Дракону, но, собравшись с тем поздороваться, изменилась в лице, — какая пакость! Кто посмел тыкать в него этим и откуда это взялось?!

Забыв обо всём остальном, она, поддавшись внезапному порыву, направилась к голему. Сочтя, что сейчас поступит реакция с другой стороны, я совершил обратный манёвр, снова заняв своё прежнее, удобное для наблюдений за первыми из нерождённых, место. Однако Ювелир сосредоточился на том, чтобы привести себя в порядок, а Часовщик следил за демонессой внимательно, но безмолвно. Дракон же зачем-то смахнул в сторону мой хвост. Возмущённо я его вернул, и тот как раз попал демонессе под тяжелый сапог.

— Ты только посмотри на эту карту! Вопросы и ответы расположены неверно, сам сплав давно не подходит под внутренние механизмы бедняги! — произнесла демонесса прямо над моей, подавлявшей поток искренней экспрессии, головой, — карты вопросов и ответов для Дракона запрещены давным-давно, и…

— Ты можешь определить, когда она сделана? — тихо, мягко, как будто карамель в чужой чай добавляя, поинтересовался у неё Часовщик.

Его собеседница, видимо, ответила знаками, которые я попытался, но из такого положения не смог разглядеть. Демон же явно не ожидал полученного им ответа:

— А кем? — быстро, как-то колко уточнил он и, получив ещё один удивительный для себя, а для меня — невидимый, ответ, обратился к своему брату. — Ты знаешь, кто её применил?

— Нет, мой господин, — честно, без всякого удивления в голосе ответил тот.

А я — знал! И я собрался им сообщить об этом, но, Дракон прижал меня к полу, заткнув ногтем рот. Судя по быстроте его движения, демонесса иглу вынула, сняв голема с пресловутой «диагностики». Сделала она это очень не вовремя — лучше бы Дракон нормально защищал меня в Снах Зимы, а сейчас не мешал бы заниматься делами.

— Эта старая карта вопросов и ответов повредила Дракона, — разочаровано произнесла демонесса, продолжая рассуждать о расстроившей её игле, — но я за пару часов починю.

— Нет, Лири, — напомнил о себе Ювелир, закончив на этом с перевязкой, — ты уничтожишь Сны Зимы. — Он ещё какое-то время смотрел на собеседницу, а затем, возможно отвечая, а может быть, подводя итог собственным сомнениям, заключил, — на этом всё.

— И вы благословляете это, великий господин? — уточнила каким-то странным, полным внимания, почти вдохновенным шепотом демонесса.

— Нет, не благословляю, — ответил ей Часовщик, — и отлучаю Ювелира от Храма за то, что он дал тебе этот приказ, и более того — за то, что он дал Теням коснуться своего тела, приведя затем Тьму в Храм.

«Изгоняют из Храма его создателя? — переспросил для ясности я Дракона. — Если он так здорово влип, то что будет с тобой? Переплавят?»

«Ювелир ничего не сказал о том, что я сделал для него, — ответил Дракон, — он соврал Часовщику, и Храм подтвердил его слова».

«Нужно думать, вы очень дружите, раз так вступаетесь друг за друга», — пробормотал я, думая, как бы мне так устроиться поудобнее, чтобы одновременно следить за всем происходящим вокруг. К счастью, для моего удобства и свободы бедного хвоста Оружейница подошла ближе к братьям-демонам, уперев кулаки в талию.

— Если я взорву эти озёра, начнётся война Зимы против Большого, — сказала она, приподняв подбородок, и бубенчики в заколках коротко звякнули. Демонесса обратилась к Ювелиру, — кто-то из вас умрёт.

«Мы не дружим, — ответил мне быстро и довольно раздраженно Дракон, — Ювелир пытается привязать меня к себе неискупимым долгом — он однажды спас мою жизнь, последовав за мной в сам Хаос, вырвав от Лабиринта, но заплатил за моё спасение жизнью моего единственного друга. И с тех пор я не могу выкупить у Ювелира свою совесть, чтобы получить, наконец, право ненавидеть его свободно и потребовать его крови за кровь Хозяина Стальных Крон. Ты дал мне шанс искупить своё спасение, но не прошло и часа, как взамен старого долга возник новый, требующий такой же оплаты».

Услышав такое, я как-то невольно отстранился и поднял голову вверх, желая посмотреть Дракону в глаза, но вместо этого упёрся взглядом в холодную скань его лапы. Сказать, что мне стало неуютно мало — я действительно не знал, как реагировать на его слова и, в отличие от Зимы Дракон не имел на мой пиетет никакой привилегии.

— Я не смогу выжить в любом случае, — сообщил как раз в этот момент своей супруге Ювелир, стремительно, судя по тону, терявший интерес к беседе, — в моей крови Тьма, регенеративные силы исчерпаны. К счастью, я слишком слаб, чтобы пережить проникновение Тьмы в моё сознание снова, и умру от её попытки сделать это через сутки или двое от лихорадки.

— Ювелира ранила Тень, пока он работал с душой в миру, — поспешил объяснить Часовщик, — он оказался заражен, но по какой-то причине сформировавшаяся в его теле Тень покинула его в воде Снов Зимы. И принялась за терраформирование мира для интеграции в Лабиринт.

— Так это зараженная земля, как и Черная Цитадель раньше? Сияющий металл применялся там и доказал свою эффективность против Теней, — влилась в обсуждение Оружейница, а я, откинув голову назад и оттянув уголок губ чуть ли не до боли, начал освобождаться от пальца Дракона, всё ещё мешавшего мне нормально дышать и говорить. Освободив рот, я начал выбираться из-под голема, на всякий случай не разрывая нашей ликровой связи, чтобы дольше находиться в его поле чувственного восприятия (потому как в таком случае он будет меньше за мной следить).

— С первой войны Теней прошло слишком много времени, — подал голос Ювелир, — я считаю, что напавшая на меня Тень молода.

— Вернулась Всадница Хаоса? — не то заинтересовалась, не то обрадовалась демонесса, и я, начав просачиваться наружу, попытался обдумать, что об этой Всаднице Хаоса знаю я: во-первых, разные демоны употребляли это имя с разной родовой принадлежностью: Зима и Оружейница говорили об этом существе в женском роде, но Ювелир, однажды тоже употребив это слово так же, как и они, второй раз сказал о Всаднике. Интересно, это какой-то признак особенности этой Всадницы или Ювелир просто оговорился?

— Отец молчит об этом. Мы все знаем, что Всадник может прийти только со стороны Хаоса, и знаем, что оттуда не приходил никто, — ответил Часовщик, а я, выгнувшись и осторожно подтягивая себя когтями, отметил что да, я правильно подметил: у одних он Всадник, у других Всадница, и я не понимаю почему. Может, их двое?

— Поэтому ты теперь свободна, Лири, — сказал Ювелир, и этим явно заканчивал разговор, — ты больше не огонь за стеклом фонаря. Ты — пожар.

«Стой, — прижал меня к полу Дракон, и я, недовольно развернувшись, наконец, смог взглянуть ему в глаза, чего даже при самом тесном ликровом контакте очень сильно не хватает в любом разговоре, — ты не понимаешь, какой опасности подвергаешь себя!»

— Раз я пожар, — жестоко оскалилась Оружейница. Её длинные клыки так странно сочетались с нежным личиком, которому шла жестокость, — то не будет Войны Теней. Так как получив свободу, Я докажу миру его красоту! Я стану не от мира и не от Храма, но от грядущего Снами Моими бытия.

— Ты не сольёшься со своими Снами, — осадил её Ювелир, впрочем, настолько буднично и даже как-то скучно, что я, отвлекшись от Дракона, попытался сделать себе мысленную пометку — разобраться с тем, что такое эти «Сны», — для этого мало всей имеющейся в Башне энергии. Нужно что-то большее на порядок.

— Если так, значит, я справлюсь без них, и огнём оденется мир, а за огнём — вечным саваном пепельной зимы, — сказав это, Оружейница улыбнулась легко и приятно, а затем обратилась к супругу, — хочешь, я провожу тебя на вокзал?

— Не трать время, — сухо посоветовал ей Ювелир, и она в тот же момент исчезла из Чертога, не потрудившись попрощаться с великими демонами. Сам же Ювелир не проявил такой непочтительности и отправился к выходу из Чертога пешком, предварительно отдав брату знаки прощания.

А я, взглянув на Дракона зло, выгнулся ещё больше, чтобы выбраться наружу.

«Оставайся где есть, иначе я не смогу тебя защитить. Я верну тебя назад, ты ничего не должен этому Храму».

«Я должен изучать его демонов. Это — суть моей жизни!», — яростно парировал я и начал царапаться, замерев, когда рядом со мной остановился окликнутый Часовщиком Ювелир:

— Брат, однажды ты проник внутрь Лабиринта. Скажи, что видел ты там?

— Там свет Сотворителя тает золотой сладостью на губах и на глазах — нежная пелена от завершенного творения, — ответил Ювелир, опять подобрав эмоционально окрашенные слова, но выбрав для них совершенно нейтральную интонацию. Я же упирался когтями в старавшегося достучаться до меня Дракона:

«Ты злишься на меня из-за моих слов, — виновато сказал он, — но ты не знаешь всех обстоятельств».

«Причём здесь обстоятельства или вообще события?»

— Ты знаешь о нападении на себя больше, чем мне сказал. Есть то, что ты скрыл, — укорил тем временем Часовщик своего брата, и тот не спорил:

— Да, мой господин. Теперь воля Предназначения лежит между нами. Своим разумом всецело повинуясь Вам, я вижу перед собой поставленные Отцом преграды. И сквозь я переступить не в силах.

«Притом, что именно обстоятельства вынудили меня поступать так, как я поступаю. Пусть я связан долгом перед своим создателем, перед Храмом и перед Ювелиром, но это не отменяет моих собственных устремлений и привязанностей», — указал мне Дракон, но я ответил ему как думал:

«Нас определяют не события, а то, что мы позволяем им с нами сделать!»

— Я скорблю о тебе, — тихо и очень искренне произнёс Часовщик, пытаясь, не хуже чем Дракон сейчас ко мне, воззвать к Ювелиру, и в отличие от Дракона ему это удалось (я даже навострил уши, прервав своё ожесточённое сопротивление):

— Тогда от чего вы надо мной не сжалились? — без всякой обиды — спокойно и как-то даже жестоко поинтересовался Ювелир. — Никогда я не подводил Вас, и во славу Вашу я воздвиг Храм, багрянцем, и золотом я одел его своды, лазурью и тёмным нефритом устлал пороги его. Я даром Храму принёс каждую печаль черной и белой земли, и их я вложил в Машины Творения, что вы благословляете на шаг мира вперёд в часы полной Луны.

— Всё так, мой великий брат. И всё же я отказал тебе, поскольку воля Предназначения теперь лежит между нами, и если Я не дарую тебе лёгкую и быструю…

— Достойную, — поправил его Ювелир, всё-таки проявив какую-то толику эгоизма.

— … смерть. Я хочу, чтобы ты одел наруч, ограничив своими руками и регенерацию.

— Она выдохлась и без того. Ограничив её ещё, я останусь без возможности сопротивляться Тьме.

— Да, но, возможно, ты станешь восприимчив к обычным медикаментам, что сейчас бесполезны для тебя. Это может дать тебе шанс.

— Подобные эксперименты показали отрицательный результат, — отметил Ювелир вежливо, — Одев наруч, я собственными руками лишу себя возможности мгновенно перемещаться, сделавшись вашим пленником.

— Ты нужен мне до последнего вздоха, и все силы, всю кровь и пот, что есть в Тебе, я выжму на алтари Храма и мира, чьими именами я проклял Тебя и от чьих благ я Тебя отлучил.

«Вот, значит, — повернул я голову к Дракону и прямо взглянул ему в глаза, — в кого ты такой?»

«Ювелир — чудовище!» — оправдался, как мог, Дракон.

«Он чудовище, а ты-то кто?» — оттолкнул я его и этим высвободился окончательно. Он больше не задержал меня не потому, что не мог, а оттого, что не посмел.

— Что ж, так будет, — заключил довольно двусмысленно, с моей точки зрения, Ювелир, утратив интерес ко всей беседе, и отдал в той же своей будничной безразличной манере знак принятия, — я приму любую судьбу и ни в чём не скажу против Вас.

Я пятился от Дракона назад, всё глядя на него. В глазах голема я видел сожаление и глубокое раскаянье в своей откровенности. Но видел также и усталость, накопившуюся в его сердце от бесконечного внутреннего спора, где он, оппонируя самому себе, бесконечно себя обвинял. Я понял, что он надеялся, что в реальности тот, с кем он поделится, наконец, своей тайной, будет мягок к нему, но я его не пожалел.

Шорох заставил меня отвернуться от голема, вновь посмотрев на демонов. К мужчинам подошла сама красота, воплощенная в ступающее по бренной земле тело женщины. Красота как она есть! Высокая мастерица образов с золотыми волосами и глазами яркими, светло-карими, цвета низких звёзд. Она носила белое платье простого кроя, тонко подчеркивавшее её фигуру. Прелестница поднесла Часовщику алый ларец с золотой каллиграфической росписью. Демон его открыл, и я попытался рассмотреть, что внутри, но, даже встав на задние лапы, не справился с этим, пока он не извлёк содержимое. Моим глазам предстал наруч с обильной инкрустацией. Волшебные самоцветы? Чарующие переливы россыпи обращённых в драгоценные камни душ, вырванных из самой груди их владельцев.

— Мой господин, — наклонил Ювелир голову, отдавая знак почтения точеными движениями, въевшимися, наверное, за все долгие лета мира от самого сотворения в мышцы так, что позавидовала бы любая колея. Он взял один из двух наручей, предложенных ему Часовщиком и защёлкнул на левом запястье, — во славу Вашу я по своей воле ограничиваю свою возможность перемещения в пространстве и отказываюсь от регенерации, чтобы я мог умереть, когда Вы скажете мне.

— Мой брат, — улыбнулся Часовщик, и вооруженные до зубов воины с механическими крыльями, бесшумно появившиеся пока я разглядывал женщину, приблизились к Ювелиру со спины. Это Крылатый Легион, не иначе — красавцы, никогда не видел такой ладной внешней родной механики.

— Мой господин, — улыбнулась сдержанно и тепло, наклонив прекрасную голову, принесшая наручи женщикна, но Ювелир оставил эту реплику без внимания.

«А ведь не имела бы она права на ответ — не стала бы открывать рта», — подумал я сам себе.

Развернувшись, Ювелир ушел, больше не задержавшись ни на секунду. В какое-то мгновение он поравнялся со мной, но не заметил черного кота в тени огромного голема. Я хотел зацепить взглядом его мимику, заметить, больно ли ему от того, как брат и Храм с ним обошлись, стоило ему потерять для них ценность, но оказалось зря: лицо демона ровным счётом ничего не выражало.

— Что ты думаешь? — спросил Часовщик у женщины, стоявшей рядом с ним. Очнувшись, я снова посмотрел на неё, залюбовавшись. Мне нравилась линия её талии, подчеркнутая простой одеждой, и нравился правильный овал лица.

— Если первая атака Всадницы Хаоса на Храм провалилась, то я не вижу причин для дальнейших опасений. Разрешите мне увидеть её, и тогда она, преисполнившись страстью ко мне, полюбит этот мир и, успокоившись в счастье у Ваших ног и в моих объятиях, будет верно служить Храму, — ответила тихо его собеседница. Но поскольку Часовщик не отреагировал на эти слова, дала ещё одну оценку, — вы слишком великодушно оставили Ювелиру жизнь, когда он сам просил смерти.

— О, Кода, ты девочка, играющая в куклы у самого края мира, — тепло и ясно, завораживающе и угрожающе, угрожающе на самой границе восприятия, подсознания, произнёс Часовщик, касаясь пальцами губ прекрасной, как вешний рассвет, своей собеседницы, — скажи, что будет, если убить демона, не умиравшего от сотворения мира ни разу?

— Я не знаю, — шепнула она, очевидно, страшась наказания. Я видел, как напряглись мышцы её шеи, словно застывая в недвижности, в каком-то ложном притягательном смирении, выученной покорности.

— Я разрешу тебе поехать с моим братом, — улыбнулся Часовщик, тем временем явно испытывая красавицу. — Догнать и разделить его судьбу. Если ты хочешь.

Кода, как назвал её демон, улыбнулась тепло:

— Зачем мне умирающий старый демон, когда я могу подчинить нового своей воле полностью, когда Тьма в крови Ювелира сделает своё дело?

Часовщик коснулся её лица, поправляя продолжением движения ей волосы у виска. Я прямо шкурой чувствовал исходящую от него, сочащуюся в каждом извлечённом им звуке, шелковую и мягкую опасность:

— Может, это нужно тебе, чтобы подчинить своей воле Храм, моя госпожа?

— Не смейте трогать её! — громко произнёс я, не стерпев такой наглости, и, перекинувшись механоидом, обратился прямо к обернувшемуся на этот звук демону. — Вы просто мерзкий, и всех вокруг себя стараетесь сделать мерзкими, но главное — вы смеете грязно лгать о своей любви к Зиме! Это невыносимо отвратительно! Да если ты кого-то любишь, ты никогда не позволишь причинить ему вред! Весь мир можно перевернуть, лишь бы не допустить, чтобы твоя любимая плакала! Вы властелин мира и Храма, так почему не сохранить для Зимы её домен?! Как можно допустить его разрушение?!

Задав этот вопрос и не услышав на него немедленного ответа, я, выпрямившись и почувствовав, что сбросил пар, вложил руки в карманы и тут вспомнил, что у меня нет карманов, потому что у меня нет штанов.

— А почему… — спросила Кода, разглядывая меня, — он весь черный?

— Мелания — это не болезнь, а особенность, — сразу расставил я все ударения, — черная кожа, черные волосы, черные глаза. Я — черный кот!

— Это последний образец одного из проектов Ювелира, по искусственной культивации Даров определённого свойства, если я не ошибаюсь, — мягко улыбнулся Часовщик, — на этом примере мы видим, почему проект закрыт — генетические ошибки начинаются раньше, чем врождённые таланты. И всё же… насколько я вижу, молодому господину не отказали в щедрых авансах: личные карты по его ликровой сигнатуре двоятся — есть поддельная, а данное при рождении открытое назначение так и не отозвано. То, что ты видишь перед собой, часть моего долгого диалога с братом.

— Разговора с Ювелиром о счастье мастеров?

— Да. Элегии об этом, — перестав улыбаться и задержав на мне взгляд, демон отрезал, — его следует отправить в огонь.

С демонами вообще, конечно, очень интересно говорить, но я неожиданно вспомнил, что у меня есть и другие дела. Например, пожить подольше.

Обернувшись котом, я дернул, куда глядели глаза, со страха ещё пару раз перекинувшись на полу в обе стороны и, пробуксовывая на выложенном гладкой мозаикой полу то когтями, то пятками, я умчался насколько быстро, насколько только смог, низко прижав хвост и топоча, как целая толпа самоходных ларьков с пивом. Вот! Вот зачем в нормальном доме двери нужно держать открытыми! Я уже обругал себя всеми словами за то, что попросил Дракона закрыть, чтоб не дуло, но, к счастью, створки ещё только смыкались после ухода Ювелира, и я успел просочиться.

Я быстро свернул в ближайший коридор и продолжил выжимать из себя всё, что мог, непередаваемо радуясь тому, что не замерзаю, но несколько тревожась, что сварюсь изнутри (так будет, если у меня отнимут назначение — ликра в венах просто вскипит), и да… теперь за мной точно гнался страшный демон (лично или с помощью наёмного персонала).

Мне следовало бежать из Храма. К счастью, я точно знал по крайней мере об одном поезде, в ближайшее время отбывавшем в мир. Тем более что я находил интересным его главного пассажира.

Довольно распространённым среди обывателей мифом является мысль, что у животных более острые, чем у механоидов, чувства: зрение и особенно нюх, но это вовсе не правда. На самом деле, обоняем мы почти так же, а видим хуже — цветов меньше, всё более тускло, но это обычно, а сейчас благодаря благословенной силе стресса я казался себе практически всесильным. От неуёмной жажды жизни я мог учуять и услышать практически всё.

И потому аромат крови не иначе как путеводной нитью пролёг для меня в пустых коридорах Храма. Он вёл меня не слишком извилистым путём, указав всего несколько поворотов. Путаясь в собственных лапах, я справился с ними и очень скоро выбежал на залитую солнцем платформу.

Оказавшись там, я аж присел от резкой смены обстановки — таким естественными стали мне казаться высокие галереи Храма и таким нарочито-бесполезным не содержащее никаких архитектурных изысков небо над головой. Дело чуть-чуть поправляли стеклянные навесы, протянутые над платформой, словно следы от вялой приливной волны на песке.

На перроне оказалось чисто и совершенно пустынно (раньше я вообще не представлял, что могут существовать на черной земле пустые вокзалы).

Впереди я увидел демона. Он как раз в наручниках и ошейнике совершенно спокойно входил в вагон в сопровождении нескольких механоидов в форме военных медиков. Стражники Крылатого легиона запечатали дверь, и поезд двинулся.

Выцветшие на бесконечных просторах пустошей грузовые вагоны неспешно стали набирать ход, думая разогнаться только после того, как минуют платформу. Я бросился вслед, выжимая из механических своих кошачьих лап, гораздо больше сил, чем в них вообще имелось. Поравнявшись с хвостом состава, я прыгнул, вытянувшись красиво, подобно струне, и… повис в воздухе, схваченный за шкирку.

Поезд ушел. Безнадежно, навсегда покинул вашего бедного хвостатого повествователя.

Женская рука повернула меня на сто восемьдесят градусов, так, чтобы особа, лишившая меня только что чудесной возможности продолжить карьерный рост, могла как следует разглядеть меня.

— Итак, — улыбнулась мне Кода, оценивая не слишком представительную мою черную шубу, — ты демонолог?

Юлить теперь не имело смысла, и я похвастался ей:

— Да, госпожа. Я — демонолог.

— Тогда тебе лучше сейчас правильно ответить на мой вопрос. Я спрошу о самой себе, — не слишком ласково прищурилась красавица, и я весь напрягся до такой степени, до какой только можно напрячься, болтаясь над мостовой.

Вообще, я считал себя знатоком систематизации, а также интуитивного поиска ответов на вопросы, способные иных поставить в тупик. Например, скорее всего, меня попытаются подловить на том, что эта женщина задаст вопрос о себе как о демоне, хотя сама демоном не является, а значит, прежде всего, мне следовало правильно определить — демонесса ли передо мной.

Итак, общая эрудиция мне ласково подсказала, что тела механоидов состоят из механических и органических частей, а у демонов механики не бывает. У этой женщины нет видимых механических деталей, но это ни о чём не говорит, поскольку у меня тоже не видно механики — у оборотней она вся, как правило, внутри. В отличие от моих, её запястья не имели ликровых клапанов, но они тоже есть не у всех (вообще, я скажу больше — не у всех механоидов есть механика).

Нужен другой признак. Например, у демонов, как я думал всегда, нет собственных имён — их заменяют прозвища по названиям профессий, а Часовщик назвал её именем собственным — Кода, но и Ювелир до этого звал свою жену (определённо демонессу, как мы уже выяснили) по имени, что означало — имён собственных не было только у демонов-мужчин… и Зимы. Полный бардак. Я зажмурился.

Передо мной или демонесса, или не демонесса. Я не смогу сейчас этого эмпирически определить, только угадать. Но какая вообще разница — угадаю я или нет, если я в любом случае ничего не знаю о ней? Какое у неё Предназначение, если она демонесса, какое место она занимает в иерархии? Всё, что я мог знать, — она красива. Абсолютно и полностью прекрасна. Никогда не думал и думать не мог, что свернут мне шею столь изящные руки!

— Расскажи мне, черный кот, — хитро прищурилась моя потенциальная убивица, начав со слов надоевшей мне до зубовного скрежета детской считалки, — о чём я только что думала?

Я внутренне выдохнул и расслабился. Из всех возможных вопросов на черной земле она мне задала единственный, на который я без проблем мог дать ответ в любой момент и в любом состоянии:

— Моя госпожа, вы загадали, что если только Ювелир вспомнит о вас, то вы поедете с ним, и, презрев голос разума, разделите его незавидную судьбу, но он так и не обернулся.


Глава 4.
Я, Музыкальная шкатулка, Хрустальный сад, Башня-из-ветра-и-пламени и трагедия

В покоях госпожи Коды оказалось тихо и очень светло. Гостиная комната, где мы очутились, была выполнена в белых и светло-зелёных тонах и обставлена очень изящно. Внутреннее убранство здесь здорово отличалось от тех однообразных и высоких, похожих рельефными стенами на окаменевшие столпы пара коридоров, что ранее примелькались мне в Храме. К сожалению, когда бежишь, задними ногами обгоняя передние, то все архитектурные особенности, нюансы и нотки, даже если они разнообразны и выполнены в отличительной цветовой гамме, при таком незавидном способе ознакомления сливаются в одно унижающее личность архитектора «красиво». Поэтому я не смог бы сравнить личные комнаты госпожи Коды с какой-то определённой частью Храма, но мне всё равно казалось, что здесь что-то очень необычное, индивидуальное. Личное.

Демонесса села на определённом отдалении от меня, устроившись в низком кресле, и взяла в руки бумаги. В них мой намётанный на документы Центра глаз без труда узнал личную карту, сформированную по ликровой сигнатуре.

— Ювелир говорил с вами о причинах, по которым у вашей личной карты три различных редакции? — спросила она меня, и я почувствовал себя как на собеседовании. Решив переломить ход разговора, я ответил неожиданно:

— Почему Зима полюбила Часовщика?

Однако госпожа Кода на мою хитрость не попалась. Она молча кинула на меня оценивающий взгляд своих карих, словно насыщенный ароматный чай в солнечный день, глаз. Пауза затянулась, и я уже начал нервничать, думая, что должен сказать что-то ещё. Укрыв хвостом лапы (женщины очень часто соглашались на мои предложения, следовавшие после этого жеста), я уточнил свой вопрос:

— Ведь внимательному взгляду понятно, что Часовщик довольно неприятный. Я не могу понять, от чего такая женщина, как Зима, полюбила его?

— От того, что весь её мир изменился, когда она впервые его увидела. До того она спала, и вот — проснулась. До этого не осознавала смысла своего существования, и тут — весь мир обрёл для неё краски. Любовь полностью и навсегда изменила её.

«Чтобы сделать в итоге тенью», — подумал я, осознавая то, как история Зимы походит на мою собственную историю, и как остро я понимаю слова Коды. Не удержавшись, я посетовал:

— Ума не приложу, что имелось в виду под уничтожением Снов Зимы, и чем это грозит госпоже Зиме. Что с нею сделает Оружейница?

— Оружейница — госпожа-над-сияющим-металлом, то есть рудой нестабильной, опасной и даже, если верить слухам, имеющей собственную душу, — хотя госпожа Кода и отвечала на вопрос, она показалась мне разочарованной. Вполне возможно, что она хотела позволить мне говорить для того, чтобы я вывел беседу в какое-то интересное для неё русло, но я не смог и мне было жаль сознавать это, — Оружейница делает из сияющего металла взрывные сосуды огромной уничтожающей силы. На месте Черной Цитадели, где Теней видели в последний раз, теперь кратер шириной в Золотые Кроны, а глубиной — в девятую Гору.

— Где сейчас Оружейница?

— В Башне-из-ветра-и-пламени, — улыбнулась мне опять Кода, следя за реакцией. Я без труда заметил, что она анализирует меня, как каждый сотрудник Центра кадрового администрирования анализировал бы увиденного им впервые клиента.

— Мне туда нужно, в эту Башню, — сообщил я демонессе, надеясь, что она и дальше захочет изучать меня и ещё подкинет в топку важной мне информации, но ошибся.

— Если на тебе есть кровь демона, то ты туда попадёшь, не беспокойся, — закончила она эту часть диалога и напомнила мне о своём вопросе, — итак?

Я, желая порадовать госпожу Коду, невероятным усилием мысли вспомнил, что она спрашивала меня до этого, и признался:

— Я никогда ни о чём не говорил с Ювелиром, — помявшись на лапах, я решился спросить, — мне кажется, что будь у меня возможность привести себя в порядок… ладно, — сдался я, заметив её быстрый знак молчания, и больше испытывать терпение госпожи не решился. В конце концов, кто знает, в какой опасности она находится от того, что все еще не бросила меня в огонь по указанию Часовщика?

Через минуту, в комнате появился голем довольно старого, чтобы не сказать «древнего» образца. Подойдя к своей госпоже почтительно, механический служка подал ей на журнальный столик несколько довольно объёмных рукописных томов. Один из них Кода сразу открыла, словно забыв о моей усатой персоне.

Раздосадованный, я огляделся по сторонам. Вообще, мне казалось, что в Храме все круглыми сутками только и занимаются недоступными мне важными и захватывающими вещами. Едят, например. Но в здешней красоте не нашлось ни крошки съестного. Неужели и тут мне придётся сидеть на ликровых ополосках?

— Поддельная личная карта по ликровой сигнатуре, изученная Драконом, была сформирована Храмом немедленно после запроса, таким образом чтобы удовлетворить голема, — задумчиво произнесла демонесса.

— Личные карты по ликровой сигнатуре невозможно подделать, информация о клиентах Центра священна, — авторитетно заявил я, — и уж тем более карты не могут формироваться никем кроме сотрудников Центра. Храм — это что, сотрудник Центра?

— Создатель Центра и его господин, насколько мне известно, — улыбнулась Кода.

— Храм — просто хозяин всех баз данных Центра, — я терпеть не мог, когда кто-то начинал мне снисходительно рассказывать про вещи, в которых я разбирался. — Центр же — глобальная децентрализованная организация, и у него нет ни «создателя», ни уже тем более «госпо…» О-о-о, — как-то поздновато додумался я. — Храм фильтрует всю информацию, проходящую через Центр, для господина Часовщика?

— Само собой, — улыбнулась Кода. — Я вижу, что, когда Дракон запросил сведения по вашей сигнатуре, сработало отложенное задание господина Ювелира. Он оставил его, — госпожа Кода перевернула страницу, — сто шестьдесят семь лет назад.

— Мне двадцать девять лет, — сообщил я ей.

— Вам тридцать один, и вы — часть генетического проекта демона. Неудачная, но всё же венчающая многие годы усилий попытка, сделанная уже за рамками основного испытания.

— Что это значит? — не очень понял я её слова, хотя они и касались моей судьбы напрямую.

Мне, откровенно говоря, начинало казаться сейчас, что я вместе со всем Храмом пытаюсь понять, кто я такой. И это очень странно потому, я даже не знал, что этот вопрос, оказывается, дискуссионный. Мне искренне очень хотелось порадовать госпожу Коду и увидеть улыбку на её лице, но ничем толковым помочь ей я не мог.

— Это значит, — ответила демонесса не столько мне, сколько разбираясь с документами, — что исследования свернули за бесперспективностью, проект закрыли и отправили в архив, но с вашим рождением туда добавилась какая-то дополнительная информация. Эти сведения…

Из тома при этих словах выпал белый конверт, вложенный между пожелтевшими от времени страницами, рядом с вольной карандашной репродукцией «Ночи Оннавы». Я первый подоспел к нему, но, упёршись глазами в адресата, беспомощно перевёл взгляд на Коду:

— Это адресовано письмо вам.

Демонесса подняла бумагу. Я сразу понял, что она сомневается, открывать ли. Взглянув на него пристально, а затем подняв на меня глаза, Кода отложила послание в сторону, удобнее устроилась на кресле и, улыбнувшись, продолжила:

— В рамках проекта планировалось искусственное создание паранормального дара, наделяющего носителя возможностью взаимодействовать с демонами на недоступном для механоидов уровне.

— Так я… венец усилий, значит?

— Поэтому, — отдала мне Кода знак согласия, — невозможно, чтобы Ювелир никак не работал с вами и ничего вам не говорил. Невозможно, чтобы он не учил вас и не сообщал вам важной для мира и Храма информации.

Я бесхитростно улыбнулся:

— Очевидное невероятное у вас на диване.

— В вашей официальной биографии имеется пробел на десять лет. Любой механоид ушел бы на слепое назначение без занятости на такой срок. Вы не могли просуществовать столько времени без назначения по работе и не сойти с ума.

— Любой бы рехнулся, это правда. Любой, но не я. Я… просто однажды увидел Зиму, и весь мир изменился для меня в этот момент. Я оказался вне машины жизни, стал сам по себе, и поэтому выжил — у меня всё это время существовало дело моей жизни: я являлся демонологом и я работал как демонолог, просто… не слишком активно.

— Я не верю вам, — призналась Кода, и я всё никак не мог взять в толк, почему она со мной говорит как оценивающий сотрудник.

Почему… почему она не соблазняет меня, не выведывает информацию обманом и лаской? Я бы что угодно рассказал, если бы меня просто покормили… Правда, я и так выкладывал всё, что знал, но… вдруг я, расслабившись, выдал нечто неожиданное?

Видимо, прочтя мои нехитрые измышления, Кода пристально взглянула мне в глаза и уколола:

— Вы не можете работать демонологом, не зная ничего о демонах.

— У меня есть хорошее образование! — парировал я.

— По образованию вы, — Кода заглянула в бумаги, — воспитатель младших классов.

— С большим количеством дополнительных квалификаций и расширений компетенции, — указал я на свои преимущества.

Неужели я действительно так сильно разочаровывал её? Я и правда такая пустышка? То есть я вроде и знал, что да, ничего во мне нет, но ведь существовал ещё огромный пласт моей неизвестной никому, кроме Ювелира, предыстории, и в ней, как в хорошем сундуке с чердака, стоило бы покопаться. А вдруг я волшебный?

Все это время одно неприятное противное сомнение, копошившееся у меня в душе, заставляло меня задать один неприятный для меня вопрос. Прокрутив идею в голове ещё раз, я всё же от неё отказался, но остановить свой язык не успел:

— Госпожа Кода, посмотрите в карте — кто моя мать?

Сомнение раскрыло объятия, а я — внутренне сжался перед ответом, но не услышал его, потому что в комнату без каких-либо предупредительных знаков вошел среднего роста, среднего телосложения и средней бородатости мужчина, и он сходу показал, что больше среднего зол:

— Где он? — потребовал он ответа от Коды. Демонесса выпрямила спину, а я, чтобы продемонстрировать, как внимателен, прыгнул на журнальный столик прямо поверх бумаг и навострил уши. — Где мой мальчик?

— Ювелир под защитой нашего великого господина, Мастер, — склонила голову, отдав знак почтения, женщина. Я ничего не склонял — коты признают авторитеты, только если видят тех в зеркале и не принимают при этом за других котов.

Мысленно я снова обратился к анализу обращений для идентификации личности. Итак — «мой мальчик» — покровительственно и фамильярно, значит тот, кто передо мной, близко знаком с Ювелиром и находится в иерархии выше него. «Мастер» без уточнения, значит, пишется с большой буквы — обращение для того, кто над всеми другими мастерами. Соединяем два вывода и получаем, что напротив меня демон, создавший солнце и спроектировавший Луну, — Конструктор. Грубо говоря, весь мир сделал он. Очень захотелось потрогать его лапой.

— Он во Следе Света? — процедил тем временем Конструктор, нависнув над Кодой и этим ясно давая понять, что ответа на этот вопрос два — тот, за который он начнёт убивать, и «да».

— Когда демон находится во Следе Света, его Предназначение не выполняется. Наш великий Господин не мог на это пойти.

— Что за чушь ты несёшь? Он истекал кровью на моих руках, так что я своими глазами видел, как он болью заработал себе право на След Света! Сейчас это может спасти ему жизнь! Кто смеет ему отказать?

Я сделал себе в голове пометку — разобраться со «следом света». Ещё нужно помнить, что там же значатся «сны», «сияющий металл»…

— Господин, — обронила Кода и я не понял: она имеет в виду Нашего Великого Господина, сиречь Часовщика, или обращается к Конструктору, — Ювелир не просил провести его во След Света. Он принял всё, что наш Великий Господин судил ему. Сейчас ваш брат зафиксирован, ему дают экспериментальные препараты, чтобы он спал. Поддерживают слабость, чтобы не навредил себе. Он в безопасности.

— Прекрати говорить со мной как с умалишенным! — рявкнул Конструктор, саданув рукой по подлокотнику кресла. Кода сжалась, а я смахнул хвостом со стола письмо. — На Ювелира не действуют никакие препараты: ни экспериментальные, ни традиционные!

— Наш великий господин считает, что невосприимчивость господина Ювелира ограничивается только средствами, сделанными руками живых и нерождённых.

— А какие ещё бывают средства?

— Пришедшие от смерти. Речь о лекарствах на основе тел существ из зараженных сияющим металлом территорий, — созналась нехотя, как в каком-то преступлении, Кода, и Конструктор, по-моему, даже побледнел от злости, и велел ей:

— Верни его назад! — а когда Кода не шелохнулась и не подняла головы, сжав зубы процедил:

— В чём дело?!

— Пространства вокруг Холодного Дома обернулись черной землёй. Туда явились Тени.

— То есть…

— Часовщик сам подставил Ювелира, чтобы поставить во главе Храма Зиму, — лучезарно закончил фразу я. — Чтобы спасти брата, вам нужно вернуть Снам Зимы их статус, в чем Кода вам с удовольствием поможет, ведь в её интересах, чтобы Зима не появлялась здесь и Коде ни с кем не пришлось бы делить ни внимание Часовщика, ни… его постель, — добавил я как-то уже не очень уверенно. Конструктор в упор на меня посмотрел и спросил:

— Это что?

— Я Китен. Единственный демонолог Храма и мира всех времён…

Когда тебя выбрасывают за порог, дорогие читатели, а ты летишь и ждёшь встречи со стенкой, очень важно правильно сгруппироваться. К счастью, у меня в этом деле накопился большой опыт.

Встав на лапы и выжидательно посмотрев на захлопнувшуюся дверь, я с грустью признал, что Конструктор мою отличную мысль не оценил. Впрочем, вполне вероятно, что он как раз признал её правоту, но позволить себе сделать это вслух не мог из-за статуса. Успокоившись на этом, я огляделся и обнаружил себя в небольшом, скорее уютном, чем красивом, коридоре, выполненном в сочетании цветного стекла и художественной ковки, этакий намёк на нежный оксюморон — неуязвимую хрупкость.

Итак, я оказался предоставлен сам себе и знал, куда мне нужно идти — сначала получить кровь демона, а затем попасть с её помощью в Башню-из-Ветра-и-Пламени, там уговорить Оружейницу отказаться от уничтожения Снов Зимы, ну и дальше — преподнести этот подарок Зиме, получив возможность поговорить с ней.

Уже устремившись по коридору в какую-то сторону, я призадумался — а не слишком ли эгоистично я поступаю? Конечно, я преподношу свою заботу о домене возлюбленной как нежность к ней, ставя во замок свода свой альтруизм, поскольку беспокоюсь вроде как не о себе, а о том неизвестном мне механоиде, кого я видел в щелочку меж дверей Холодного Дома.

Кто он? Что значит он для Зимы? Я не знал, но понимал интуитивно, что именно ради него пустила она в Сны Зимы солнце.

И если это ради него Зима ушла от мужа, то он — мой соперник, но… ведь я только что сформулировал сам: я хочу преподнести ей подарок, получить благодарность и возможность начать диалог. Шанс остаться наедине, а этот вид самопожертвования в обиходе обычно называют ухаживанием.

Размышляя так, я запутал сам себя и даже остановился в сомнении. Но тут меня посетила мысль, расставившая всё на свои места — что будет, если я не спасу её Сны? Если она потеряет надежду, потеряет смысл жизни? Разлюбить кого-то — это одно, а потерять навсегда — совсем другое. И неважно, почему я так поступаю. Я не могу позволить себе, чтобы Зима потеряла свой свет в окне. Это ужасно, такого не должно случаться ни с кем. Есть всего две вещи, достойные того, чтобы отдать за них жизнь, — твоя собственная мечта и мечта твоего возлюбленного.

Ну и потом, продолжил я размышлять, снова двинувшись в путь, если речь шла о любовном треугольнике из Часовщика, Зимы и того механоида, то можно достроить эту геометрическую фигуру и до чего-то более сложного. И в этом тоже у меня опыт имелся.

Итак, придя ко внутреннему консенсусу, я замедлил шаг, потому что не знал, куда мне дальше. Разумеется, я мог немедленно спросить у Храма, благо ликровых заводей здесь вокруг находилось в избытке, тем более я очень хотел есть, и ликровые ополоски из местной сети оказались бы весьма кстати, но я… с тяжелым стоном сожаления признался себе, что мне нужно скрываться.

Поэтому я потрусил вперёд, привлечённый необычным звуком, и понял, что иду на перезвон цветистой металлической листвы. Саму листву я увидел на ветвях механической рощи, когда повернул вместе с коридором, выйдя на крытый балкон над ней. Наверное, на эти чудесные деревья, созданные здесь, наверное, выполняли функцию очистки ликры или, может, владели управлением части внутренних коммуникаций Храма, выходили окна из личной комнаты госпожи Коды.

Запрыгнув на перила над каменными балясинами, я стал разглядывать блики. Латунные и медные листья пускали их на живописное мощение внутреннего дворика. Моё внимание привлекла еле различимая фигурка механической стрекозы, что летала, невообразимо быстро перебирая крыльями.

Заметив меня, голем приблизилась и обратилась, чтобы узнать предмет моего интереса. Я уже хотел сразу признаться ей в том, что глазею почём зря, потому что раньше никогда не видел механических рощ наяву, но вовремя сообразил, что могу спросить дорогу, минуя ликровую сеть Храма, уточнив, где здесь ближайший демон, и сразу же так и поступил.

— Если вы ищете внимания Хозяина Стальных Крон, то он недоступен, — возвестила мне стрекоза.

— Потому что его убил Ювелир? — спросил я, решив вроде бы как пошутить, но стрекоза отдала мне знак согласия в переложении для големов, и я бросил ещё один взгляд ей за спину, на эти самые механические деревья. Так это здесь, значит, жил когда-то единственный друг Дракона, потеряв которого голем так озлился на одного из своих господ, — а есть кто-то живой поблизости?

— Если не важна личность демона, то вы можете пойти прямо и дважды свернуть налево — там будет Музыкальная Шкатулка, и если её демон-хранитель вас также не устроит, рядом Хрустальный Сад, но если и там удача не улыбнётся вам, то к остальным демонам придётся записываться на приём в Центре, если вам не назначено лично, а к Спящим записаться нельзя.

Пока она говорила, я яростно заполнял у себя в голове страницы будущей книги про классификацию демонов. Мысленно сравнил толщину глав и грустно отметил про себя, что про обращения у меня пока больше, чем про классификацию.

Тем не менее, наше общение показалось мне продуктивным. Ободрённый, я решил, что могу у неё спросить что-нибудь ещё, например, за что убили беднягу Хозяина Стальных Крон или почему я до сих пор не встретил в Храме ни одного механоида (ведь их здесь должны ходить просто толпы), но потом решил, что могу потратить на это слишком много времени, и поспешил в указанном направлении.

Мне без труда удалось пройти прямо и два раза свернуть налево. Примечательно, что при этом ничего не обвалилось, не загорелось и не взорвалось. И вот перед собой я, как и говорила стрекоза, увидел портал с коваными вратами, чьи створки оказались не заперты, но приоткрыты едва-едва, чтож, коты — жидкость, и я пролез. Проникая в нечто, что называется «Музыкальная шкатулка», я ожидал увидеть всё, что угодно, может, даже не очень трепетное или вовсе не милое, но никак не запылённый склад какого-то хлама.

Здесь находилось буквально всё: большие предметы и маленькие, какая-то старая мебель, дверные наличники и ставни, детские игрушки, оружие, осколки стекла, нечто родом из тяжелой промышленности, судя по виду, но главным и самым большим экспонатом здешней безыскусной выставки являлась пыль. Она лежала на полках с разными предметами, самих предметах, полу, стенах. В воздухе витало столько пыли, что её впору сдавать на специальную биржу пыли. А я с детства аллергик.

Отчаянно чихая и растирая глаза, я прошелся вдоль нескольких рядов стеллажей, тщетно призывая в перерыве между судорожными вдохами здешнего Хранителя. Поскольку мне никто не ответил, я перекинулся механоидом, для того чтобы голос звучал громче, да и аллергия у меня в этой ипостаси попроще (если лицо и горло не начинают распухать, но оно распухает от другого, не пыли). Так или иначе, внимания здешнего демона к себе я так и не добился.

Оставаться дальше мне показалось опасным для здоровья, если не для жизни, и я справедливо рассудил попытать счастья в Хрустальном Саду. Возможно тамошний хозяин окажется гостеприимней и пропустит меня в башню.

Я поворачивал назад, когда очередной чих, устоять после которого на ногах оказалось задачей не тривиальной, заставил меня схватиться за стеллаж для равновесия. Сделав это, я упёрся взглядом в одну (очень пыльную, само собой), но довольно знакомую мне вещь: простой дешевый гребень для волос с цветным навершием. Такие лет пятнадцать назад старшее поколение женщин носило в волосах как заколку. Очень похожим владела моя мастерица из работного дома, госпожа Кайринн. Этот гребень она раньше часто надевала, но потом потеряла его и очень расстроилась — мы так и не нашли.

Я не то чтобы давно не вспоминал о своём детстве и работном доме (по-хорошему ведь у меня и нет других-то дельных воспоминаний о жизни), но обычно я обращался памятью к своему мастеру Айвару, постоянно перемывая в памяти наши конфликты и попытки как-то договориться о моем будущем. А вот мастерица Кайринн… о ней я вспоминал только с нежностью и в последнее время как-то слишком редко. Возможно, потому что я уверен: из Лабиринта она смотрит на меня всё с тем же мягким сочувствием в добрых глазах, как будто знает, насколько мне с собой тяжело.

Повинуясь странному желанию почувствовать себя рядом с чем-то безопасным и родным, я вспомнил в один миг свои годы в работном доме. Память, улучив секунду свободного дыхания, воскресила с моём сердце воспоминания о моей комнате, интересных разговорах с учителями на занятиях, мои скандалы с мастером Айваром, когда я в очередной раз приходил пьяный и не всегда сам. Ещё я вспомнил и то, сколько он для меня сделал, и то, как он махнул на меня рукой. Даже наш с ним не слишком радостный, хотя и вроде как приятный для меня (ведь я добился своего) уговор о том, что я не останусь в этом работном доме на должности воспитателя после выпуска и получу место в Центре… всё это пронеслось передо мной в один миг, между чихами, и я зачем-то взял гребень в руки.

Раздался вздох. Точно такой, как мастерица Кайринн вздыхала. Я положил вещь на место и снова взял. Моё движение сопроводилось ровно таким же даже по интонации вздохом. Предположив, в чём суть, я коснулся вещи рядом, какого-то стёклышка. Оно тоже издало звук, но описать его я вам с должной степенью точности не могу — это словно часть какого-то слова или крика. Звук голоса, но совсем оборванный и оттого чужеродный.

Заинтересовавшись, я протянул руку дальше, и тут услышал предупреждающее рычание. Но не от предмета, а от пыли справа от меня. Осторожно-осторожно я хотел повернуть голову вбок и успокоить эту… пыль, скорее всего, являвшуюся рассредоточенным по всей Музыкальной Шкатулке демоном, но чихнул, стукнувшись лбом о стеллаж, тот начал ходить ходуном, издавая страшнющую какофонию. В попытке осмотреться я повернулся, чихнул… результат, я думаю, каждым из моих дорогих читателей уже предвосхищен.

В следующую секунду моей жизни за мной гнался воплощённый аллерген. Вся пыль передо мной втягивалась в нечто позади, что меня преследовало, и оно всё больше и больше обретало объективированную, разъярённую форму. Когда Хранитель Музыкальной шкатулки попытался материализоваться перед моим носом, я заскреб когтями при развороте и шмыгнул под ближайший стеллаж, рассчитывая пролезть под ним. Сделав это почти машинально, я не подумал, как буду справляться с атаковавшими меня на физическом и иммунном уровнях клубами подшкафной пыли, и мне пришлой действительно нелегко.

Чихая, нервно царапая себя и вместе с тем стараясь высвободиться наружу, каждым своим движением я множил непереносимое для уха сочетание всяких таких звуков, что и какофонией-то назвать уже язык не поворачивался: мало того, что они звучали невпопад, так ещё и сами по себе являлись чем-то совершенно невозможным. Когда я выбрался с другой стороны стеллажа… кажется, всё улеглось. Конечно же, я в это не поверил. Осторожно отходя от своего укрытия, я ждал, что в любой момент пыльный демон атакует меня опять.

Когда это произошло, я испугался немыслимо. Конечно же, сразу отпрыгнул, с перепугу обернувшись механоидом и налетев всем телом на хрупкие вещи позади себя, часть из них посыпалась вниз, соскальзывая с начавшего заваливаться и цеплять собой соседние стеллажи, шкафа. И тут впереди себя я увидел источник освещения — небольшое стрельчатое, убранное узорчатой решеткой, но не застеклённое окно, явно нужное здесь для какой-никакой вентиляции.

Я бросился к нему, понимая, что такие окна не станут делать с выходом наружу — иначе будет попадать дождь и прочие малоприятные вещи. Выкладываясь полностью сейчас, как впервые, я уверил себя так же, что пролезу между элементами ковки, а если правильно примерюсь — то смогу это сделать и в прыжке. Сосредоточившись на выбранном месте, я разогнался, сохранив хладнокровие, когда господин-аллерген попытался меня напугать, появившись перед моим носом снова, и прыгнул. Пролетев сквозь демона, я выпрямился в воздухе в черную мохнатую стрелу и узнал, что окно всё-таки застеклено (и потрясающе хорошо помыто).

Тонкое и хрупкое стекло я разбил, пролетев по намеченному курсу половину пути, а дальше застрял. В решетке. Перед моими застывшими в страхе глазами предстал непередаваемой красоты хрустальный сад со всякими хрупкими и дорогими растениями из цветного стекла, поднимавшимися над черными обсидиановыми плитами.

Я даже не мог осознать что хуже — то как упасть на это опасно или то как дорого. Строго подо мной стояло дерево — изящества нереального, словно лунным светом да серебром вышитое, словом, такое хрустальное дерево, на которое лучше не падать из-под потолка механическому коту. А да, с этой стороны стены окно, где я застрял, располагалось не на уровне груди механоида среднего роста, а очень высоко — я видел перед собой весь сад.

Я яростно грёб всеми четырьмя лапами, тщась вырваться из какофоническо-пылевого Лабиринта позади себя. Вообще, головой я прекрасно понимал, что паниковать не надо, что ничего я на самом деле и не застрял, что не порежусь, и осколки в механизмах вряд ли застрянут, и, главное, что падать вниз мне совсем никак нельзя, но вот беда заключалась в том, что голова с остальным телом как-то неудачно и довольно трагически утратила всякую связь — чем яснее я понимал, что делаю неправильно, тем сильнее и быстрее делал именно это.

Снизу к дереву (ну, точнее, так близко к стене, откуда я торчал, как только возможно), подошел темноволосый бледноватый мужчина. Рукава его рубашки были закатаны до локтя, и я сразу отметил, что ликровых клапанов на запястьях нет. Демон? Демон-хранитель Хрустального Сада?

— Вы в безопасности, — сказал он мне, — если вы не ранены, то бояться нечего — скоро придёт помощь!

«Этого мне ещё не хватало», — подумал я и, сделав роковое усилие, высвободился, немедленно сорвавшись вниз. Сам полёт у меня никаких воспоминаний не оставил, и я сразу же обнаружил себя сжавшимся и дрожащим на полу. Надо мной почти так же дрожало и звенело дерево. Несколько капелек хрусталя от веточек тонко станцевало по плитам, но дерево в целом не разбилось. Демон, стоявший рядом со мной, выжидающе на него смотрел. Через мгновение дрожь в стволе и хрупких ветках стихла, демон потянулся ко мне, чтобы помочь, и нас накрыла стеклянная лавина. Мне показалось в этот момент, что вообще кончился весь мир.

Звон стоял у меня ушах — ужасный, пробирающий до всех механизмов и родных камней звон, и я сам не слыша себя уже мгновение спустя скребся когтями по огромной луже крови, что расползалась по обсидиану, затопляя собой прозрачно-белые осколки.

Меня передёрнуло, не помня себя и не разбирая дороги, я бросился бежать, но затормозил, как только опомнился. Я отдышался, утерев плечом размотавшуюся соплю.

Так.

Так, здесь — кровь демона. Огромная такая жирная лужа крови. Вообще-то, это именно то, что мне нужно, я ради этого и пришел. Не так, ох, не так следовало это получить, но я сейчас заботился не о себе, я думал о мечте Зимы. Значит, я должен действовать смело и так далее.

Мне следовало вернуться и извозиться в этой луже как следует, по уши. Я сделал шаг вперёд и… два назад. Нет. Кроме того, что это совершенно ужасно, и я вряд ли на это решусь, есть ещё одно: пока я доберусь до Башни (а она, кстати, ещё неизвестно где), кровь свернётся. Нужно… нужно что-то… я увидел отсеченную острым, как бритва, осколком кисть. Ею демон как раз и тянулся ко мне, чтобы оказать помощь в тот момент, когда дерево рухнуло. Наверное, внутри плоти кровь останется жидкой дольше и, хотя это тоже ужасно, и я вряд ли отважусь, идея сама по себе, если взять её в отрыве от сопутствующих обстоятельств, нужно признать, показалась мне здравой.

Так я уговаривал себя, пока, низко припав к полу, подползал к своей цели. Вот я уже передними лапами и брюхом в крови, вот кисть передо мной (будь это, к примеру, палец, наверное, вышло бы легче, но осматривать всё остальное тело для того, чтобы узнать, что со второй рукой, я под страхом смерти бы не стал).

Сначала я хотел зажмуриться, прежде чем хватать свой ключ к Башне, но потом подумал, что здесь всё ещё небезопасно. Поэтому поднял глаза наверх, ожидая оттуда какой-нибудь подлости, взял зубами, что собирался, стараясь не сжимать челюсти крепче необходимого, и дёрнул к выходу, прямиком угодив прямо под лапы Дракону.

Хранитель, не дав просочиться под его брюхом, поднял меня лапой за шкирку на уровень глаз:

— Мне кажется, что определённые ваши действия, господин Китен, нуждаются в дополнительных пояснениях.

Да. Пояснения во мне явно нуждались, но без всякой взаимности: я, вообще-то, много раз читал книжку про то, что случается, когда говоришь с набитым ртом.

— Вы… позволите? Мне кажется, эта… вещь принадлежит мне, — я скосил глаза направо и увидел того же самого демона, который только что погиб под рухнувшим деревом. Сначала я решил, что он собрался назад из разрезанных кусков, но обе его руки оказались на месте.

Нехотя я собрался уже разжать челюсти, но у меня не очень получилось: верхние клыки здорово застряли в плоти, а помочь себе языком и губами я брезговал и никак не мог через это переступить. Дракон извиняющимся тоном попытался если не сгладить, то хотя бы разъяснить ситуацию:

— Это кот господина Ювелира. Я уверен, что при первой возможности мастер сделает всё, чтобы загладить этот вред…

— О, не стоит, не стоит, это же моя вина, — поспешил успокоить голема демон.

— Ваша? — переспросил Дракон.

— Вммм? — переспросил я.

— Я не сделал ни одной вазы в Саду, — мягко произнёс Хранитель этого места, вынимая у меня изо рта собственную руку, — хотя знал, что если черный кот придёт и не найдёт вазы, чтобы разбить, то он разобьёт самое дорогое, что есть в Саду. Мне не стоило пренебрегать этим правилом, ведь черные коты так суеверны…

Дракон горячо заверил демона:

— Я немедленно брошу его в огонь.

— Нет! Нет! Ты не можешь так со мной поступить! Я не сделал ничего плохого! — шепеляво запротестовал я, дрожа всем телом. — Он же в полном порядке! Ювелир тоже в порядке! Дерево ещё вырастет! Я ничего не сделал!

— Видимо, этот кот не любит дезинфекцию и думает, что Башня-из-ветра-и-пламени опасна, — улыбнулся демон Дракону какой-то замкнуто-то виноватой улыбкой.

Я, почувствовав, что меня отнесут туда, куда мне надо, расслабился.

Выдохнув и осознав, что весь кровавый кошмар позади, что меня несут в Башню, а та безопасна, я смог, наконец посмотреть по-профессиональному на Хранителя Сада. Мысленно я раскрыл свою книгу, а демон, поймав мой прищур, выдавил улыбку. Я буквально чествовал, что его тяготит наше присутствие. Действуя согласно проснувшимся привычкам сотрудника Центра (я всё же долго работал как практикант) я составил краткий портрет — высокий интеллект, низкая социализация, обычно при этом сочетании бывают какие-то проблемы с речью, странно, что он, к примеру, не заикается.

— Хранитель, — тихо произнёс демон, раз уж мы всё равно пока не ушли, — я жду поставки материалов… она задерживается уже… на двадцать семь минут.

— Поскольку этот кот представляет из себя угрозу заражения, всё крыло Храма эвакуировали. От того задержки. Приношу извинения, мастер.

В этот момент, демон и голем одновременно очень настороженно подняли головы вверх.

— Что случилось? — аккуратно спросил я.

— Из-за смерти и пришествия господина Садовника пали, не выдержав нагрузки, межи Храма, — сказал как-то спокойно слишком Дракон, — теперь Храм беззащитен перед внешними угрозами.

— Бардак, — немедленно высказался я. — У вас тут дезорганизация, безобразие и бесхозяйность! Удивительно, как мир ещё в Хаос не провалился с такими специалистами своего дела!


Глава 5.
Я и неснежный снег

— Ты не рассказал мне, о чём говорили Ювелир и Часовщик, пока я спал. Они обсуждали что-то важное? — спросил я Дракона строго, как только мы покинули Хрустальный Сад.

Я всё ещё злился на него за то, что мне пришлось натерпеться страха в музыкальной шкатулке и в Хрустальном саду, и поэтому чувствовал себя в праве получить хоть какую-то компенсацию. И компенсация в виде информации меня вполне себе устраивала.

— Их разговор не содержал в себе ничего, о чём тебе обязательно следовало бы знать, кот… Ювелир сказал только, что получил рану, когда забирал душу в миру.

— Как-то неправдоподобно звучит, — высказал я свою профессиональную точку зрения, — я видел, как он ловко справлялся с Тенями при Холодном Доме — с пятерыми за раз, так что не думаю, что его могла бы застать врасплох одна единственная Тень.

Дракон вздохнул. Достаточно устало, для того чтобы я понял, что не заинтересовал его темой, но и в то же время достаточно мягко, чтобы я понял, что не раздражаю его. Голем пояснил:

— Когда Ювелир забирает душу, то сливается с ней на несколько секунд, теряя контроль над окружающим миром. В зависимости от силы самой души он может чувствовать её одну очень долго, до полуминуты, и это вполне достаточное время, для того чтобы подобраться к нему и если не убить, то смертельно ранить.

В это время он со мной на спине проходил длинную анфиладу. Двери вели нас мимо широких окон. Каждое помещение, что мы проходили насквозь, являлось холлом, ведшим сразу в несколько направлений вглубь здания. Холлы эти, выполненные в разных цветах, всё же сохраняли единый стиль, выражавшийся в обилии мозаичных орнаментов и пологих гладких сводов у невысоких, казалось бы, потолков.

— Да, я погляжу. У вас тут вокруг, куда ни плюнь, сплошная безопасность — один из ключевых демонов Храма разгуливает по миру, становясь беззащитным время от времени, и все об этом знают.

— Об этом никто не знает, кот, — поспешил возразить мне Дракон, и я с огромным удовольствием отметил, как легко он повёлся. Впрочем, возможно кто-то из его господ уже дал синий сигнал на то, чтобы вводить меня в курс дела, и я теперь могу просто спрашивать и спрашивать, наслаждаясь этим, — никто не знает, чью душу, где и когда отберёт Ювелир, кроме самого демона. Есть исключения, и они касаются тех случаев, когда он сам сомневается в собственной безопасности, но тогда вся мощь Храма готова защищать его. Об этих нескольких секундах слияния с душой-жертвой, помимо господина Часовщика, знают мастер Конструктор, госпожа Оружейница и я. И последние двое потому, что они основные защитники нашего великого господина.

— Часовщика? — недопонял я.

— Кот, — устало выдохнул Дракон, насыщая этим моё чувство самодовольства (трогательно походившее на отходняк после нервной встряски).

— Какого пола Всадник Хаоса?

Во время минутного раздумия Дракона над ответом на этот мой в меру неожиданный вопрос мы выбрались в коридор, выполненный в солнечно-желтых и красных тонах, их как нельзя лучше передавал искусственный янтарь. Этот камень я видел до того только на небольшом перстеньке одной из заезжих лекторш, она читала нам полугодичный курс натуральной философии.

— Однажды господин Часовщик показал мне портрет женщины с высокими скулами, тёмными волосами и зелёными глазами. Красивой женщины. Он сказал, что это его сестра, Всадница Хаоса, и что я могу встретить её в Лабиринте.

— Значит, всё-таки женщина, — заключил я, кажется, разобравшись с этим вопросом.

— Да, — согласился со мной Дракон и продолжил рассуждать, — но старый мир погиб в первой войне Теней. Войне против Всадника Хаоса, господина Лабиринта.

— Против мужчины, — отметил я для себя. — Значит, их двое?

— Двух демонов с одинаковым Предназначением не бывает. После смерти одного очень часто приходит новый. Иногда — точно такой же, как прошлый, а порой…

«А порой с непредсказуемыми отличиями», — подумал я, занявшись при этом главой «смерть демонов» чувствуя, что в книге появляется хоть что-то толковое. Янтарная галерея над нашими головами как раз сменилась каким-то ультрасовременным переживанием сочетания ляпис-лазури и геометрических стеклянных форм

— А есть какой-то способ узнать, что поменяется в демоне, если его убить?

— Демоны не живые существа, у них не бывает ликры, их тела её не насыщают. Так что нельзя говорить, что их можно «убить».

— А как это тогда называется? — поинтересовался я, — «Причинить смерть»?

— Я не знаю, — озадаченно отметил Дракон, и я с наслаждением понял, что до меня этим вопросом никто не задавался. — Здесь важно другое — их «смерти» имеют разные последствия. К примеру, то, что случилось с Садовником, не повлияло на мир в глобальном смысле. Но есть демоны, чья смерть — почти то же самое, что конец света.

— Например? — строго потребовал я.

— Хозяин Гор, Часовщик, — ответил навскидку Дракон. — Первый, потому что каждая новая инкарнация запускает глобальную перестройку мира вплоть до карты ветров, а второй — из-за его уникального дара благословлять Машины Творения. Без Часовщика мир просто не сделает следующий шаг вперёд, погибнет при ближайшем наступлении Хаоса.

Я осмыслил эту информацию, осмыслил ещё кое-что, перебрался Дракону на голову и спросил, установив с ним вертикально ориентированный визуальный контакт:

— Но послушай, вот Всадник Хаоса — его убили, и пришел новый, а с Хозяином Стальных Крон так не вышло. Интересно, почему?

— Мне не дано знать. Возможно, Сотворитель наказывает меня тем, что я больше его никогда не встречу. Но, боюсь, это от того, что Мастер познал все секреты механической рощи, и та может существовать без демона-хранителя, ведь деревья теперь повсюду, а в Золотых Кронах они даже заменяют ликроносную систему. Мне страшно думать, что мой дорогой друг — рудиментарный, не нужный этому миру демон. Ведь никто так, как он, не был добр ко всем и открыт в общении, никто не хотел так много счастья для мира и никто не знал такой самоотверженной заботы о живых, как он. Хозяин Стальных Крон спас этот мир от голода, когда никто из старших демонов не мог.

Купаясь разумом в девственном океане бесплатной информации, я спросил:

— Так как он умер?

— Много поколений назад, — начал Дракон, и я, предвкушая его историю, принялся разглядывать обсидиановый коридор с нежной хрустальной инкрустацией цветочных мотивов, — господин Часовщик почувствовал, что в Хаосе что-то есть. Что-то не от нашего мира, не от солнца. То, что он чувствовал, формально являлось миром, но миром чуждым нам — Лабиринтом. Следовало выяснить, что именно это такое — остатки прошлого Лабиринта, созданного ещё во времена Первой Войны Теней, или некая новая формация, наново возведённая Всадницей Хаоса, до того исчезнувшей из Храма. От этого зависело, ждать ли нам войны. Я вызвался. Добрался до Лабиринта, но войти в него у меня не хватило сил. Я упал на пороге этого странного мира, страдая от Хаоса и не будучи в силах подняться.

— Это тогда Ювелир тебя выручил? — припомнил ваш хвостатый повествователь, стыкуя в голове события.

— Да, он держал Чин Света…

— След Света?

— Нет. Чин Света — это сакральный ритуал, дающий демону именем и силой Сотворителя защиту от Хаоса и крылья из света, чтобы перемещаться там. Во время Чина демону, который его держит, даётся задание. И если демон выполнит его, то по возращении он может уйти во След Света, то есть восстановить любой причинённый ему Хаосом вред.

Я это мысленно записал и подумал, что надо будет все-таки купить хотя бы блокнотик для минимальной систематизации материла. А то в противном случае моя смерть или забывчивость могут стать невосполнимой потерей для демонологии.

— Интересно, — протянул я, прищуриваясь, — то есть ты полез в Хаос, Ювелир полез за тобой, но вы вдвоём ничего не нашли.

— Почему? — как-то обескуражено спросил Дракон.

— Потому, — ответил я, довольный его удивлением, — что ты сам сказал — если бы Ювелир добыл то, за чем шел, то у него появилось бы право на этот След Света. А Конструктор только что кричал на Коду, требуя от неё ответ, почему Ювелира в этом самом Следе Света нет. Значит, эта штука могла «вылечить» его от прикосновения Теней. Кода отговорилась очень вяло, мол, Ювелир сам не попросил, но подумай, Дракон, — если бы он имел шанс вылечиться, разве стал бы позволять выгонять себя из Храма, надевать ошейник, как на каторжника?.. Он бы просто воспользовался своим правом!

— Так значит… он шел не за мной? — как-то странно уточнил Дракон, и я произнёс снисходительно:

— Ты не центр мироздания. Подумай беспристрастно: стал бы верховный демон так рисковать из-за тебя, кто ты такой для этого? Ведь на проверку, ты не так и полезен. Вот взять сегодняшние события: я, из-за твоего недогляда, мог серьёзно пострадать, хотя мне и повезло, а если бы на моём месте оказался ребёнок?

— Кот, — тихо произнёс голем, — на входе в Шкатулку установлены локальные межи, в Сад тоже, то окно окаймлено межами с каждой стороны стекла, и пробиться не может даже боевой таран с камнями обратной изоляции.

— Но я-то смог! Значит, и…

— Нет, — отрезал голем, — с тобой что-то не так. Пока ты бегал, мы отняли твоё назначение по ликровой сигнатуре.

Я оторопел. Вознегодовал и обиделся. Мне захотелось немедленно слезть с Дракона.

— Ты… ты что, ты сделал всё, чтобы убить меня, Дракон?!

— Да, кот, — согласился он, и я от этого неожиданно успокоился, потому, что это честность, а не унижающее отведение глаз. — Ты видел, что Тени превращают черное вещество: они превращают черное вещество в первородное, а из него делают собственные копии. Если они уничтожат Храм, то и от мира ничего не останется уже через месяц. Поэтому любыми способами и средствами мы должны…

— Слушай, а что такое это «черное вещество»? — спросил я, зацепившись за фразу голема. А потом, соврав безбожно и прикрыв своё халатно-похмельное отношение к точным дисциплинам, добавил:

— Нам… плохо это преподавали в работном доме.

— В часы полнолуния, когда Хаос нападает на мир, — завёл, наверное, довольно часто рассказываемую им историю Дракон, и из его тона я понял, что он то ли часто проводит инструктажи, то ли вовсе читает лекции, — Машины Творения отбирают от Хаоса то, из чего он состоит — Тело Хаоса. При соприкосновении с Машинами Тело Хаоса превращается в Первородное вещество. Его отправляют к машине Первородного Огня, в домен Хозяина Гор, где создаётся черное вещество, то есть первооснова, всё, из чего состоит мир.

— Странно, я чувствую нелогичность классификации: почему оно называется «черное вещество», а не «тело мира», например.

— Потому что Тело Мира — это черное и белое вещество. Разница в том, что черное вещество можно изменить второй раз и больше, а белое — уже нет. Вдобавок, превратить черное в белое крайне непросто, есть специальный ритуал.

— А… что такое в таком случае «Сны»? — вернулся я мысленно к моей дорогой Зиме. — «Сны» — это белое вещество? Неизменяемое? Я слышал несколько раз, что если Тени появились во Снах, значит, Зима разлюбила того, кого хранит там, почему такая однозначность? Это жестоко, так говорить.

— Сны демона — это не черное и не белое вещество, это… нечто сакральное. Скорее, воплощённое в информации чувство демона, влияющее на внешний мир.

— И какой самый расхожий пример тут обычно приводят? — поинтересовался я.

— Солнце, — ответил мне Дракон, не раздумывая. — Солнце — это Сны Конструктора, его воплощенное желание создавать нечто такое, чего раньше не существовало, идти вперёд. Поэтому Тени не могут пожрать солнце, поэтому его свет — яд для них.

— Так значит, Сны Зимы — это её любовь, воплощенная в снегу? — тихо произнёс я. Я подумал в этот момент о снеге, об одиноком доме в искрящейся ледяной пустыне, о белой священной тишине и свете, трогательно спрятанном за толстыми стенами. Кристаллы печали танцуют в воздухе. Кристаллы печали и льда, бесконечных бесплодных поисков.

— Если Тени смогли проникнуть туда, кот, — мягко обратил моё внимание на логику мира Дракон, — значит, Зима утратила то чувство, что отнимало её домен от мира, вот и всё. Сны Зимы стали просто системой озёр, а снег — снегом. Выводы мастера Конструктора — это не жестокость, а просто механика мира.

К этому времени мы выбрались из казавшихся мне бесконечными коридоров на одну из многих и многих террас Храма, откуда открывался прекрасный вид на Башню-из-Ветра-и-Пламени. Сама она, конечно, состояла не из огня, а из светлого камня, очень красивого, но на меня, механоида, башни как вид строений почему-то никогда не любившего, особенного впечатления так бы и не произвела, если не её навершие, которое было… да… кажется, сплетено из ветра и пламени. Эта глава, это переживание каплевидного купола представляло собой какое-то нереальное, состоящее из многих перекрученных между собой огненных струй. Оно мерцало в необычной, будто бы от танца, вдохновлённой динамике и бросало наверх, в темнеющие небеса, рыжее, словно косматая грива волшебного зверя, марево.

— Дракон, что это такое? — заворожено прошептал я.

— Система отвода лишнего тепла. От Сияющего металла много его образуется, раньше там думали сделать баню, но потом решили использовать как дезинфектор для големов.

— А на нём можно жечь карамельки? — задал я следующий вопрос всё с тем же благоговейным восторженным придыханием, и Дракон сделал движение, чтобы на меня посмотреть и чуть не стряхнул с себя этим. Вообще-то, я сам не знаю, почему так спросил, наверное, от голода, но именно жженая карамель представлялась для меня в этот момент каким-то ультимативным венцом всего самого лучшего и красивого, что только может существовать на черной земле (и белой).

Ничего мне не ответив, голем расправил крылья и взлетел, что немного вернуло меня в реальность. Для меня это было первым осмысленным полётом и поначалу я не слишком-то поверил в то, что стою на существе, парящем в небе. Что под Драконом ничего нет.

Я подставил морду ветру, позволив тому потрепать себя по жидкой шерсти, а затем спохватился:

— Слушай, а как я туда попаду без крови демона?

— Кот, ты наступил в кровь Ювелира, когда находился в Чертоге. Она инфицирована Тьмой, и поэтому мы летим в дезинфектор.

— А, — протянул я как-то грустно, вспомнив, что действительно я в неё наступил, — все здесь выражаются так непонятно, просто невозможно общаться словами.

— Если ты перестанешь считать всё, что происходит, чудесным, а всех вокруг себя — мифологическими существами, живущими по логике из волшебных сказок, то тебе станет легче. Как, по-твоему, должно функционировать то, что ты себе навоображал?

— Я не знаю, Дракон, но все эти существа, считая тебя, действительно сказочные! И логика у них должна быть не-реальной, то есть она должна соотноситься с реальностью, но не так, как может подумать обыкновенное существо. Про это и есть демонология! И я исследую это и про это напишу. Мир сложный…

— Пожалуйста, помолчи, кот, — попросил меня Дракон. Но я молчать не очень хотел, уж больно момент казался хорошим: мы летели в мягкой сумеречной тьме к сияющему маяку:

— Послушай, мы ведь все здесь не такие, как обычные существа, вот я, например, мечтатель. И мир чуток к этому, он это знает! Есть же причина, по которой ты меня не убил, отняв назначение в Храм, хотя имел для этого все возможности. Это много о тебе говорит, Дракон!

— Китен, ты не слышишь меня — у тебя отняли назначение! Но ты не умер, что невозможно. С тобой что-то не так.

— Нет, со мной всё как надо! Я венец многолетней генетической программы Ювелира!

— Доказательство ошибочности одной из многих его теорий. По твоей коже это видно.

— Мелания — это не болезнь. Это особенность! Особенность! Ты понимаешь, как сейчас звучат эти слова?

— Мелания это генетическая ошибка. Ты здесь по ошибке. Моей личной ошибке.

— Не по ошибке, а по судьбе. Ты принёс меня на моё место. Я — демонолог среди демонов.

— Нет такой науки как демонология, кот! У тебя нет назначения в Храм, а у меня — нет и не было прав нарушать приказы своих великих господ. Это всё — ошибки. И их пора исправлять, — отчитал меня довольно сурово голем, но это только дополнило моё настроение:

— Ты ещё будешь мной гордиться. Вы все будете.

Мы влетели в огромное окно на верхнем этаже Башни и принесли с собой немного ветра на серебряных крыльях Дракона. Вечерний воздух всколыхнул разбросанные повсюду скатанные в трубы и сделанные на небольших листах чертежи.

Я оглянулся — здесь располагалась небольшая часть личного пространства с узкой, плохо заправленной кроватью и письменным столом, вокруг него валялась куча всяких всячин, наваленных на него и вокруг. Тем не менее, кое-что одно я заметить на нём сумел, точнее, не заметить — унюхать.

На столе стояла тарелка с парой бутербродов и вазочка со смесью кафферов, какие обычно ставят в больших учреждениях, где клиентам приходится ждать. Они нужны чтобы механоиды не так сильно скучали, похрустывая этими скорее развлекательными, чем питательными шариками из ликрового фильтрата. Мой мозг вступил в яростную схватку с желудком за право направить внимание на что-то одно — весь огромный мир демонологии или простое земное счастье.

Сбоку донёсся звук шагов, отвлёкший меня от этой дилеммы. Из большого рабочего помещения, отгороженного от личного совсем символически не доходящей до самого окна стеной, вышла Оружейница. Она, как ей и следовало по моему разумению, вытирала руки от чего-то маслянистого. Демонесса приветливо нам сказала:

— Привет!

— Добрый вечер, госпожа, моё имя Китен, и я демонолог, — поздоровался я, радуясь тому, что победил всё-таки не желудок, и спросил, — а можно мне тот бутерброд?

— Да, я слышала, что черному коту нужно что-то съесть, когда он впервые заходит в дом. Я не против суеверий, — пригласила она, звякнув при кивке бубенцами в заколках, но тут же забыла про меня, обратившись к Дракону, — в чём дело с межами?

— Умер и снова пришел Садовник, моя госпожа, я думаю, причина неполадок связана с этим, Айрув и Кенрис уже приступили к восстановительным работам. Легионы в готовности, однако никакой активности за пределами Храма нет.

— Ты держишь периметр?

— Полностью, госпожа. Пока единственные внешние угрозы для Храма — Ваш новый статус и этот кот.

Оружейница с интересом наклонила голову:

— Расскажи мне черный кот…, — пропела задумчиво она, внимательно на меня посмотрев, но причин для беспокойства не нашла и спросила прямо, — а что с котом?

— Он пересекал внутренние локальные межи Храма, в том числе и с отрицательным пропуском. Отнятие назначения по пребыванию не дало результата.

— Это не так и необычно, — благосклонного на меня посмотрев, сказала демонесса, — эксцепция по экрису, противофаза родных камней, внутреннее подназначение… объяснений много, но лучше детей Ювелира об этом спросить, они всё исправят, возможно, подточат его родные камни.

— А как ваш новый статус? — тихо, но довольно прямо спросил Дракон. Он старался не допустить в голосе угрозы, и мы все, конечно, знали об этом умолчании.

— Пока Сны Зимы не уничтожены, у меня нет нового статуса, Дракон. А обретя свободу, я отдам Ювелиру должное, но ты знаешь, что глубоких чувств я к нему никогда не испытывала. Готовься ловить мои «маленькие женские штучки», карты по ним я не дам. Но это… и весь мой интерес к Храму.

Я, пока демонесса и голем говорили, обернулся на Оружейницу, вспыхнул уже мыслью предпринять любую попытку сделать что угодно, лишь бы остановить её, но быстро понял, что сейчас моя опрометчивость может стоить моей возлюбленной домена. Я вздохнул, в грусти обернулся к еде и широко открыл рот, зажмурившись от предвкушения.

— Дракон, — подняла опять волновавшую её больше всего остального тему невысокая демонесса, — межи не могли пасть от гибели Садовника — при инкарнации быстрых на смерть молодых демонов энергии выделяется мало, а в этот раз межи просто вынесло с опор. Они среагировали так, будто умер первый из нерождённых, не меньше. Тут два варианта — или кто-то разладил межи специально, или умер всё-таки… кот, так ты голоден или нет?

Я не знал. Я хотел есть до ужаса, до капризной злости и слёз, но не мог заставить себя откусить хотя бы немного и так и перемещался по периметру тарелки с открытым ртом, заходя то с одного края бутерброда, то с другого, и всё — отягчающее моё нелепое положение — безрезультатно.

— Кот, — позвал меня Дракон, — еду, что уже попалась ей на глаза, нельзя съесть. Это часто бывает с демонами: молодыми или древними, если они знали когда-то голод.

— Психологический эффект? — уточнил я, пытаясь утешиться наукой.

— Назови так, если хочешь, но чем культурнее этот мир, тем реже я насыщаюсь, — отдала знак неопределённости Оружейница, разглядывая при этом Храм с каким-то профессионально-отстраненным прищуром.

— Это очень интересно, Лири, а что вы любите есть? — подхватил я тему разговора.

— Спинной мозг умерших мучительно механоидов, — отстранённо ответила мне она. Заколочки в светлых хвостиках тоненько звякнули, — тебе больше не следует меня называть Лири — это домашняя кличка, её может использовать только мой муж. Скажи-ка мне лучше…

— Зачем я пришел? Хотел спросить вас о вашем браке, — соврал я на ходу, алчно раскрыв свою мысленную книгу. Если Оружейница не выполнила перед Ювелиром свой долг по его защите, то всё, что я мог узнать об их отношениях, имело значение, — как вы себя чувствуете замужем?

— У меня так и нет замечаний, Большой всегда во всём точен, — ответила она с той готовностью, на которую я и рассчитывал.

Безразличие к судьбе Ювелира и одновременно тень хорошего отношения к нему для меня как для сотрудника Центра однозначно говорили о высокодоговорном браке — это такой особенный сложный договор, когда какие-то личные вещи — секс со всем комплексом отношений или ведение общего быта — покупались за деньги или контруслуги. Такое «ничего личного» встречалось обычно среди высших кругов общества, я в наших Котлах никогда воочию его не видал, но сейчас попал в точку.

Я понимал, что Дракон скоро потеряет терпение, но в то же время брачные отношения Оружейницы сейчас имели значение для интересов Зимы. Имея опыт сотрудника Центра, я вполне мог нащупать в них что-то, что задевало бы Оружейницу, а через это выговорить Зиме отсрочку или вовсе спасти её Сны.

Рисковать я не мог, и потому следующий вопрос задал аккуратно, рассудив так: Ювелир, учитывая то, насколько он опытен и харизматичен, вряд ли выступал в этих брачных отношениях покупателем, а вот молодая красивая, но замкнутая демонесса, знавшая голод и имевшая, что продавать — вполне могла. Значит, это она его купила. Значит, корень всех этих сложных отношений лежал в её чувствах к нему. Поэтому я спросил:

— Какой была ваша свадьба? — и промазал — Оружейница, не поняв смысла моих слов, оглянулась в поисках подсказки на Дракона. Тот, одарив меня неприветливым взглядом, пояснил ей:

— У механоидов есть обычай находиться во время регистрации брака в одном и том же помещении. Иногда они надевают нарядные костюмы и отмечают этот день как праздник.

— Я не имела дел в Цветных Крышах, — она снова обернулась на Храм, думая о чём-то своём, очень техническом. Как и по Садовнику, по ней легко читалось, что она ведёт себя социально с трудом. Впрочем, применимы ли к демонам стандарты классификации социального взаимодействия для механоидов?..

— А как вы познакомились? — попытался исправиться, уже понимая, что крупно просчитался в самом главном — это он её купил, а не она его или, что вообще бывает крайне и крайне редко, они действительно заключили взаимовыгодное соглашение. Дракон же, тем временем, снова погрузил меня к себе на спину и сообщил:

— Он не из службы контроля качества услуг Центра. Мы прибыли ради дезинфекции, и мне искренне хотелось бы разобраться с этим вопросом как можно быстрее.

— Хорошо. Я свяжусь с детьми, а вы пока поднимайтесь наверх, я вас проконтролирую. Мы не тестировали это в деле, но по документации жечься ничего не должно.

С этими словами демонесса отдала знак приглашения и, кажется, занялась своими делами. Её не оскорбило то, что я, не имея, в общем-то, на это права задавал ей личные вопросы. Кажется, потеряв нас из виду, она вовсе забыла о только что произошедшем разговоре. Как это говорится, она «не от Храма и не от мира»? Возможно, она уже становилась именно такой. Опасной для Снов Зимы.

Дракон со мной на голове (я бы сказал «во главе», но слишком для этого скромен) проследовал через просторный, во весь этаж рабочий зал Башни. Здесь моё внимание привлекла какая-то большая машина. Над ней, очевидно, сейчас работала Оружейница. Выглядела машина достаточно непонятно: ясно просматривался металлический резервуар или котёл, вокруг него надстроены механизмы, но я никогда не видел ничего подобного и потому даже примерно, даже сославшись на картинку в книжке, не мог бы определить или описать, что это.

— Это один из взрывных сосудов, способных уничтожить целый город? — предположил я.

— Да, — ответил Дракон, — в этих котлах нагревается сияющий металл, а всё остальное поддерживает его стабильность. Когда внешние механизмы-стабилизаторы выключатся, вскоре произойдёт взрыв.

— Прямо у стен Храма, — отметил я.

— Башня находится за межами, и нагрузки на случай взрыва рассчитаны, — парировал Дракон.

— Но сейчас нет межей, — сказал я, и Дракон закончил разговор:

— Есть я. Здесь.

Я смягчился, рассматривая всеуничтожающее оружие:

— Так значит, Ювелир женился на соседской девчонке?

— Это сложный брачный договор. По нему все результаты её работы принадлежат Ювелиру, а тот отдал их даром Часовщику. Поэтому Оружейница одновременно и хозяйка сияющему металлу и не имеет над ним власти.

— Договоры, Дракон, всегда можно нарушить.

— Но не брачные договоры демонов. Они — соглашения перед Сотворителем. И если ты нарушишь их — ты умрёшь. Так же, как ты умрёшь, если нарушишь каждый данный Сотворителю обет.

— Вот как. А правда, что этот сияющий металл имеет собственную душу?

Дракон, добравшись до центра комнаты и остановившись на массивной платформе магнитного лифта, коротко мне ответил:

— Да.

Лифт поднял нас обоих наверх, прямо туда, под куполообразную шапку из танцующего огня.

— А что такое «Цветные Крыши»? — спросил я, чтобы скоротать тридцать секунд подъёма.

— Город. Его когда-то построил Ювелир после того, как Зима изгнала его из Храма после первой войны Теней. Он погиб во время эпидемии красной чумы.

— Ювелир?

— Город, — вздохнул Дракон. — Ювелир — один и тот же демон с начала мира, насколько мне известно. Первый из нерождённых, как и все его братья.

— Да чушь! — легко сообщил ему я. — Это как никогда не гаснущие свечи или не останавливавшиеся часы — всем говорится, что так оно и есть, а на самом деле они уже раз по пятьдесят погасали, вставали и так далее. Так всегда — это законы мира.

— Я не буду с тобой спорить, — сказал Дракон, и на этом нам открылся вид на Храм с высоты.

Я смотрел на каменное кружево, раскинувшееся перед моими глазами. Теперь Храм, ранее не охваченный моим взором из-за колоссальных масштабов, предстал во всём мрачном великолепии. Он поражал разнообразием, начиная от кровель, куполов и минаретов, продолжая стенами, вратами и контрфорсами, выполненными из камня, металла и стекла, и заканчивая каким-то интригующим переживанием подвалов и подземных этажей, пусть скрытых от наблюдателя, но чувствовавшихся во всей архитектуре города-механизма заманчивым то ли обещанием, то ли приглашением.

Он одновременно тонул и парил во множестве мотивов и стилей, но, несмотря на всё вложенное в него разнообразие, ясно чувствовалось, что весь Храм выполнен одной рукой. Этот почерк мастера как раз и являлся той общей линией, просматривавшейся во всём городе-механизме. И именно она, на мой взгляд, являлась самой необычной его архитектурной особенностью.

— На него можно смотреть как на картинку-загадку, когда нужно среди узоров, что на первый взгляд кажутся абстрактами, выделять взглядом знакомые картинки. Знаешь, как иногда бывает на мраморе и потёртом железе, — тихо обратился к Дракону я.

— Ювелир всегда любил так делать, — отозвался Дракон. Я заметил в этом толику грусти и зацепился за неё:

— А тогда, давно, до смерти Хозяина Стальных Крон вы дружили с Ювелиром? — спросил я, уже зная ответ, ведь правда в том, что ты не станешь выписывать все кренделя с заботой о собственной чести и чувстве долга, если в самой основе нету этой мелкой крупицы симпатии, которую никак невозможно ни обойти, ни забыть. Я знал, что Дракон мне ответит.

— Нет, мы никогда не дружили, кот. Меня создали именно для этого, но даже мастер Конструктор далеко не всесилен.

— Ты говоришь загадками, Серебряный Дракон, — протянул я с высокопарной наигранностью. — А я, Черный Кот, видел твой призрак там, на озере, хотя ты совсем не умер. Поясни уже что-нибудь, а то я действительно стану суеверен. Ну, пожалуйста.

— Когда-то давно, в первые годы этого мира Ювелир испытывал дружеские чувства. Искренние. Он дружил с Черным Драконом. Дракон-механоид с телом из органики и механическими крыльями. Он обладал Даром, алмазной душой, а значит, суждённой Ювелиру. В надежде обмануть Сотворителя и саму смерть демон, взяв за основу одну из старых цитаделей Хозяина Гор, построил Холодный Дом, для того чтобы постепенно заменить там каждую органическую деталь тела своего друга на её механический протез. Однако Черный Дракон уговорил Ювелира отказаться от этого и дать ему умереть так, как должно. Однажды Предназначение демона взяло своё. Ещё бьющееся сердце Черного Дракона, вырванное из его груди, в руках демона стало самоцветом. Позже Конструктор без разрешения брата и его ведома вложил этот самоцвет в другое сердце, механическое. В моё. Меня создали как протез дружбы, но… чувства, видно, нельзя протезировать. Мы так и не стали близки, и час, когда Ювелир убил Хозяина Стальных Крон, навсегда нас развёл.

Я всё это время безотрывно смотрел на Храм, наблюдая за тем, как цветная кладка его кровли переливается в синей гамме под пульсирующим в окнах большой залы холодным айровым светом:

— А Холодный Дом? Как он стал принадлежать Зиме?

— С того момента, как дом построен, Кот, уже ничего нельзя изменить в его предназначении, и то, от чего Ювелир отказался, сделала Зима. Она, зная, что Сотворитель не дал демонам благословения стареть с любимыми, погрузила своего возлюбленного в глубокий сон, постепенно заменила каждую часть его органического тела, а затем и родной механики на протезы, создав голема, но закончить это она не смогла, не хватало главного — самоцвета-души в его сердце. Она позвала Ювелира в Холодный Дом, обещая вернуть ему Храм, если тот заберёт душу у тела, лежавшего на механическом алтаре, и вернёт её в мир самоцветом. Пусть и маломощным. Главное, чтобы он мог играть ведущую роль в сердце и этим вернуть её возлюбленного в мир живых. Но Ювелир… не увидел в механическом теле души. Тот, кого любила Зима, умер когда-то во время всех этих манипуляций и замен. И так Сны Зимы стали огромным склепом, и его, как снегом, укрывает печаль. Тогда Зима, веря в то, что каждая не отобранная Ювелиром душа проходит через иной мир, Лабиринт, и возвращается назад, умолила его создать для неё волшебные камни определённого свойства. С помощью них она могла бы увидеть душу возлюбленного, если только её теория окажется правдой. Ради того, чтобы вернуть себе власть над Храмом, Ювелир сделал это, но она…

— Так ничего и не нашла.

— Да, — согласился Дракон, — однажды я достиг Лабиринта. Там нет заблудших душ.

— А Всадница Хаоса? Она есть в Лабиринте?

— Последнее воспоминание, оставшееся у меня, — попытался вспомнить Дракон, — Ювелир говорил с кем-то о возвращении.

— С Всадницей Хаоса? О её возвращении?

— Я не помню, кот. Возможно, со мной и о нашем возвращении в Храм. Я помню, как быстро темнели его крылья, и помню, как пронзило меня понимание того, что ради них он убил кого-то, и это всё зря — мы не доберёмся назад. Я боялся узнать, кто пожертвовал своей жизнью за тускнеющие под напором Хаоса доспехи Ювелира. Но, знаешь, я не хотел умирать. Я очень боялся. И боялся я смерти, хотя мне следовало ощущать ужас золотого сияния на руках демона. То тёплое золото было тем же, что кровь.

— Но всё ведь хорошо закончилось, — осторожно вставил я, не желая, чтоб Дракон сползал в те воспоминания. Мне хотелось продолжить разговор о Зиме, — скорее всего, во всей этой истории Ювелир где-то обманул Зиму, и это как-то связано с Всадницей Хаоса и Лабиринтом, — снова отвлекшись на Храм, я попытался рассудить логически. — Вообще, он здесь, как я посмотрю, не особенно популярен: жена не любит, да и братья… Часовщик без всяких угрызений совести отправил его гнить заживо, а мастер Конструктор настолько напористо говорил с Кодой о нём, будто боялся, что кто-то может заподозрить, что Конструктор недостаточно сильно беспокоится. Неприятно это.

— Мастер Конструктор действительно сильно привязан к Ювелиру. Он готов за него отдать жизнь.

— Да, но если ты понимаешь о чём я, то… всегда есть что-то, что мы ценим больше собственной жизни.

— Для мастера Конструктора — это семья, — согласился со мной Дракон, — но его жена умерла около пятидесяти лет назад, и он всё ещё в трауре.

— Тоже из-за Ювелира? — догадался я.

— Душа Иннар сияла для Ювелира чрезвычайно ярко, — согласился Дракон, а я понял, что откуда-то знал это имя, и в то же время никогда его не слышал. Может быть, читал? Иннар… кто-то знаменитый? Из истории? Газет? Вспомнить я никак не мог.

— Демонесса?

— У демонов нет души, кот, — сообщил мне очень важную для классификации деталь голем и дальше продолжил говорить о своём создателе. — Господин Конструктор может полюбить только женщину-механоида, поэтому счастье для него как хрупкий свет свечи. Вот отчего он ценит каждый день на этой земле так, как никто другой его оценить не сможет.

— Так Ювелир убил ещё и Иннар? — я специально произнёс её имя, подумав, что так смогу вспомнить, откуда я его знаю, но ошибся.

— Кто-то говорит — демон забрал её душу и хранит это в тайне, по другой теории — Иннар совершила самоубийство из страха. Но в любом случае этот брак подарил Конструктору дочь, а нам… пора бы уже возвращаться.

После этой истории, когда я окончательно уверился в том, что буквально у каждого демона и голема Храма имелась причина желать Ювелиру всего самого худшего.

Дракон тем временем наступил лапой на массивный механизм в полу, ответственный за спуск нашей платформы вниз. Однако ничего не произошло. Дракон повторил попытку, оказавшуюся столь же безуспешной, и заключил:

— Что-то случилось. Жди здесь, — и, отвечая на мои попытки закрепиться получше, пояснил, — я смогу пройти сквозь пламя, а от тебя ничего не останется.

— Хорошо, — добродушно отстал я, и, вытащив после нескольких попыток из его шкуры застрявшие когти, спрыгнул вниз, дрожа от страха всем телом.

Дракон, расправив крылья, провёл какую-то секунду в расчёте правильного прыжка и затем в мановение века оказался там, снаружи пылающего навершия башни.

Я же остался его ждать. Конечно, я ждал очень долго, во всяком случае, согласно собственному восприятию времени. Однако время, особенно когда кроме волнений заняться нечем, течет довольно медленно. Так или иначе, как вы уже догадались, дорогие читатели, Дракон не успел вернуться раньше, чем у меня закончилось терпение, и потому я, оглянувшись, сосредоточил всё внимание на механической кнопке, ответственной за спуск платформы.

Первое, что я заметил, — она огромная, рассчитана явно не на механоида среднего веса, не герметична и даже не пыталась казаться таковой — под рифлёным металлом довольно большой зазор. Через него можно попасть вниз к внутренним механизмам. Так, как я полагал, можно проникнуть в саму шахту подъемника, пройти сквозь последний этаж, и дальше уже можно будет испытать крепость моей механики, спрыгнув с потолка основного зала Башни, или при должном везении аккуратно и безопасно спуститься.

Итак, подозревая, что внизу происходит нечто, представляющее из себя интерес для демонолога, я, не раздумывая далее, просочился под кнопку. Там, в этом мрачном и тёмном, пахнущем смазкой месте, действительно оказался путь ниже. Им я и начал следовать, после чего опускающий платформу механизм пришел в движение. Просвет ведущего вниз лаза, начал стремительно сужаться, и я дёрнул обратно наверх, но опоздал, а, опять изменив направление, я понял, что мне не выбраться. Платформа начала опускаться, грозясь неминуемо меня раздавить, но в этот момент что-то с ужасающей силой схватило меня за хвост и потащило прочь от неё. Успокоившись мгновенно, я радостно оглянулся и сказал:

— Дракон! — но это оказался не он — мой хвост захватила в зазубрину на металле шестерня и сейчас тащила как раз к тому месту, где она смыкается с другой такой же.

Точнее, я так предполагал, поскольку речь шла о чёрном хвосте в тёмном помещении и всё, что давало мне основания думать так, как я думал, — направление, куда меня, приподнимая, тащило и боль от кончика хвоста по всему хребту. Извернувшись всем телом, я нащупал хвост лапой и попытался выдернуть. У меня ничего не получилось. Отчаявшись окончательно, от ужаса осознания того, что не успеваю вырваться, я подумал перекинуться механоидом, ведь у механоидов нет хвостов, но, к счастью, вовремя понял, что это стало бы последней в моей жизни сменой ипостаси.

На мою удачу, здесь паника с её несвязными между собой движениями пошла мне на пользу, и за миг до того момента, когда зубья шестерни сомкнулись с такими же металлическими необоримыми зубьями, перемолов в порошок хвост вашего пушистого повествователя, мне удалось всё-таки дернуть достаточно сильно и вырваться. Как только это произошло, я, весь трясясь от нервного напряжения, откинул хвост как можно дальше и угодил им в какой-то другой механизм.

На этот раз я ничего не смог сделать — всё произошло слишком быстро, я только закричал от ужаса и боли. Меня утащило вниз прямо под вращающуюся деталь, которую я так и не рассмотрел, и вывесило, словно оригинального кроя флаг, под потолком рабочей комнаты Оружейницы. Вися на хвосте и вращаясь, я изгибался в попытках освободиться, растопырив от непереносимой боли лапы как попало — и тут прямо подо мной прошла Зима.

Зима. Моя Зима.

— …я отдам всё, что у меня есть, — с полной достоинства горечью произнесла моя милая в адрес работавшей со своим инфернальным устройством хозяйки Башни.

— Так что есть у тебя? — улыбнулась та в ответ всё так же дежурно-приветливо, и в этот раз от этого мне стало так страшно, что я почти забыл о боли в хвосте. — Холодный Дом, что я уничтожу?

— Камни моего ожерелья. Они дадут тебе контроль над твоими Снами, — проговорила Зима. И я действительно увидел на ней ожерелье непередаваемой красоты, но насладиться его видом не смог.

Движущаяся штука, утянувшая меня, дошла до того момента, когда она опять уходит в механизм, и я въехал наверх вслед за ней. Оказавшись опять в темноте и шуме машины, я вспомнил, что мне больно и страшно. Подгоняемый этими живительными эмоциями, я нашел, куда хвост в прямом смысле этого слова влип, когтями отодрал его вместе с липкой желтовато-коричневой смолянистой жидкостью от детали и во избежание повторения прошлой взял в зубы, о чём сразу же пожалел. Шесть оказалась измазана в отвратительной на вкус и почти наверняка токсичной слизистой штуке. Выдохнув, я снова втиснулся на тот же механизм, завершил с ним поворот и шлёпнулся вниз.

Платформа, к слову, так и не спустилась вниз, несмотря на то, что механизм вовсю работал. Задумавшись об этом, я как-то задним умом осознал, что она наоборот двигалась вверх — в огонь. Если бы я не пошел за своим любопытством, то уже бы погиб.

— …имеет ценность только моя свобода, — закончила к этому времени говорить Оружейница.

— К какой свободе ты стремишься, если знаешь, что твой возлюбленный никогда не примет тебя? Мастер Конструктор, — с горечью в голосе произнесла Зима, — никогда не примет тебя.

Оружейница на это искренне и заливисто рассмеялась, и я понял, что Зима чего-то очень важного не понимала в отношении Оружейницы и её любви. Чего-то принципиального, и это сейчас подводило Зиму, ставило под угрозу её дом. А если бы я стал демонологом раньше? Если бы я успел разобраться во всей этой ситуации? Ведя я уже начал распутывать! Мог бы я сейчас быть полезен Зиме? Дать ей важный совет?.. Помочь?

— Возьми всё, что есть, но оставь мне шанс спасти того, кого я люблю, ведь ты не такая, как твой жестокий супруг, — взмолилась Зима. Я понял, что торг провален, и у неё больше нет действенных аргументов, — ведь ты знаешь любовь, ты должна понимать меня.

Голос Зимы на этой последней фразе стал совсем тихим, стал ласковым горьким шепотом. Он тронул меня, но не произвёл на Оружейницу никакого впечатления.

Я выдохнул и оценил ситуацию. По возможности отстранённо посмотрел на Зиму, медленно приближавшуюся к сидящей на взрывной машине Оружейнице, оценил творческий беспорядок зала и наткнулся взглядом на то, что, вообще-то, следовало заметить сразу же, но обе демонессы почему-то не замечали — в комнате стоял Часовщик.

Наблюдая за происходящим молча, он пусть и не появился здесь так красочно, как я (а моё сопровождённое яростным воем боли явление осталось совершенно без внимания), но всё же стоял не таясь. Я не смог сходу понять, чего он здесь ждёт — хочет подслушать разговор или всё это…

Мои размышления прервал заливистый, звонкий смех Оружейницы, от этого смеха шерсть поднялась дыбом. Ловко спрыгнув на пол с огромного смертоносного механизма, госпожа над сияющим металлом посмотрела Зиме в глаза:

— Очень долго Ювелир сдерживал меня суррогатной заботой, вынимая печаль из-под моей кожи. Но ты убила его, и теперь некому больше защищать Холодный Дом.

— После моей смерти возьми мои камни, провозгласи своё право на моё тело, — начала быстро говорить Зима, уже больше ничего не прося, и тут я понял, что что-то случится. Что-то плохое, и это уже нельзя предотвратить, — пусть в мире станут Твои Сны, но, поставив ногу на мою грудь, ты этим поклянёшься мне защищать Мои.

Я посмотрел на беловолосую демонессу с глазами цвета высоких звёзд и ощутил всю её странную парадоксальную хрупкость, каким хрупким бывает само время, когда мы счастливы, и вдруг случайно замечаем это со стороны, а значит, осознаём, что всё это пройдёт. Я почувствовал очень ясно, так, словно бы со мной этим чувством поделились, поднимающуюся волну какой-то странной предрешенности событий.

Оружейница тоже на неё посмотрела, изменившись в лице. Я уверен, посмотрела тем же взглядом, что и я сам. Она набрала в грудь воздуха, чтобы ответить, но не успела: Часовщик сделал шаг вперёд, и Зима, рефлекторно обернувшись на этот звук или, возможно, на знакомое ощущение присутствия, увидела его. Она увидела, а значит, она увидит его опять.

— Я пришел сюда за межи Храма, для того чтобы просить Тебя снова взять его под Свою руку, — тихо произнёс демон. Зима молчала. Я знал, что она не хочет говорить, потому что если нарушит молчание сейчас, то, значит, однажды снова она обратится к нему так же — стоя прямо, глядя в глаза. Ведь велико время Зимы… но она сдалась.

— Ты отменишь приказ Ювелира, если приму? — произнесла она, потому что когда любишь кого-то, то сделаешь всё, лишь бы он жил.

— Я не могу, Зима, — ответил ей Часовщик, — машины мира пришли в движение, и я уже ничего не могу изменить.

— Тогда ты убьёшь Оружейницу для меня прежде, чем она уничтожит Холодный Дом, — рассудила Зима, — и я встану тебе одесную за это.

— Нет, — повторил Часовщик, — потому что это этот мир могут пожрать Тени, что теперь вокруг Холодного дома. Если бы Ювелир не угадал мою волю, этот приказ отдал бы я, но… — поспешил сказать он, коснувшись одежды и сняв что-то с лацкана. Похоже на черную брошь. Да, это такая же брошь, как у Зимы, но на одежде Часовщика я её раньше не замечал, хотя нужно признать, и не очень присматривался. — Я своей волей прекращаю наш брак, и ты…

Зима ничего не ответила. Она не успела ответить — принять Часовщика или отвергнуть, потому что тень, её тень, которая стелилась от здешних газовых рожков по металлическому тёмному полу… она стелилась неправильно. Я понял это только в тот момент, когда эта тень пошевелилась неестественно, и дальше — начала подниматься от пола, превращаясь в одно из тех вытянутых жестоких существ, что я видел на озере. Я почувствовал ужас, я понял, что это конец, и я закричал имя Зимы, и она, услышав, обернулась на меня.

Я перекинулся, я хотел броситься к ней, но взгляд её меня остановил — не полный ужаса или холода, не имевший ни капли презрения взгляд. Я понял абсолютно точно и абсолютно однозначно — она узнала в этот момент, как сильно я её люблю. Она почувствовала это ясно по одному только взгляду, потому что больше ничего — от начала мира и до его конца — больше ничего не мог я ей дать.

И это единственное, это полное и истинное моё чувство, мой первый и последний ей подарок, тронуло её сердце. Посмотрев в мои глаза, она вспомнила, как чисто и как сильно она сама однажды любила. Она вспомнила, кого она любила, и рассыпалось пеплом тёмным, пеплом белым рассыпалось всё, что тяготило её сердце. К горю моему — рассыпалось.

И потом… потом Тень бросилась на Часовщика, и Зима закрыла его своим телом. Глубоко вонзились в её белый стан черные страшные когти, и это заняло несколько мгновений, меньше секунды, но мгновений этих иначе не хватило бы великому демону для того, чтобы вскинуть взявшийся словно ниоткуда клинок и пронзить единственное светлое пятнышко на неестественном жутком силуэте. А дальше — страшный хохот накрыл это место крылом неизбывного страха.

Зима повернулась к Часовщику, и ноги её подогнулись, но он не принял её в объятья. Тёмная кровь, набухая на разорванной ткани, начала стремительно пропитывать серебряное платье демонессы. И когда Зима подняла глаза на демона, минутой раньше отказавшегося от неё, снег начал укрывать Храм. Он кружился крупными хлопьями, белый, он мягко падал во тьму там, за огромным окном башни. К порогу Храма пришла печаль Зимы. Пришла умирать. К порогу Храма, как к дому.

— Прими это, — тихо попросил демон, протянув руку, и появившаяся из воздуха Кода подала самоцветный наруч.

Кода, воплощенная красота, нынешняя женщина Часовщика, смотрела на Зиму очень пристально. Эта женщина не сумела ни сдержать дрожи, ни придать своим рукам плавность; не смогла врать в мелких движениях век. Кода пришла ликовать, да только собственное горе видела она сейчас в сидящей на коленях у ног Часовщика Зиме.

Зима посмотрела на наруч. Такой же, какой всего несколько часов назад одел на себя Ювелир, но она не сделала ни единого движения, чтобы его принять. Её, склонённую у своих ног в позе умоляющей, Часовщик попросил снова, как и Ювелир бы просил, как, склонившись ещё ниже неё и поцеловав подол её платья, попросил бы я сам:

— Прими и войди со мной в Храм, чтобы я мог Тебя защищать как своё сердце.

— Нет, — горько обронила Зима. Обронила так, как роняло небо на каменное кружево Храма замёрзшие слёзы свои. Кристаллы снега, с шипением исчезавшие в огненном навершии Башни.

— Я умоляю, Зима, — повторил Часовщик, — ты должна жить ради него, если не ради себя. Дай мне…

— Ты, — отрезала Зима, посмотрев сломлено на него с колен, — моя самая глубокая тьма…

Он вонзил ей клинок в глаз. Быстро, точно. Меньше секунды, и вот уже лезвие утоплено в глазницу по самую рукоять, и её тело упало.

Я кинулся к ней, но меня сбил с ног Дракон, я не почувствовал боли, во всяком случае, физической боли не почувствовал, меня душила какая-то странная мышечная память, словно я когда-то обнимал мою Зиму, и словно она опять в моих объятиях. Это жуткое чувство утраты, ещё не полностью осознанное мной, сдавило где-то в груди и…

— Не подходите к телу, — приказала Оружейница, я не слышал этого, точнее, я не помню, но восстановил со слов Дракона.

— Отдай Мне, — приказал Часовщик, и всё было в его приказе, чему нельзя противиться, чего нельзя не испугаться. Но Оружейница, поставив ногу на алмазную россыпь на груди мёртвой Зимы, оскалилась с грозным шипением, показав тонкие острые клыки. Её глаза, сияющие отблеском всеразрушения, всеуничтожения, идущего от самого Сотворителя. Демонесса возвестила:

— Не подходите к телу. Это тело теперь принадлежит Мне.

И этим началась война, которая поглотила солнце и уничтожила весь мир. Но я пропустил этот момент. Мне было тогда всё равно.


Глава 6.
Я, чужие комнаты и кошачьи дела

— Я представлял себе озеро, снег, туман и… там обязательно стоял дом. Желтый свет в окошках, дым из трубы и иногда ещё занавески на окнах. Рисовал это раз за разом, но для меня всегда самым важным казался не сам дом, а дорога к нему. Однажды меня на внутреннем тестировании попросили нарисовать дом. Я повторил всю ту же самую картинку, но, чтобы объяснить, как важен для меня путь, я нарисовал не просто кривую дорогу, а целую сеть, как русло ветвистой реки, и себя изобразил там зелёной точкой, потому что больше ничего не придумал, рисовать-то я не умею. Не на самом прямом и близком месте я себя нарисовал, но так, что каждому, кто смотрел на рисунок, стало бы ясно, что у меня ещё есть шанс добраться до этого дома, до этих окон. А мастер посмотрел на рисунок и спросил меня: «Почему ты нарисовал лист дерева?» Я не понял, посмотрел тоже и увидел — то, как я нарисовал свою дорогу к дому, больше всего походило на лист механического дерева со всеми этими прожилками, которые у них внутри. И вышло, что у порога дома с освещёнными окнами лежит огромный лист. И я на нём где-то… Слушай… А ведь в Снах Зимы тогда был наст. Точно. Ведь я по нему бежал. А наст — это когда верхний слой снега подтаивает от солнца. Солнца, понимаешь, а Зима так говорила о своих Снах, будто Солнце никак не могло раньше туда попасть. Странно, правда?

— Кот, межи Храма ещё не восстановились. Между Оружейницей и господином Часовщиком сейчас идут переговоры о власти над сияющим металлом, но их исход вовсе не предрешен, — деликатно напомнил мне Дракон о своём присутствии. — Поэтому, если ты пока не можешь вспомнить ничего нового о смерти Зимы, то мне следует вернуться к службе.

— Да, — попытался я сосредоточиться на настоящем моменте, хотя это не очень хорошо получилось, но я хоть сообразил, что собирался привести себя в порядок и последние минут двадцать сидел на кровати с ботинком в руках, — конечно. Я останусь тут.

— Поспи, — посоветовал мне голем, скорее всего, желая ограничить масштабы моей деятельности в Храме, — у тебя выдался непростой день.

— Ну да, — рассеяно согласился я, мысленно опять вернувшись в объятия тех минут, когда я видел Зиму.

Я касался каждого мгновения в своей памяти, как какой-то баснословно дорогой ткани, приятной на ощупь и одновременно обжигающей руки. Это убивало меня чувством утраты, но это же ощущение казалось единственно нормальным для меня. Я больше нигде не хотел находиться, кроме как в своей памяти.

Меня отвлекло странное, хотя и знакомое холодящее ощущение на запястье, и, заторможено переведя внимание на руку, я увидел рядом касавшуюся меня женщину с механическим лицом. Не молодую, но и не старуху — лет сто — сто десять. Одета в нечто наподобие строгой униформы для личных сотрудников, что выдавало в ней хозяйку комнат. Она между тем, уже закатав мне рукав, протирала ликровый клапан, чтобы сделать инъекцию.

Я вскочил, как ошпаренный, споткнувшись при этом о необутый ботинок:

— Что вы делаете?

— Вы согласились поспать, молодой господин, — заговорила она со мной, и тембр у неё оказался приятным, располагающим, — однако в таком состоянии…

— Вы собирались дать мне снотворное, — сообразил я и, желая как-то отговориться от необходимости сна, поскольку при ближайшем рассмотрении эта идея меня почему-то пугала, принялся вспоминать всё позитивное и конструктивное, что только что сделал.

Так что я сделал?.. Что же… что же я сделал в последние часы? Чего добился? Оделся! Я наконец-то оделся! И окрылённый этим озарением поспешил поинтересоваться у хозяйки:

— Мне идёт эта рубашка?

— Да, молодой господин, — ответила женщина, сложив руки в официальном жесте на фартуке, и я как-то сразу понял, что она мне всё и подобрала, — вы можете обращаться ко мне по имени — Элнара.

— Что со Снами Зимы? Что решила Оружейница? — задал я самый важный вопрос, заподозрив, правда, что уже его задавал, и верно — терпеливость тона моей собеседницы заставила меня смутиться.

— Пока идут переговоры, и статус госпожи Оружейницы в отношении Храма не ясен. Она вошла во все права госпожи Зимы, но последняя уже не являлась супругой нашего великого господина, а значит, госпожа Оружейница не получила власти над сияющим металлом. Однако она является единственной наследницей господина Ювелира, отдавшего власть над Храмом госпоже Зиме перед отъездом. Что же до Снов Зимы, то пока вы не увидите второго солнца на небе, то можете хранить уверенность в том, что взрывной сосуд с сияющим металлом ещё не применён.

— Ага, — глуповато согласился я, припоминая что эти ответы действительно давались мне раньше. — А кто этот крылатый стражник?

Это я спросил, указав налево на военного сотрудника, что стоял чуть поодаль от просторной кровати, покинутой мной только что.

— Телохранитель господина Ювелира. Он прибыл на службу взамен своей коллеги, погибшей при исполнении обязанностей.

— Почему она погибла? — спросил я быстро, лишь бы что-то спросить.

— Мы не знаем, но мастерица Дейрере стала единственной, кого господин допустил служить себе, и эта честь заслужена. Если господин Ювелир получил смертельную рану, значит, она мертва.

— А, ну ясно. Выходит, что вокруг него собралась целая толпа охранников, и всё равно никто не помог, — оценил я ситуацию, как мог. И, хватаясь за эту мысль, как за какую-то сигнальную верёвку, протянутую для того, чтобы меня, как погорельца из огня, вывести к реальности, принялся соображать вслух, — но… всё равно: Ювелира нет в Храме, зачем здесь стоит этот стражник?

И тут же сам понял ответ на свой вопрос — телохранитель заступит на службу в тот момент, когда Ювелир вернётся… домой?

Я огляделся: большая двуспальная кровать. Справа от неё затопили камин, и он горел весело, оставляя в комнате аромат уютного вечера. Прямо напротив изножья расположился книжный шкаф с множеством томов. На золоте корочек занятным образом отражалось пламя, и следить за ним занятие ничуть не худшее, чем просто пялиться в очаг. Как говорил Дракон, Ювелиру нравилось такое?.. Весьма безобидная привычка.

Повертев головой, я заметил, что комната в целом сделана так, чтобы создавать обитателям максимальный комфорт, но что-то меня в ней отталкивало: то ли холод, идущий от стен, то ли отсутствовавшие запахи: женские духи, следы пота на простынях, вчерашняя еда, которую по слабости характера потащили с собой в спальню… Всё то, чем полнились обычно жилые комнаты и бараки, запахи жизни. И их не витало здесь, а потому на подсознательном уровне комната, несмотря на все старания хозяйки, пугала.

Я натянул ботинки на ноги, и как только мне удалось справиться со шнурками, заметил скромно лежащие на богатом покрывале носки. Мир мой от этого стал несколько спокойней и понятней. Носки на покрывале — натюрморт редкой степени обыденности. Я решил продолжать говорить, пока снимаю с босых ног обувь:

— Я в личных комнатах господина Ювелира? А почему не в госпитале, например?

— Господин Конструктор недоволен вами и вашим поведением, молодой господин Китен, — учтиво ответила госпожа Элнара. — Он не хочет, чтобы кто-то видел вас или обращал внимание на вас до тех пор, пока у него не найдётся времени на то, чтобы работать над вами лично. Пока комнаты господина Ювелира пустуют, вам надлежит безотлучно находиться здесь.

— Ага, — уяснил я себе, упаковывая носки, обувь и конечноcти в верном порядке. Безусловно, то, что я услышал, не пришлось мне по нраву, но предъявлять претензии за это хозяйке комнаты, к тому же нежно обо мне позаботившейся, показалось мне глупым и непорядочным.

— Интересно знать, какие сны тут снятся одному из господ Храма и мира? — улыбнулся я, завязывая непринуждённую на собственный взгляд беседу, на что получил ответ:

— Господину не снятся сны, поскольку он не спит. Согласно традиции, один раз в сутки он бывает здесь ради того, чтобы провести гигиенические процедуры и переодеться.

Вот поэтому здесь и не пахнет жизнью, ведь никто не живёт. Разогнувшись, я захотел себя похвалить, но вспомнил, что натянул всю одежду на грязное тело, и чуть не выругался. Однако, поймав себя за язык, улыбнулся ещё раз, преисполнился энтузиазма и отправился в ванную комнату, затормозив на полпути и обернувшись к хозяйке:

— А если господин не спит, зачем ему тогда спальня?

— Порой он делит время с женщиной, — учтиво сообщила мне она, и с этим я удалился уже заниматься собой, но оглянулся:

— Но он же женат.

— Господин не давал клятв верности одному партнёру.

— И… это взаимно? Его жена тоже свободна, и ей не грозит немедленная смерть в случае измены?

— Нет. У госпожи может быть партнёром только её супруг.

— Ага, — сделал себе в голове я отметку и, мысленно раскрыв свою книгу на главе «браки демонов», я уже совсем почувствовал себя свободным для заботы о себе, но вместо того чтобы её оказать, подошел к госпоже Элнаре и прямо спросил у неё, — а вы не знаете, случаем, что делал господин Ювелир за три дня до ранения?

— Этого я не могу знать, — ответила хозяйка вежливо, и я догадался, что не тот вопрос задал:

— А где он находился?

Госпожа Элнара улыбнулась мне:

— Здесь.

— Нет, не здесь — Дракон сказал, что его не было в Храме.

— Господин Дракон сюда не заходил и не мог видеть господина Ювелира, — ответила госпожа Элнара учтиво, и я как-то успокоился сразу. Я опознал в её тоне и манере ведения беседы лёгкую приятную манипуляцию-игру. С её помощью хозяйка комнат заставляла меня сосредотачиваться на простых вещах и отвлекаться от травмы — мне задали задачку, и решение, как водится, содержалось в вопросе. Я выдохнул и сосредоточился.

— Видеть он его не мог, но он и не слышал. Дракон сказал, что не слышал шагов Ювелира в Храме. Они какие-то особенные?

Госпожа Элнара отдала величавый знак согласия, чем меня поощрила и добавила:

— Если господин Ювелир в Храме, то все знают об этом, потому что в ликре Храма и стенах Храма отражается его поступь. Это похоже на биение сердца.

— Так он, выходит, стоял на месте! — потом я задумался. — Он не мог стоять на месте трое суток. Без еды?

— По инструкции я должна предложить господину горячую еду не реже, чем раз в двое суток. Отвлекать господина от размышлений нельзя, и предложенную еду я поставила на оговорённом в протоколе отдалении, но он не коснулся её. Я уверена, что господин размышлял о чём-то важном.

Состроив гримасу, я попросил показать мне именно это место. Оно оказалось в паре шагов от того, где стоял непосредственно я. Итак… на что тут можно пялиться трое суток? Спальня, книжный шкаф, камин… корешки на книгах (но о них я уже упоминал), это узкое дополнительное покрывало на кровати, куда складываешь ноги, если лень снимать комнатную обувь… потолок, газовые рожки, стены без особенной обработки.

Вспомним, что ему нравилось смотреть на ничего не значащие узоры камня, угадывая в них картинки, я отметил себе, что это — вообще единственное, что мы пока что о нём выяснили.

Интересно, что бы я сейчас мог увидеть в монотонных узорах облицовочного материала? Картинку, что всегда рисовал, и серый ветер, всегда мерещащийся мне там? Интересно, как непразднично там, в этой моей картинке всё изображалось, как важен мне этот неуют, словно он один — залог того оконного света. И ведь я никогда не думал, кто может меня в этом доме ждать. Неужели же потому, что я всегда понимал, что, возможно, там никого и нет, и что… что Зима больше никогда не придёт?

А что, если она ушла навсегда, как Хозяин Стальных Крон? Что, если она оказалась рудиментарным демоном, уже давным-давно не нужным миру? Хотя она смотрела мне в глаза, значит, закон механики мира в том, чтобы она опять посмотрела, но если Сотворитель решил иначе? Механика мира мудрее и выше нас, но мы… вне машины жизни… что, если мы действительно вне машины жизни, и ничто не сможет благословить нас в ней своей четко просчитанной логикой?

А если Зима придёт, но не в этот мир, а в Лабиринт, куда так стремилась? Как мне её тогда найти? Если бы я мог только коснуться её, если бы успел, если бы оказался сильнее Дракона, то у меня появился бы шанс однажды снова заключить её в объятия. Но у меня ли? Как вообще работает её Предназначение, по какой формуле нужно описывать событие, которое должно повториться? Я готов идти за Зимой в любой мир, в любой Лабиринт, но как мне, черному коту вне машины мира, найти вход туда? Что мне теперь делать?.. А если она сменит, как Всадница Хаоса, пол?

— Молодой господин? — голос госпожи Элнары заставил меня вздрогнуть, и я улыбнулся, чтобы как-то скрасить то, что отразилось на моём лице, и сделал шаг вправо:

— Действительно располагает задуматься, — сказал я, поймав при этом уголками губ солёную капельку с щеки, решил, что уж это всяко чересчур, и определился с планами, — пойду умоюсь.

И я ушел в ванную, чувствуя себя очень глупо.

Внутри ванной комнаты оказалось довольно просторно. Хотя если точнее сказать, меня, привыкшему к тому моменту входить в подобные помещения только боком и предварительно втянув живот, размеры любой ванной, где можно свободно раскинуть руки, шокировали.

— Госпожа Элнара, — позвал я, подойдя к раковине, — а что это за штучка здесь рядом с зубной щёткой?

— Нужна, чтобы подпиливать клыки, — донеслось из комнат, — иначе механоиды при разговоре с ним чувствуют себя неуютно.

— Интересно, почему бы, — почти искренне удивился я и, гадая какой тут лимит на потребление воды, повернул кран.

Вдоль по довольно необычному, устроенному в виде металлического желоба, смесителю славная, чистая, будто перламутром подкрашенная вода устремилась в объятия раковины, выполненной в тёмном камне, чьего названия я не знал и чьи узоры решил не рассматривать, хотя капли на идеальные полированные стенки ложились красиво, будто становясь тонким дополнением естественной красоты горной породы.

Я почувствовал слабое головокружение и дурноту, сразу же списав их на голод. Моё внимание приковала к себе одна из бусин воды, отскочившая от струи и теперь медленно сползающая вниз. Она казалось какой-то неправильной, словно бы больной, при взгляде на неё я не мог отделаться от чувства неуюта, беззащитности, какие сопровождают дебют лихорадки, это чувство, когда только заболеваешь, я…

Холодные капли дождя падали с высоких грозовых туч. Они разбивались о ещё тёплую от настойчивого солнца твердь и разлетались в сиреневых сумерках несмелой россыпью самоцветов, чей удел — мгновение. Холодные, властные, полные, они скользили по её коже, стекали по шее и ниже — между грудей, скользили от ставших упругими сосков вниз, а новые — ласкали её губы, целовали её веки.

Я был дождём, я обнимал её, уставшую от зноя, я собирался в каждом углублении, я чувствовал, как трепетно её пальцы касались меня, как кожа становилась всё чувствительней, всё отзывчивей. Я целовал её волосы, запутавшись в них навек, потерявшись в этих скользящих по поверхности собравшейся воды путеводных нитях. Я скользил вместе с её пальцами там, на самой кромке белой кожи — по животу, лобку и ниже, глубже.

Она выгнулась, подобрав стыдливо ноги, в сиянии неловко поднятых брызг, блеснувших в затухающем сиянии уходящего дня, но поздно, поздно, я внутри, она почти беспомощна, так желанна и так доверчива ко мне. Каждая клеточка, каждая бесконечно малая часть её тела соприкасалась со мной, а я всё падал, падал с тёмных небес, чтобы слиться с ней воедино. Быстрее, полнее и ближе. Точнее, в абсолютном и неразделимом отныне и вовек единении с её рукой, в уголках губ и тонкой струйкой вниз — от меня она пьянела и смеялась от бесконечного, как первый робкий снег, как холодное счастье пути домой.

…Я вздрогнул. Отошел от раковины, не понимая, что со мной случилось и почему. Такое видение вполне могло стать результатом грубого вмешательства Храма в мой ликрообмен, но ведь я так ни разу и не коснулся ни единой ликровой заводи здесь. Или всё от переутомления, от отчаянья, в котором я находился, от жуткого, гнусного, мерзкого понимания того, что гибель Зимы — это даже не моя потеря, я никакого отношения не имею и не имел к этой женщине, я…

Пятясь, я вышел назад в спальню, будто в ванне жил кто-то страшный и чужой. Как голем-гом из-под кровати или из шкафа, или старичок-скрежет, он задаст тебе вопрос, и ты умрёшь, когда дашь на него третий ответ.

— Я очень рад, что ты почтил меня своим вниманием, юноша.

Вскрикнув, я обернулся на звук голоса и увидел перед собой мастера Конструктора во всей его средненькой красе. Он смотрел на меня с суровой иронией, чуть наклонив голову и вложив руки в карманы. Мне появление этого демона не понравилось. И безопасность. Ею пахли его руки, она мне не нравилась. Вернув собственной осанке какое-никакое достоинство, я вложил руки в карманы (но не «тоже» вложил, а просто вложил, потому что, вообще-то, я сам люблю так делать) и сообщил создателю мира:

— Взаимно.

— Сядь, пожалуйста, — демон указал на стул таким тоном, будто я уже раздражал его и утомил.

— Я постою, — ответил я.

— Какой следующий шаг? — перешел к делу мастер Конструктор.

Я ничего не понял:

— Что?

— Ты действуешь по алгоритму.

— Я не…

— Заткнись, — нетерпеливо оборвал меня демон, но я из принципа не замолчал и договорил о том, что не понимаю, о чём он спрашивает, прямо во время его речи, — ты, скорее всего, не понимаешь, что и зачем делаешь. Но у меня нет времени перепроверять всю математику: один мой брат сейчас ведёт переговоры с психопаткой, а другой уже допрыгался, поэтому я просто хочу знать — какой шаг следующий.

— Я ненавижу математику, — сказал я демону, выцепив из этого потока слов, несколько знакомых, а потом сообщил ему, — я демонолог.

— Да. Всё отлично, ты демонолог. Тебя сделали. Теперь будь паинькой, просто выдавай мне результаты.

Я мило улыбнулся и ничего не ответил. Я всегда так делал, когда видел, что раздражаю кого-то. Пауза затянулась, и Конструктор, вынужденно и уже довольно открыто злясь, вежливо меня похвалил:

— Ты действительно особенный мальчик.

— Я не мальчик, — ответил я и хотел уже продолжать раздражать его дальше, но поймал себя на мысли, что не знаю причины, почему мне так хочется это делать. Мне вспомнилась та капля на раковине и ощущение озноба, что она с собой несла. Подкатила тошнота к горлу.

— Мой брат, ну тот, который допрыгался, — сдержаннее прежнего, как дебилу, пояснил великий демон, — следил за тобой на генетическом уровне задолго до твоего рождения. Ты — часть проекта, не просто связанного с предрасположенностью к мастерству, — это имеет отношение к новой Войной Теней. И вот — все говорят о возвращении Всадника Хаоса, предтечи Лабиринта; Ювелира вывели из игры одним толчком, вторым — оставили Храм беззащитным, и всё, что у меня есть на руках, всё, чем мой недалёкий брат благословил меня на священную войну за мироустройство — это… какой-то дрыщ с задатками алкоголика.

— Да на себя, вообще-то, посмотрите! — закричал, сорвавшись как-то неожиданно для самого себя, я, но в справедливости обвинения не сомневался, поскольку алкоголик уже как-нибудь да разглядит другого алкоголика. — Пусть я нигде не работал десять лет и занимался в основном тем, что пил взаймы, отдавая долг сексом, но это ваша вина! Лично ваша! Вы и ваш братец создали меня таким, какой я есть, и вышвырнули из Храма, оставив без поддержки и понимания, какое у меня в жизни место! Вы, может, знаете, что такое чувствовать себя вне машины жизни, понимать, что у тебя есть назначение, но в полотне Центра о нём никто ничего не слыхивал?! У демонов всегда есть место для Предназначения даже для такого тупого, как в Музыкальной Шкатулке, а у меня — ничего нет! Да все вокруг разговаривают при мне как будто я пустое место!

— У меня нет, — очень терпеливо повторил мне создатель мира, — на это времени.

— Мне совершенно плевать на ваше время! Это именно из-за вас я должен жить, зная, что я сын мерзавца и органической кошки!

— Откуда ты знаешь, кто твоя мать? — тихо спросил меня демон, и я, сам себя испугавшись, хотел уже пробормотать, что, наверное, подглядел это в своей личной карте, когда ту смотрела госпожа Кода, но Конструктор опередил. — Этого ни в одной твоей личной карте нет.

Я собирался что-то ответить, но осёкся. Меня обожгли чувства прозрения и мерзости.

Действительно — как и у многих оборотней, меня мучил определённого рода страх перед знанием о том, кто мои родители, поскольку это могли оказаться органические звери. Как сотрудника Центра меня учили опознавать этот страх в собственных воспитанниках и учили справляться с ним.

Обычно родители-оборотни заботились о двойном кулоне для своих детей — сделанном в виде украшения на шею официальном документе Центра, в котором указаны диджительные и литеральные имена родителей. Но даже самый простой двойной кулон — дорогая штука, позволить его могли не все, к тому же, родители далеко не всегда именно заботились о своих отпрысках, так что психологически о детях-оборотнях (как и вообще о детях) заботился именно Центр.

Как правило, оборотни всегда живут с другим оборотнем-погодкой в поле зрения. Это может быть воспитанник того же работного дома или один из тех, с кем пересекаешься на спортивных секциях или в библиотеке… Как правило, они начинают если не дружить, то общаться с пятого на десятое. В какой-то момент выпивают вместе и идут платить информационную пошлину в Центр, и так узнают, кто их родители.

Маленькая уловка Центра — если родители одного из оборотней не в полной мере живые существа, то и пара оборотней окажется не слишком тесно связана. Ведь после того, как один из них узнаёт, что именно привело к его зачатию, то вряд ли захочет смотреть на второго. Если оба родителя обоих оборотней — нормальные живые мужчина и женщина из механики и плоти, то степень близости ваших подопечных может быть любой, это вообще не важно. А вот если оба они несут в себе печать этой страшной пустоты в душе, то нужно очень постараться, они должны стать лучшими друзьями. Они должны стоять друг за друга стеной, и главное — никогда не становиться любовниками. Потому что эта печаль из тех, что отлично лечит дружба, а любовь делает невыносимой.

Так вот, что касается меня, у меня тоже имелся такой друг, паренёк весьма экзальтированный, ещё хуже в этом плане, чем я. Мы учились вместе, жили в одном работном доме, характерами как-то не сошлись, и… в общем, он умер лет в двенадцать, и я так как-то и не собрался заняться своим происхождением.

Иными словами, я не знал, кто моя мать. И никак не мог случайно узнать. И в то же время я знал. Прямо сейчас, стоя напротив Конструктора, я знал это точно, неопровержимо и совершенно спокойно, как знал, какой у меня цвет волос. Вы же не можете сказать или вспомнить, как узнали, какой у вас цвет волос вне зависимости от того, нравится он вам или не нравится.

Так вот, мне не нравилось, что моя мать — органическая кошка, но я совершенно точно это знал и не знал, откуда знаю. Возможно, дело в Конструкторе. В том, как пахнут его руки, — еле различимый аромат очень тревожил меня и, глядя на его ладони и пальцы, я что-то вспоминал. Я не мог описать этого запаха или с чем-то его сравнить, но знал, чем пахло — солёной водой и безопасностью.

— Скажи, какая у тебя паранормальная особенность, — спокойно произнёс Конструктор, — скажи, ради чего мой брат заставил меня однажды спасти твою жизнь, отказав в этом многим другим существам, более достойным.

— У меня нет никакой особенности, — прошептал я, отступив на шаг и попытавшись спрятать глаза, потому что мне хотелось больше места для себя, больше воздуха. Захотелось сесть, но найти глазами стул я не смог, и это заставило меня собраться, а за собранностью пришла злость, — вы не имели права создавать меня и бросать наедине с моими стремлениями одного!

— Мы все — рождённые и нерождённые — созданы и все не такими, какими хотели бы. Демоны неизменны и не могут выбирать свой путь, а ты имел на это время, юноша, и что я вижу? Ты сляпал себя из каких-то нелепых обид и теперь этот сопливый комок сожалений пытаешься впихнуть мне как нечто, что я должен довести до ума? Как мою ответственность? — Конструктор посмотрел на меня и, наверное, ожидал увидеть в ответном взгляде что-то вроде раскаянья, смирения или ещё какой-то чуши в этом ключе. Я и правда его проявлял — я истово, сверхвозможно смирялся и делал всё, чтобы не дать волю кулакам. Демон заключил:

— Мне жаль потраченного времени и жизней, которых я не спас, гоняясь по подвалам за этой органической кошкой, пытавшейся спрятать своих котят от поднимающейся воды.

Я дал в морду.

Сказать, что прилетевшая мне ответка оказалась неслабой, значит, сильно приуменьшить качество постановки удара мастера Конструктора.

На какое-то время я забыл о своих обидах, о горе и даже о потере Зимы, поскольку всё, что я мог делать, это валяться на полу, беспомощно перебирая ногами, в какой-то глупой надежде уменьшить этим боль в печени. Я ни о чём не думал и даже воздух не мог глотать, может, даже на какое-то время потерял сознание, а когда проморгал слёзы и начал немножечко соображать, то разглядел у себя над головой органическую серую полосатую кошку, явно из дворовых. Она смотрела на меня с кровати, поставив лапы на изножье:

— Мне кажется, что сейчас хорошее время для сделки, живой, — мягко сообщила она, и я, уронив из уголка глаз горячую каплю, прошептал со всем жаром озарения, пронзающего грудь:

— Мама!..

— Головой ударился? — осведомилась она, и я действительно как-то в этот момент одумался. Застонал, собрал себя в кучу и сел. — Тебе лет тридцать, твоя мама давно уже в Лабиринте, сколько бы она ни прожила.

— Да, да, — согласился я, соображая, как бы теперь встать и перебраться на кровать, чтобы полежать спокойно. Мне сейчас не помешал бы сон и после, конечно, горячая еда.

— Слушай, сделка такая — я покажу тебе, как выбраться отсюда и добраться до Святилища.

— Мне туда не надо.

— Надо, поскольку Часовщик не смог договориться с Оружейницей, и та претендует на Храм. Её притязания очень сильны, поскольку она наследует обоим хозяевам Храма — и Зиме, и Ювелиру. Так что единственный его выход не допустить Оружейницу к Последнему Порогу — это призвать новую инкарнацию Зимы. И пока ритуал ещё не завершен, тебе очень нужно попасть в Святилище, ведь Зима влюбится в первого мужчину, представшего перед ней, и через него осознает себя. Ты же, наверное, этого хочешь.

— О, Сотворитель, что ты несёшь, умертвие? — простонал я, тяжело дыша и думая, как бы встать на ноги, не особенно сильно себя этим травмировав. — Откуда ты знаешь всё то, что говоришь?

— Подслушала, разумеется, и сделала выводы. Я на редкость внимательна и не менее предприимчива. Я дам тебе шанс добиться своей женщины, но плату нужно будет внести прямо сейчас.

— Какую? — спросил я и прежде, чем она ответила, взлетел на ноги, вовсе забыв о своей бедной печени. — Вон! Иди вон отсюда, прочь с глаз моих, пока я не свернул тебе шею! Ты — не-живущая дрянь, и причинение тебе смерти — не убийство!

— Да. И, тем не менее, я готова к сделке, — промурлыкала она с соблазняющей интонацией.

— Я не буду спать с тобой, я не буду давать тебе даже маленького шанса родить механоидов, я никогда не опущусь до того, чтобы мои дети узнали о себе то же самое, что о себе знаю я!

— А кто же говорил, что ради любви нужно делать всё на свете, всё, что только можно, м? — кошка завершила фразу мягким мурчанием и обвила лапы полосатым хвостом. — Кто говорил, что сделает ради своей любви что угодно? Так вот — это я, и мне угодно преодолеть пропасть между умертвиями и живыми и дать моим детям то, чего лишена сама: долголетие, саморазвитие, шанс стать чем-то большим.

— Но может не получиться, котята могут родиться ещё дальше от оборотней, а это ведь будут и мои дети тоже — существа, не способные говорить, не имеющие разума, одни только инстинкты. Я не пойду на это!

— Меня, — легла на кровать кошка, — зовут Шестерёнка.

Спорить дальше я с ней не стал и просто ушел из спальни. Решил осмотреться. В конце концов, может, я мог выбраться и сам.

Итак, (я старательно не думал никакой мысли из тех, что настоятельно просились в голову), кроме спальни и ванной комнат здесь имелось ещё две — гостиная, где велись деловые, судя по аскетичности обстановки, беседы с глазу на глаз, и кабинет, войти куда я не смог, поскольку он оказался прокурен полностью до металлических балок на потолке, а я довольно чувствительный к табаку аллергик.

Вообще, это помещение произвело на меня довольно смешанное впечатление: во-первых, будь я демоном, я, наверное, создал бы себе уютные условия для работы, а здесь в узкой комнате не находилось ничего, кроме рабочего стола, книг и оставшихся после господина замурованными в табачном аромате обрывков мыслей. Зато книг полно — они лежали стопками на полу чуть ли не в стол высотой, теснились в шкафах, оккупировавших все стены… сам рабочий стол, не в пример Оружейнице, был аккуратно прибран, но этот порядок в моих глазах лишь множил творящуюся вокруг дезорганизацию.

Я снова вернулся в спальню. Вообще, личное пространство этих комната меня озадачило — огромные помещения, где могло бы проживать сорок или даже пятьдесят механоидов, не имели ни единого окна, что в моём родном городе мог уже себе позволить каждый, даже самый занюханный барак.

И книги тут странные. Чудно в них не только то, что они размещались на полу, но и способ их печати: все с однотипными обложками, различающимися только именами авторов и произведений, все с одинаковым шрифтом и большими полями. На этих полях поначеркано множество карандашных отметок — все датированы, все снабжены краткой личной подписью, очевидно, принадлежавшей Ювелиру. Я заочно недолюбливал тех, кто позволяет себе писать в книгах. И по совокупности всего — табак, эта привычка черкать, спальня без запахов — Ювелир оставил у меня личное, очень негативное впечатление на всех уровнях, за счёт которых только мог потенциально меня к себе расположить.

Нужно ли вам говорить, дорогие читатели, что во время этой произведённой экспромтом самому себе экскурсии я не нашел выхода? Видимо, господин Конструктор решил оставить меня здесь узником наедине с собственными деструктивными мыслями.

Раздосадованный, я вернулся в спальню и молча прошел мимо кошки, которая лежала там же, где я и оставил её.

Я встал напротив неё и принялся смотреть, куда она пойдёт (ведь она же попала сюда как-то, значит, и уйти должна тем же путём), но она продолжала стационарно находиться в пространстве, имея в этом деле определённый успех. Так мы провели какое-то время, потом я чихнул, почувствовал, что утомился стоять, и сел на тот самый стул, куда меня приглашал господин Конструктор. Стул этот оказался, нужно сказать, знатным орудием пыток — через пару минут у меня затекло всё, что только могло, считая и ранее неизвестные мне мышцы, а мой нос начала атаковать аллергия на шерсть животных.

Да, я знаю, что я тоже кот. На себя у меня, к счастью, пока ещё аллергия не началась.

Подошла госпожа Элнара, принесла мне таблетку и поставила для меня еду. Она уселась с другого конца комнаты и стала смотреть на меня. Это показалось мне очень трогательным — она решила предложить мне еду, как демону: просто оставить в сторонке и позволить закончить дело чудному аромату, поднимавшемуся от наваристой каши. Я без труда учуял мясо. Безуспешно поборолся с собой секунд пять-десять, а потом подумал, что не случится ничего плохого, если я возьму тарелку и поем, глядя на Шестерёнку. Та всё равно делала вид, что дремлет, уютно свернувшись калачиком.

В этот момент Храм задрожал — стены, пол, потолок. Буквально как трясущийся от холода великан, поглотивший нас всех.

— Так бывает, — промурлыкала серая зараза, — когда Храм ждёт прихода нового демона. Я могу отвести тебя в Святилище, — зазывала и зазывала она. Но я знал все эти кошачьи уловки и прямо ответил ей:

— Нет. У меня непоколебимые принципы.

— Тогда, — поднялась она на лапы и выгнулась дугой, разминая спину, — я отведу тебя туда просто так. Ничего не попрошу взамен, потому что я знаю, что однажды ты согласишься.

Моя Зима. Как я буду жить, зная, что сделал для неё не всё, что мог? Дорожка, на которую я вступал бы, принимая сейчас помощь Шестерёнки, была зыбкая, но, в конце концов, мне уже не нужно идти против своих принципов прямо сейчас. Наоборот — я переиграл кошку, и больше, скорее всего, я никогда её не увижу.

Я согласился и, перекинувшись котом, метнулся вслед за ней в технологическое отверстие, не замеченное до этого, несмотря на все старания, мной.

— Господин Китен! — окликнула меня госпожа Элнара, беспокойно встав. — Находиться в технических ходах опасно для жизни! Воспользуйтесь коридорами! — с этими словами она коснулась стены, и… нет, она коснулась ручки двери, и дверь отворилась, хотя я мог бы поклясться, что до этого никакой двери не существовало там и в помине.

— Вы нарушаете приказ господина Конструктора ради меня? — уточнил я, высунувшись из вентиляционного (или сливного, или слухового, или какого-то там ещё) отверстия.

— Но он ничего не приказывал, молодой господин. Он высказал свои пожелания.

— Так быстрее! — шикнула на меня Шестерёнка, оправдывая разыгранный для меня спектакль, и я, почему-то не сопоставив два и два, поспешил за ней, предварительно перед госпожой Элнарой скомкано извинившись.

Бегать на голодный желудок — довольно сомнительное удовольствие, но не удовольствий я сейчас искал. Мы мчались трубами и тёмными низкими коридорами за стенами, сворачивали в самых неожиданных местах и, наконец, Шестерёнка вывела меня на карниз над Святилищем. Я замер, чуть не свалившись вниз, осознав, что видел уже это место, где именно я его видел — не помнил, но точно знал, что, по крайней мере, мысленно уже бывал здесь. Не в похожем помещении — а вот именно в этом зале! Переведя дух, я осторожно и внимательно восхитился его красотой.

Там, внизу, перед статуей Сотворителя стоял Часовщик, а за его спиной ровно выстроилось ритуально разодетое духовенство. Почти против воли вспомнил я одного священника, преподававшего моему классу работного дома. Педагог из него вышел никудышный, и этот вроде бы не слишком старый мужчина, потрясая механическим кулаком, постоянно чем-то пугал нас, просвещённую молодёжь. Но мы, уже перехватив с утра достаточно пива, чтобы нормально воспринимать философию из уст следующего за ним лектора (которого нельзя никак понять на трезвую голову), не особенно проникались грозными речами. Зато все эти речи вспыхнули у меня в голове сейчас. Про палачей в подземельях Храма, про… всё, что бывает со святотатцами.

Я вспомнил это — и сразу забыл, как только подумал, что вон там, перед Часовщиком на алтаре, окруженном словно бы бездонной пропастью, появится Зима. Моя Зима — утраченная так безвозвратно и так чудесно возвращенная из небытия. Мне следовало видеть это: как можно ближе и как можно точнее! Мне следовало добиться того, чтобы первым мужчиной, увиденным ею, оказался я.

Оглядевшись, я заметил, что купол не сплошной. Он состоит из нескольких уровней, словно пять или шесть разбитых на части и подвешенных куполов находятся между основным сводом и барабаном колонн.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 497
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: