электронная
72
печатная A5
349
16+
Данаида

Бесплатный фрагмент - Данаида

Объем:
214 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-7246-8
электронная
от 72
печатная A5
от 349

Бабочка Данаида-монарх (лат. Danaus plexippus) из семейства нимфалид  уникальный вид, способный хранить генетическую информацию о месте рождения и передавать ее потомкам вместе с механизмами ориентации, помогающими безошибочно находить маршрут миграции.

Энтомологическая энциклопедия

Душа есть одна из бесконечного множества вещей, остающихся в том случае, если устранить все смертное.

Иммануил Кант

Часть первая

ПРИЮТ ОБЛАКОВ

Филипп не добежал до развилки, прижался к стене тоннеля: кто-то пробирался навстречу.

Куда теперь? Позади полсотни метров прямого коридора. Боезапас почти на нуле, надо срочно пополнить, а вокруг ни трупа.

Бота-разведчика он потерял час назад, считай — ослеп. Удивительно, что его самого до сих пор не обнаружили. Похоже, в «Лабиринтах Минотавра» здорово поубавилось противников. Впрочем, достаточно и тех, что выжили. Здесь каждый за себя и каждый, кто встретится, — враг. Убей или умрешь.

Филипп замер, прислушался. Правую гарнитуру повредили в первой же схватке, левая — периодически барахлила. Повезло, что выстрел прошел по касательной, попали бы в лицевой щиток — и поминай как звали.

Из примыкающего коридора вылетел бот-разведчик, в ту же секунду Филипп вскинул автомат. Оптика приблизила изображение — на лобовой пластине герб Лестриджей. «Добро пожаловать, Айзек!» — Он дал короткую очередь. Бота отбросило и с лязгом припечатало о стену.

Филипп кинулся вперед. Когда жерло ответвления оказалось в двух шагах, навстречу выскочил Айзек Лестридж. Его костюм выглядел таким же потрепанным, как и у Филиппа: нагрудные пластины оплавлены, а защита на ногах исчерчена рваными бороздами.

Противники замерли друг против друга, целясь в лицевые щитки. Айзек медленно поднял свободную руку в знаке приветствия, но оружие не опустил. «Объединиться? — Филипп ответил на приветствие. — Неплохая идея». Оба подняли забрала. Айзек выстрелил.

1

Алый флаер-кар несся вдоль побережья над полотном трассы Восток-Запад. Навигатор прокладывал маршрут, автопилот вел машину.

Анна, откинувшись на спинку сиденья из натуральной кожи — ужасное варварство и одновременно самый шик и признак благосостояния, — разглядывала кучевые облака. Ветер уже менял направление и гнал к берегу туманную пелену. Анна посмотрела на таймер — через двенадцать минут хлынет ливень. На всякий случай она увеличила мощность поля купола. Обтекатель неожиданно исказила волна люминесценции, защитный контур дрогнул, и техосмотр из нижних строк списка наиболее важных дел переместился на верхние. Помнится, когда приказал долго жить ультрафиолетовый фильтр, Анна получила солнечные ожоги. Ее любовь к жаркому климату и поездкам вдоль моря плохо сочетались с бледностью кожи, присущей северянкам. Она могла бы сменить облик и не единожды: финансовое положение позволяло, но собственная внешность ее вполне устраивала.

На втором сидении лежал последний номер журнала «Богатые и знаменитые» с ее фотографией на обложке и развороте — подарок для материнской коллекции. На бледном аристократическом лице Анны резко выделялись ярко-алые губы. Шелковый шарф того же оттенка охватывал шею, достойную Нефертити. Темные стекла очков из летней коллекции Зибо — ретро-стиль, роговая оправа и никакой электронной начинки — слегка бликовали на солнце. Снимали на побережье, не в студии. Это привлекло многочисленных зевак и, по слухам, коллекцию раскупили еще до выхода журнала. При ярком солнечном свете очень выигрышно смотрелись пепельные волосы, едва касавшиеся безукоризненных плеч. На фотографии Анна слегка сдвинула очки к кончику носа и смотрела поверх. Серые глаза были темны, как тучи, что сейчас надвигались от горизонта и закрыли уже полнеба.

Анна воспроизвела этот образ женщины-вамп, он идеально подходил к сегодняшнему торжеству, этому празднику масок. Элегантность, утонченность, шик, толика стервозности, не из любви к искусству — по необходимости: миссис Кид не выносила, когда дочь допускала вольности в пропитанной формализмом атмосфере приема на высшем уровне.

Анна сняла солнечные очки в нелепой роговой оправе и убрала в бардачок, вернее, бросила поверх документов — тоже дань моде — бумаги дублировали информацию биочипа-идентификатора: мисс Ту-Ре-Анна Кид, номер страховки, номер генной пробы и банка памяти. Ту-Ре — дважды реинкарнированная. Но ни в первый, ни во второй раз, когда ее забрала смерть, Анна не успела достигнуть преклонного возраста.

Если поверить или гипотетически допустить возможность реинкарнации человека без вмешательства науки, как факт божественного или как исконную способность человеческой души к переселению, можно предположить, что Анна еще до зачатия знала: жизнь — далеко не сахар. Возможно, именно поэтому она обмоталась в материнской утробе пуповиной и благополучно задохнулась в родовых путях. Конечно же, ее откачали.

Потерпев поражение в первой попытке неосознанного суицида, Анна Кид, или по документам перворождения — Анна-Прим Кид, в девятнадцать лет повторила свой подвиг. Это произошло после вечеринки, где она перебрала спиртного. По пути к дому Анна свалилась в чашу фонтана и умудрилась утонуть. Достопамятное событие произошло на самой границе имения Лестриджей. Глупейшая смерть, о которой было противно вспоминать, и удивительная, если подумать о средствах безопасности и жизнеобеспечения в поместье. Убийство? Расследование ничего не дало.

Чем хороша современная реинкарнация — не нужно проходить период младенчества и детства, даже если начинаешь новую фазу в теле ребенка. Хоть несоответствие внешности внутреннему содержанию, несомненно, бросается в глаза. К тому же, подобное служит неплохим наказанием для подростка, возомнившего, что в пятнадцать лет ему уже позволены секс и разнообразные стимуляторы.

В теле пятилетнего ребенка подростковый бунт затруднителен, да и гормональный фон этому не способствует. Зато думается хорошо, ведь заниматься все равно больше нечем, не в песочнице же ковыряться. Школа почти закончена в предыдущей жизни, бывшие сверстники в три раза выше тебя, секс, о котором осталось много воспоминаний, еще десяток лет будет недоступным удовольствием. Уж мама позаботится.

Если посчастливится, и ты не свихнешься от странной двойственности и несоответствия ментального физическому, непременно займешься переоценкой ценностей. И если ты себе не враг, придешь к утешительному выводу: «Все, что ни делается — к лучшему». Философский склад ума в таких случаях — величайшее благо. Правда, Анне порой казалось, что это только склад воспоминаний и не более того, но это в минуты отчаяния. Быть дочерью Патрика Кида и не иметь царя в голове — означало бы только одно: незаконное рождение.

Новообретенное тело прослужило Ван-Ре-Анне без малого двадцать пять лет, прежде чем кануть во взрыве за компанию с родителями. Виной тому была политическая деятельность отца. Он так насолил оппонентам, что те не пожалели сил и средств, чтобы добраться до генного хранилища и базы памяти «Меморис». Реинкарнировать оказалось нечего и некого — не осталось ни физической, ни духовной составляющей сенатора Фо-Ре-Патрика Кида. Так, по крайней мере, сообщали в новостях. Это было громкое дело, но следствие, в конце концов, зашло в тупик. Чего и следовало ожидать, ведь это излюбленный конечный пункт в расследованиях подобного рода.

Был ли у двадцати пятилетней Ван-Ре-Анны к моменту гибели разум сорокалетней, трудно сказать. Одно можно утверждать с уверенностью: она больше никогда не выберет тело ребенка, вплоть до предельного десятого перерождения и ухода из круга бытия. С тех пор как Анна достигла совершеннолетия и получила возможность решать собственную судьбу, никто не мог навязать ей неприемлемые условия чего бы то ни было. Во всяком случае, именно так ей хотелось думать.

Флаер-кар свернул на шоссе девятнадцать и въехал в тоннель, проложенный в скальной гряде. Раздался тонкий писк — машину просканировали вместе с ее владелицей: не каждый получал доступ в Зеленую долину, где над вершинами деревьев поднимались к небесам башни особняков. Теперь Анна удалялась от моря, а следом ветер гнал тучи.

Машина замедлила ход, приближаясь к населенной территории, и почти в тот же миг ее накрыло дождем. В кондиционированный воздух салона ворвались насыщенные запахи трав и листвы. По куполу, на сей раз охватив его целиком, снова прошла судорога люминесценции. Анна вздохнула.

Через десять минут ливень прекратился так же резко, как и начался, не задев своей границей жилую зону. Вода заструилась по стокам, специально устроенным для орошения садов и парков частных владений: в жаркую погоду ночного дождя, что проливался над ними, бывало недостаточно.

До фамильного особняка — одного из восьми, разбросанных по континентам — оставалось не более десяти километров. Анна перегнулась через спинку сиденья, подхватила широкополую шляпу и с раздражением нахлобучила на голову. Ох уж эти семейные торжества, неизменно становившиеся достоянием общественности: пресса никогда не обделяла их вниманием.

Сегодня, шестого апреля, предстояло празднование дня перворождения матери, знаменитой в свое время актрисы Глории-Прим Стар, а теперь не менее известной вдовы сенатора Кида. Ту-Ре-Глория Кид, как и все прочие люди ее круга отмечала также дни первого, второго и так далее перерождения, но естественно с меньшей пышностью, чем Прим-дэй. «Этикет и еще раз этикет, — часто говаривала она. — Высшее общество придирчиво и никогда не забывает, чье генеалогическое древо больше и раскидистее; переплюнь их во всем, только тогда тебя сочтут равной».

Быть на высоте для миссис Кид уже давно превратилось в манию, которая перекочевывала из жизни в жизнь подобно карме. Но свою роль бывшая актриса играла виртуозно: Глория-Прим Стар вечна и будет жить в каждой клеточке тел от Ван-Ре до Тен-Ре, прячась под маской. Ведь Стар — псевдоним, ширма, за которой скрылась Глория Попандопулус, в чьих документах не было никакого «Прим», а Кид — следующая ширма. И если на ее жизненном пути встретится некто достойный, — более высокопоставленный, чем покойный муж, хоть и трудно подобное представить: такие давно разобраны по цепким ручкам других светских львиц, — она его не упустит.

Анна тронула сенсор, внутренний слой обтекателя образовал зеркало. Она вымученно улыбнулась отражению, растянула улыбку шире, еще шире — сойдет. Достала из бардачка солнечные очки и спрятала за ними глаза. Это сразу добавило улыбке искренности. Когда мать начнет просматривать фотографии изданий, освещавших ее праздник, она останется довольна.

Флаер-кар притормозил перед воротами фамильного поместья. Тонкий писк в ушах и путь, выстланный флуоресцентными указателями направления, открыт. Но Анна передумала ехать по центральной аллее к парадному входу и свернула на объездную дорогу. В глазах матери это, несомненно, превратится в темное пятно на ее репутации, ведь о приемах не только на сайтах пишут, но и по инфотону транслируют. У парадного входа снимают каждого приезжающего, чтобы потом долго в мельчайших подробностях обсасывать его авто, наряд… В общем, все, что только возможно. И ведь кто-то это смотрит. Очень многие, судя по рейтингу подобных программ.

На гостевой стоянке уже не было мест, на этот раз Анна приехала позже, чем обычно. Она заметила золотистый кадиллак Лестриджей. Именно в их фонтане…

Избежать встречи с инфокорами не удалось, эти проныры торчали неподалеку от гаража. Должно быть группа, интересующаяся флаер-карами аристократов, или им просто дали пинка под зад коллеги других инфокомпаний, застолбившие места у главного входа. Неудачники они или узкие специалисты — Анна разбираться не стала: она ненавидела их всех до единого еще с тех времен, когда состояла в организации «Человек любви».

Бросив машину, она скользнула в дверь с табличкой «Для персонала», отмахнувшись от особо назойливого инфокора:

— Без комментариев.

Пусть несут, что в голову взбредет, хоть: «У Анны Кид накануне празднования Прим-дэй матери — знаменитой, великой, известной… — случилось расстройство пищеварения». Сенсация! Диарея в высшем свете! Анна фыркнула, представив себе возможные заголовки.

В служебных помещениях оказалось людно, по дому сновали временные работники: штатной прислуги для подобных церемоний не хватало. Служащие почтительно расступались перед Анной, вероятно узнавая ее даже в темных очках и шляпе. Она заметила среди них Максимилиана Грэя, дворецкого, и кивнула ему.

Если бы не страсть матери к публичности, не ее фанатичное следование этикету и правилам высшего света, Анна провела бы свои десять жизней в относительной безвестности и покое. Ее бы это вполне устроило. Одно дело выставлять собственные картины и совсем другое — себя.

Анна поднялась на служебном лифте на третий этаж, миновав оккупированный гостями второй — с великолепными залами для приемов, где за аперитивом вели скучные разговоры высокопоставленные особы. Торжественный выход Глории, как всегда великолепной и безупречной, ожидался через сорок минут.

Анна походила на мать фигурой, ей достались идеальные пропорции тела знаменитой актрисы, но лицо носило отпечаток иных кровей: той благородной породистости, что была присуща Патрику Киду и его предкам. «Принцесса крови», — говорила мама, любуясь их совместным с отцом творением. А дальше обычно следовало: «Держи спину прямо, всегда помни об осанке» и так далее и тому подобное, о чем нужно было непременно помнить.

Анна заспешила в свои апартаменты. Стук ее каблуков по мраморным плиткам пола эхом разнесся по коридору. Она приложила руку к сканеру двери, последовал едва различимый щелчок замка. Внутри ничто не менялось вот уже — Анна прикинула: девятнадцать плюс двадцать пять и еще двадцать — шестьдесят четыре года. И такая же обстановка встречала ее в каждом из восьми особняков, принадлежавших Кидам. Дежа-вю. То ли дело ее пентхаузы, там она все перекраивала чуть ли не раз в полгода.

На столе посреди гостиной ожидала неизменная ваза, наполненная фруктами. Анна точно знала, что в ней. Пять яблок и три груши.

Неожиданно из приоткрытой двери спальни послышался стон. Это оказалось необычным, даже пугающим, потому что выходило за рамки привычного порядка. В апартаментах Анны в доме Глории Кид полагалось находиться только Анне и никому другому. Вновь раздался утробный стон — ей не показалось.

Анна сняла туфли, на цыпочках подкралась к двери и заглянула в щель. Среди разбросанных подушек и покрывал, вызывая пароксизмы страсти у партнерши, колыхался мускулистый зад с очень приметной родинкой на правой ягодице.

«Ну, Филипп!» — захотелось воскликнуть Анне, и только возможные последствия удержали ее от возгласа. Вспомнилась давняя скандальная история о том, как сенатора Хаксли заклинило во время плотских утех из-за неожиданного появления свидетеля. Парочку так и вынесли на носилках в положении бутерброда к карете скорой помощи. Медперсонал тогда озолотился, но мобильные дистанционные камеры инфокоров не упустили этого момента.

Не могла же Анна до такой степени изгадить Прим-дэй матери. Хоть вряд ли Филиппа что-то могло смутить. Она присела на диван и принялась за яблоко, стараясь хрустеть как можно громче. Ее старания были услышаны: через несколько минут из-за двери спальни высунулась взлохмаченная голова.

— Сестренка! Я, как всегда, несказанно рад тебя видеть!

— Какого дьявола, Филипп?! Тебе мало собственных апартаментов? Или кровать сестры вызывает у тебя особые чувства?

— Какая мерзость, — поморщился он. — Даже не надейся. Просто мои апартаменты — первое место, где меня начнут искать. Кстати, рекомендую, — он посторонился, пропуская вперед партнершу, — эскорт «Седьмого неба» всегда на высоте.

Анна посмотрела безразлично. За несколько десятков лет существования в половозрелом теле даже секс может наскучить. Конечно, профессионалы не идут ни в какое сравнение с любителями, но…

Анна взглянула на Филиппа. Это была их давняя забава: поделись игрушкой. Так легко быть щедрым, когда заранее знаешь, что подарок не примут.

— Не сегодня, — отказалась она. В доме Глории Кид что-то замерзало у нее внутри, чувства погружались в анабиоз.

— Может быть, позже? — Филипп многозначительно подмигнул. — Кстати, есть планы продолжить веселье у Лестриджей. Там намечается отвязная вечеринка.

Честно признаться, Анне становилось не по себе от одного словосочетания «вечеринка у Лестриджей».

— Проваливайте отсюда. — Она лениво махнула рукой, оставив приглашение без ответа. — Хотя нет, Филипп, ты задержись.

Удивление брат разыгрывал так же безукоризненно, как и любую другую эмоцию. Театральность несомненно сближала его с матерью, порой Анне казалось, что эти двое путают понятия аристократизм и артистизм. Конечно второе служило великолепным дополнением первого, глупо отрицать очевидное. Анне же досталась прямолинейность отца, качество, с которым великие актрисы мирятся у мужей, но не терпят в дочерях.

Филипп устроился в кресле напротив. Даже замотанный в простыню он выглядел так, будто на нем королевская мантия.

— Послушай, братишка, меня беспокоят игры… — начала Анна свою отповедь, как только закрылась дверь за девочкой для развлечений.

Филипп не дал ей договорить.

— Извини, за постель. Эта шлюха просто космос.

— Я не об этих забавах. Родинка на твоей заднице, вот, что меня беспокоит. Ее удалили, когда начала разрастаться. Это ведь новое тело, не так ли? — Она пристально посмотрела в глаза брату. — Что-то не припомню официального уведомления о твоей реинкарнации. Во что ты ввязался, Филипп? Прикупил на черном рынке несколько жизней и теперь гробишь их на игровом полигоне?

— Твоя проницательность выше всяких похвал, сестренка. — Филипп выглядел немного смущенным. — Знаю, ты не одобряешь развлечения такого рода, но поверь мне: смерть в бою — это нечто!

— Филипп, — Анна посмотрела на брата с сожалением, — я больше не «человек любви», но мои убеждения остались прежними. Унитарии продают годы своих жизней, чтобы их дети могли получить образование, или ради дорогостоящего лечения кого-то из близких. Причины бывают разными. Даже одну-единственную жизнь им не удается прожить целиком. А ты скупаешь эти крохи чужого времени и тратишь в одночасье! Задумайся, Филипп!

— Ты по-прежнему «человек любви», сестренка, хоть и прекратила спонсировать пройдох. Возможно тебя утешит, если я скажу, что купил кармаитские пожертвования. Фанатикам и дуракам ты никогда не сочувствовала.

— Не утешит. Если бы ты потерял одну из десяти официальных жизней, то задумался бы о ценности…

— Да-да-да, я знаю о твоих принципах. Но левый сверхлимит продавали и будут продавать. И «Лабиринты Минотавра» не утратят популярности, как бы тебе этого ни хотелось. Ты напрасно приписываешь торговцам временем исключительно благородные мотивы. Тебе хочется думать, что люди лучше, чем есть на самом деле, и за это я тебя уважаю: ты знаешь истинную цену вещам, но сохраняешь надежду.

— Считаешь меня наивной дурочкой?

— Ни в малейшей степени! — Филипп вскочил с кресла и, перекинув край простыни через плечо, удалился гордой поступью римского патриция.

— Паяц.

Но кто она такая, чтобы судить? Ее наивные попытки изменить мир к лучшему ни к чему не привели. Жутко захотелось выпить. Это желание стало поводом выйти к гостям, но прежде чем покинуть апартаменты, Анна связалась с горничной и распорядилась поменять постельное белье и утилизировать одежду брата.

Она решила не спускаться по парадной лестнице, чтобы избежать лишнего внимания к своей персоне. Вряд ли ее спутали бы с матерью, но все же такая вероятность существовала — Ту-Ре-Глории недавно исполнилось семнадцать.

День ее второго перерождения они отметили полтора месяца назад. Свое двадцатилетие Анна не праздновала, несмотря на увещевания матери.

Служебный лифт бесшумно раскрыл двери в обеденной зале, где заканчивали сервировать столы. Анна покивала на приветствия персонала и прошла в соседнее помещение, откуда лилась музыка: оркестр исполнял «Dancing Queen». Гостей собралось много, среди них можно было преспокойно затеряться. Если посчастливится, мать узнает о выполненном дочернем долге, изучив списки прибывших на торжество. А для чего еще нужны сканеры на воротах?

В зале роились камеры, снимая материал для будущих программ или транслируя события онлайн. Одна вожделенно зависла над головой Анны, сместилась немного назад и вниз, подбирая удачный ракурс. Возникло почти непреодолимое желание почесать зад на глазах у миллионов — или сколько их там? — зрителей. Некоторые гости легко себе такое позволяли: тот же Капустный Король. Прозвище вполне достойное чудака Тен-Ре-Хесельринга, который однажды перепутал адреса и вместо вечеринки с тематической оргией приехал голышом на вполне светский раут. Тут поневоле задумаешься: а так ли безопасно множество перерождений?

Или взять, к примеру, Севен-Ре-Грига, убежденного холостяка, заказавшего одновременно трех клонов. Нарциссизм? Если бы только он! Дело кончилось грандиозным судебным разбирательством. Присяжные разводили руками: в уголовном кодексе того времени не было предусмотрено убийство себя — не путать с самоубийством. Почти как в фантастической истории со знаменитым Мак-Лаудом: «В конце останется только один». Но этот последний утверждал, что он вовсе не седьмой Григ, а пятый, а значит, у него в запасе еще пять жизней, а не три. Но суд вынес другое решение.

Анна улыбнулась в глазок объектива, взяла аперитив с подноса у проходившего мимо официанта и отвернулась от камеры. В это мгновение грянули фанфары, и все взгляды обратились к парадной лестнице.

«Ярмарка тщеславия», — пробормотала Анна. Главное — пережить официальную часть, а дальше, как только уберутся инфокоры, трава не расти.

— In vino veritas, — шепнул на ухо незаметно подошедший к ней Филипп и вручил бокал с вином.

— In aqua sanitas, — отозвалась Анна.

— Фи, сестренка, ну какое здоровье в воде? Ты меня разочаровываешь, — он вновь склонился к ее уху. — Идешь к Лестриджам? Вино у них сегодня драг-допированное. Это тебе на пробу.

— Так вот, что ты называешь истиной, — усмехнулась Анна, взглянув на бокал с многообещающим напитком.

Филипп одарил ее улыбкой мальчишки-проказника и тихо пропел:

Жил-был Анри четвертый,

Он славный был король,

Любил вино до черта,

Но трезв бывал порой

— После полуночи, — уточнил он.

***

— Кто эта милашка? — Филипп склонился к другу детства, развалившемуся на ворохе подушек. Айзек посмотрел на него так, будто не узнал, потом перевел мутный взгляд на девушку.

«Сволочь, — без эмоций подумал Филипп, — свинья обдолбанная». Всякий раз, когда приходилось иметь дело с Айзеком, он вспоминал тот предательский выстрел в лицо. Ему было не на что обижаться — в «Лабиринтах Минотавра» играли без правил — сам виноват, как мальчишка повелся на дешевую уловку. Времена благородных рыцарей древнего мира ушли безвозвратно. Филипп жалел об этом, но признавал, что жесткие принципы зачастую работали против их обладателей. В чем он имел возможность убедиться на собственной шкуре. Друг детства… Поднятое забрало… Но самое противное — Айзек был прав. Да, они могли объединить усилия, перебить оставшихся в живых… Но в конце игры столкнулись бы с той же дилеммой. Победитель только один.

— Которая из милашек? — спросил Айзек и громко икнул.

Незнакомка, показавшаяся Филиппу столь прекрасной, не бросила удивленного взгляда на Айзека Лестриджа, которого неизменно одолевала икота, стоило ему немного перебрать спиртного. Напрашивался очевидный вывод: она вовсе не новенькая, просто изменила внешность. За последние годы, десятки лет, никто не влился в их компанию. Они кутили все в том же тесном кругу.

Айзек подтвердил догадку:

— Это Росари Штейн. Ик.

— Генно-модифицированное, но все-таки разнообразие, — усмехнулся Филипп, усилием воли отогнав эфемерную дымку видений, вызванных драг-допированным вином. Он с некоторым трудом поднялся на ноги, пинками раскидал преграждавшие путь подушки.

Росари ловила подобные настроения буквально из воздуха. Стоило мужчине обратить на нее внимание, она уже знала, чем закончится их беседа.

— О прекраснейшая из присутствующих! — Филипп склонился и поцеловал руку изменившейся до неузнаваемости Росари.

— Мне всегда нравился в тебе творческий подход к делу, — улыбнулась она.

— Нет-нет! Никакого «всегда». Это наша первая встреча. Мы не знаем друг друга, но хотим узнать.

— Эта вечеринка начинает мне нравиться. — Росари прикусила нижнюю губу. Можно изменить внешность, но привычки останутся прежними.

— Мы сами творцы своего счастья! — Это была жуткая банальность, но ничего умнее в голову не пришло. Филипп едва заметно вздохнул — его пыл вдруг рассеялся, пропал интерес к игре. И тут он заметил Анну. Она шла по садовой дорожке к северной ротонде, где обычно Лестриджы устраивали вечеринки. Струящееся белое платье, в которое Анна переоделась к ужину, в свете садовых фонарей фосфоресцировало бледно-сиреневыми всполохами.

— Прошу меня простить, неземная красавица, — извинился Филипп перед Росари, — я забыл сказать сестре, что нынче мы веселимся в южной ротонде.

Нетвердой походкой несостоявшийся повеса направился к выходу. Ноги по щиколотку тонули в мягком ворсе ковра, мерещилось — вязли в нем, точно в болоте, — но это от вина. Кстати, о напитке богов! Он прихватил бутылку и два бокала.

— Анна! — закричал Филипп в надежде, что сестра услышит и ему не придется идти вниз по немилосердному числу ступеней. Повезло — она обернулась. Филипп уселся на лестнице, поставил рядом бутылку и бокалы.

Движения Анны, плавные и неторопливые, придавали ей сходство с призраком, что величественно плыл по саду с отрешенным видом.

— Опаздываешь, сестричка, — пожурил он ее. — Ох уж мне этот взгляд! Не было никакого умысла, тем более — злого. Я просто забыл предупредить, что в северной ротонде у Лестриджей ремонт, поэтому гуляем здесь. Да, это рядом с твоим любимым фонтаном! Но не пора ли прекратить рефлексировать на эту тему?

— Я ведь не сказала ни слова.

— Ты умеешь так посмотреть!.. Присаживайся.

— На самом деле я пришла тебя поблагодарить, что поздравил маму от нас обоих. Речь была великолепной. — Анна устроилась рядом с братом.

— Это не составило мне труда.

— Знаю. И тем не менее…

— Ты умеешь молчать, я — говорить. Нет, когда надо, в тебе просыпается нешуточное красноречие!

— Прекрати, Филипп.

— Надеюсь, ты выпьешь с нами за компанию?

— Если бы ты знал, как все осточертело!

— Я знаю, Анна. Выпей со мной. — Он разлил вино по бокалам. — Чин-чин!

— Да хоть кампай.

***

Очнувшись, Анна обнаружила, что лежит на широком бортике фонтана. Скульптурная композиция в центе, изрыгавшая струи воды, выглядела знакомой.

— Ох, дьявол! — она узнала место. Вода не приносила ей здоровья так же, как вино не раскрывало великих истин и тайн бытия.

«Мне день и ночь покоя не даёт мой чёрный человек…» — всплыло в памяти. Почему ей так запомнилась именно эта смерть? Потому что первая? Как первая любовь, что ли? Вторая — при взрыве — была мгновенной. А вот интермедия с утоплением…

Захотелось встать и уйти или уползти на четвереньках подальше от проклятого фонтана, но тело не желало слушаться. Анну зазнобило, будто под ней ледяная корка, а не подогретый мраморный бортик. Всякий раз, припоминая тот злополучный день, она среди сумятицы образов находила темный силуэт какого-то человека, и следом накатывал ужас. На чем основывалась уверенность, что смерть была насильственной, Анна сказать не могла, как и вытравить это ощущение, изъять его из памяти. Но ни одна камера не зафиксировала «черного» человека. Их записи хранили неприглядную картину: она в гордом одиночестве зигзагами подходит к бассейну, взбирается на бортик, оступается… Нелепая смерть.

Но память настойчиво подсовывала иной сюжет: кто-то погружает ее под воду, вверх устремляются пузыри, искажая картину, — беззвучный крик, недолгая борьба. Галлюцинация. Кому могла понадобиться ее смерть? Никому. Как и жизнь.

Анна скатилась на газон, уткнулась в покрытую росой аккуратно постриженную траву. Вызвать бы машину сюда, свернуться калачиком на сиденье и спать до самого дома, своего дома. Но в населенных областях флаер-кары летали только над полотном дороги — мера безопасности.

Анна заставила себя подняться и прочувствовала всю мерзостность нынешнего состояния. Это всегда побуждало ее к долгому воздержанию. До следующей вечеринки у Лестриджей, в точности похожей на все предыдущие. Те же лица, те же шутки, над которыми уже невозможно смеяться, и тот же результат: уход в крутое пике.

Тонкий писк — прошло сканирование на границе имений, когда она покинула поместье Лестриджей и ступила на земли Кидов. Неожиданно полил дождь. «Четыре часа», — отметила Анна, собрала волю в кулак и не торопясь дошла до служебного входа в левом крыле дома. Когда она оказалась у двери, с платья и волос капала вода.

Оставляя мокрый след, Анна добралась до своих апартаментов. По пути ей встретились несколько человек из обслуживающего персонала. То ли они закончили рабочий день, то ли начинали новый. Почтительный поклон приветствия и полное бесстрастие, они достойны тех денег, что им платят.

Анна сбросила мокрое платье на пороге. Горячий душ и целительный сон — все, чего ей хотелось. Утром или днем, как только проснется, она уедет. Оставаться на второй и третий день празднования Анна не собиралась.

***

Запах ароматного кофе защекотал ноздри, выманивая из тяжелого, подобного черному провалу сна. Анна приоткрыла глаза. Первое, что она различила, серебряный поднос на фоне белоснежного передника. Анна скосила глаза в сторону кресла. Так и есть: мать ожидала ее пробуждения. «Живи свободно, умри достойно», — всплыла в голове фраза, наверняка принадлежавшая каким-то воинственным племенам древних людей. Анна приготовилась к осаде.

— Доброе утро, дорогая! — произнесла Глория и отпила кофе.

— Доброе утро, мама. — Голос прозвучал сипло.

Глория едва уловимо нахмурилась.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 349