электронная
100
печатная A5
368
18+
Чёрная дыра

Бесплатный фрагмент - Чёрная дыра

Объем:
186 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-2242-6
электронная
от 100
печатная A5
от 368
До конца акции
3 дня

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Я не знал, что делает те или иные вещи значимыми. Я не знал, что заставляет людей хотеть быть друзьями. Я не знал, что делает людей привлекательными друг для друга. Я не знал, что лежит в основе социального взаимодействия.

Теодор Банди

Наши мечты

— Спи, спи, сынок.

Отец наливал в маленькую ложечку белую мутную жидкость и заставлял её выпивать.

— Пап, а что это я пью каждый день? — спрашивал я, послушно открывая рот.

— Это сладкий сиропчик, все маленькие дети пьют его.

Сразу же после проглатывания я чувствовал, как моё тело расслаблялось, и я мгновенно проваливался в дремучий сон. От этого сиропа я спал по двенадцать часов подряд, и каждый раз после пробуждения я видел опухшее от слёз лицо матери.

Я родился в ста километрах от областного центра в государстве, где власть была захвачена бандой закоренелых преступников. Мой городок — это большая деревня, загибающаяся и затерявшаяся на карте, как и сотни других, с полным отсутствием производства и каких-либо положительных перспектив на будущее.

Когда я был маленький, во время семейного завтрака отец в молчании встал из-за стола, медленно подошёл к матери и воткнул ей нож в грудь, после чего невозмутимо оделся, вышел на улицу, и больше я его никогда не видел.

Моя рука с полной ложкой лапши застыла у рта, я неотрывно смотрел маме в глаза. Она продолжала сидеть за столом и так же в молчании глядела на меня, сохраняя внешнее спокойствие и претерпевая острую боль. Мама даже не заплакала и не закричала, возможно, чтобы сберечь мою хрупкую детскую психику, но, к сожалению, ей это не удалось, и что-то случилось с моими лицевыми нервами, часть их «выгорела» тогда. Через несколько секунд она начала медленно сползать на пол, отчаянно вцепившись в скатерть и потянув её за собой. Стул свалился набок, вся посуда разбилась вдребезги. Умирая под столом, за невидимой пеленой, как будто из другой реальности, теряющая жизненные силы мама тихонько просила меня подойти, но я даже не шелохнулся и так и не посмел приблизиться к ней, продолжая неподвижно сидеть с ложкой у рта и едва дышать.

С закрытыми глазами я на ощупь нашёл портфель и спешно покинул квартиру. Несколько дней подряд я ходил в школу, как ни в чём не бывало, ночевал у себя в комнате и за всё это время так и не переступил порог кухни. И только когда нестерпимый запах трупного разложения просочился в подъезд, соседи вызвали специальные службы. Я категорически отказался идти на её захоронение, вцепившись мёртвой хваткой в дверной косяк.

После меня определили в мужскую школу-интернат. Это было заведение, где в одном месте проживали и обучались сироты, дети с небольшим отставанием в развитии, инвалиды — короче говоря, весь ненужный благоприличному обществу хлам. Интернат находился в другом регионе на отшибе города, чтобы не пугать и не смущать его обитателями «здоровую» часть населения.

На фоне пережитого у меня развился нервный тик лица, поразивший глаза, губы и щёки. Из-за защемления мой правый глаз наполовину закрылся, а уголок рта под ним слегка приподнялся, будто невидимая нить стянула их между собой. Отныне на моём асимметричном лице всё время блуждала небольшая полуулыбка. Моргал я в два-три раза чаще нормы, а губы и щеки подключались и начинали содрогаться только в минуты сильных болезненных переживаний.

Я нисколько не сомневался, что всё это можно было успешно излечить. Меня несколько лет водили на медико-социальную экспертизу, и каждый раз я получал отказ в получении инвалидности. В последний раз, когда я там был, врачи в открытую настоятельно попросили мою сопровождающую расщедриться и задобрить их денежками. Не добившись желаемого, они заявили, что больше нет смысла меня сюда приводить, и всё непременно само собой рассосётся.

Школьные годы — тёмные годы беспощадного психического и физического насилия, как со стороны сверстников, так и воспитателей с педагогами. Это были времена, когда потрескавшийся мир рушился на глазах, и его разлетающиеся куски впивались в плоть, нанося тяжёлые осколочные ранения, которым не суждено было зажить и которые будут вечно напоминать о себе. От каждого удара кулаком, пинка, пощёчины или плевка бурное течение реки моей жизни постепенно замедлялось, и она неизбежно превращалась в вонючее ядовитое болото, из которого невозможно было выбраться чистым и здоровым. Каждый вечер перед сном меня принуждали заматывать себе рот плотной тряпкой, объясняя это тем, что я громко разговариваю во сне и мешаю всем спать.

В один из дней я отправился с воспитателем в местную церковь из-за отсутствия у меня нательного крестика и точного ответа на весьма важный вопрос о том, был ли я крещён в младенчестве или нет. Мы подошли к огромному сооружению с золотыми башнями, внутри которого у меня разбежались глаза от бесконечного множества нарисованных на стенах и деревянных досках людей в разноцветных одеждах. Они были похожи на героев из комиксов, которые я любил читать. Им не хватало лишь белых облачков над головой с текстами диалогов, и я гадал, кто же среди них был б*г? Пока я стоял и глазел на вульгарную роскошь внутреннего убранства, к нам незаметно приблизился толстый дядька в чёрном костюме и с массивным золотым крестом на груди. Он длительное время беседовал с воспитателем, потом повернулся ко мне, нагнулся, и тяжёлый запах винного перегара ударил по моему обонянию, чуть не свалив с ног.

— Приветствую тебя, я отец Евгений, — произнёс он, — Светлана Александровна мне всё рассказала, непростая у тебя судьба, мальчик, но б*г поможет, и перед тем как получить крестик, который обережёт от злых напастей, нужно обязательно пройти небольшой обряд духовного очищения. Глядишь, снизойдёт чудесное исцеление, да и недуг твой пройдёт. Ты готов впустить б*га в своё сердце?

Я положительно кивнул, он взял меня за руку, подвёл к центральной площадке и заставил встать на четвереньки перед большой нарисованной головой. Затем он отыскал среди прихожан самую худенькую бабушку, велел ей оседлать меня и хлестать хворостинкой. Она немедля послушалась его, уселась мне на спину и прижала всем своим весом к полу. Грудь сдавило, дыхание спёрло, и я не мог пошевелиться.

— Ползи же! — возгласил отец Евгений. — Вот, вы, вы двое, помогите им спастись! Приподнимите её, чтоб он смог поползти и освободиться от людского греха!

Два человека подбежали к нам, приподняли старуху под руки, и я смог поползти вперёд. Весь мой нелёгкий путь бабка постоянно била меня прутиком по спине и заду. Отец громогласно бормотал молитвы, из которых я не смог разобрать ни одного слова.

— Отныне ты раб б*жий, — торжественно изрёк он мне и повесил на шею железный крестик, когда обряд прекратился. — Вкуси крови его и знай, что отныне это благодатное место — твой второй дом, где тревожная душа всегда отыщет умиротворение.

Он вытащил из-за пазухи маленькую бутылочку, налил из неё в большую столовую ложку и запихнул мне в рот. Жидкость была очень горькой и сильно жгла язык. Воспитатель достала кошелёк, дала ему денег, и мы вышли из храма.

Из всех мальчиков я водился только с Серёжей. Он немного отставал в умственном развитии и почти не разговаривал. Серёжа поведал мне о том, каким образом он угодил сюда. У него было множество братьев и сестёр, и они вместе с родителями калечили его всем, что попадётся под руку. Били, главным образом, в область головы. Поначалу за малейшие провинности, а затем, войдя во вкус, делали это просто так, для удовольствия. Как-то раз его отец заявил, что из-за бурного роста цен и снижения зарплат им стало не хватать денег, чтобы прокормить всех. Потребовалось срочно избавиться от лишнего рта, и в итоге выбор пал на Серёжу.

На огороженной высоким забором территории интерната находился небольшой пруд, в котором обитала всякая мелкая живность. Мы часто проводили там свободные часы. Я заворожено смотрел на то, как Серёжа умерщвлял пойманных лягушек и жаб. Он регулярно устраивал для меня разнообразные представления с разделыванием земноводных. Серёжа ловко орудовал острым лезвием, вынутым из бритвенного станка, слюни длинными нитями свисали с его открытого рта, а в это время сердце моё неистово колотилось в волнительном ожидании мгновения, когда состоится передача права быть хозяином боли. Однажды этот момент наступил, и он был незабываемым.

— Хошь, а? — спросил он и вложил мне в руку лезвие.

Когда я сжал пальцами острый кусок стали, меня охватило ощущение невероятного превосходства и прилива неведомой силы. Серёжа крепко держал в руках огромную зелёную жабу. Я слегка разволновался и не знал с чего начать. Мой выбор пал на её выпученные от ужаса глаза, и я острым кончиком сковырнул их один за другим. Глаза упали в грязь. На том месте, где они раньше были, показались ямочки, которые мгновенно наполнились кровью. Я не удержался и лизнул их. Ничего особенного я не почувствовал, на вкус кровь была, как проточная вода из крана. Следом я немного погрузил лезвие в голову жертве и неторопливо повёл по направлению к низу тела. Скользкая оболочка эффектно расползалась, оголяя нежную плоть. После потрошения я отрезал ей задние лапы. Питание в интернате было неважным, и мы постоянно были голодны. Порции были маленькими, а рацион однообразным, так как повара и остальные работники целыми пакетами крали продукты и уносили домой. Я очистил лапу от шкурки, положил себе в рот и длительное время жевал, прежде чем проглотить, перемалывая хрупкие косточки. Назойливый голод временно отступил. Другую лапу я передал Серёже, но в отличие от меня, он не смог удержать её в себе, и она вышла обратно с блевотиной, состоящей из непереваренного риса с изюмом в желудочном соке. После такой успешной пробы я начал регулярно поедать лягушек и жаб, убивая по нескольку штук за день.

Временами к нам забредали кошки, и мы частенько ловили их, а потом подходили к забору, в котором зияла дыра размером с футбольный мяч и терпеливо ждали. Когда рядом пробегала собака, мы кидали кошку на ту сторону и с упоением наблюдали за их беготнёй. Ловким животным в большинстве случаев удавалось сбегать, но как-то раз одному из них совершенно не повезло, и он угодил прямо в свору, состоящую из нескольких крупных псин. Это было одно из лучших зрелищ, которые я когда-либо видел. Отчаянная битва за существование. Мы плотно закрыли своими телами путь к отходу. Кот прижался спиной к забору и громко шипел, царапая псам морды и стремясь выбраться из сжимающихся клещей окружения, но всё было тщетно. Собаки, наконец, осмелели и бросились на него, образовав сплошной клубок из пыли, боли и шерсти. Неожиданно несколько случайных прохожих, заметивших расправу, спугнули собак и одна из них, дамочка, повернувшись к нам, изрекла со злобным видом:

— Нравится, да? Чтоб вы сдохли там в своей тюрьме, выродки проклятые.

Мы отпрянули от забора. Эта женщина подошла и простёрла руки к искалеченному коту, а тот уклонился от неё и запрыгнул обратно к нам, прошагал в сторону небольшой рощи и скрылся. Он был найден лежащим под деревом. Из его живота вывалилось что-то гладкое и длинное. Завернув в газету, мы спрятали животное в густую и высокую траву. На следующий день мы пришли проведать кота, он пребывал на том же месте и едва дышал. Серёжа тыкал ему в морду лягушек, но животное отворачивалось и не хотело есть. Отыскав прочную палку, я решил похоронить его и вырыл небольшую ямку. Я знал, животному будет очень неприятно, если я зарою его живьём, поэтому я аккуратно срезал ему всё, что торчало из брюха, чтобы не мешалось, а потом отнёс на пруд, где погрузил под воду и придавил ко дну на несколько минут.

Намечался главный военный праздник. Нас обвязали ленточками и повезли на центральную площадь, где всё было украшено разноцветными флагами и воздушными шариками. Колонки буквально разрывала боевая музыка. На сцене бесновались дядьки в военной форме, они лупили друг друга и разбивали о свои головы кирпичи, и зрители, включая меня, ликовали, наблюдая за этим. Я тоже захотел стать таким же сильным, как они, чтобы с лёгкостью избивать других людей. После торжественной части нас повели отведать полевой кухни. Мы несколько часов простояли в километровой очереди ради ста грамм гречки и стакана горького чая. Казалось, что все, кто был здесь, пришли только из-за дармового угощения. Многие даже устраивали потасовки с оскорблениями за место в очереди. Находились и некоторые, кто, добившись своей заветной порции, вставали в очередь снова.

Недалеко от сцены располагались столы, где можно было потрогать оружие. Сразу после лёгкого перекуса я подошёл к одному из таких столов, на котором меня привлекла винтовка изящной формы. Я взял её в руки, повертел и навёл на стоящего рядом человека в берете и военной форме.

— Нельзя целиться в людей, — с улыбкой сказал он.

— А почему? — спросил я.

— Потому что они тебе ничего плохого не сделали.

— А в кого тогда целиться?

— Целиться можно только во врага, — гордо ответил он.

— А как понять, кто враг, а кто ничего плохого не сделал?

— Враги в других странах живут, — возмущённо сказал он. — Пацан, ты что, телевизор вообще не смотришь?

— Мы в интернате глядим телевизор каждый день.

— Ну, вот видишь, значит, невнимательно смотришь.

Мне так сильно понравилось оружие, что я и не заметил, как пошёл обратно к своим, держа его в руках.

— А ну немедленно отдай сюда! — услышал я сзади крик. Военный догнал меня, вырвал из моих рук винтовку, осмотрелся по сторонам и отвесил мне мощный подзатыльник, от которого я чуть не свалился. Рядом с нами стояла группа девочек: чёрные юбочки до колен, белоснежные блузки и армейские шапочки. Одна из них с огромными грудями, толстым гузном и короткими ногами в молочных чулках решила подразнить меня и заморгала так же часто, как и я, с бессовестной улыбкой на прыщавом лице. «Вот дура!» — подумал я.

Как-то вечером я зашёл в душевую, где меня поджидали старшеклассники.

— Ну, здравствуй! — громко проговорил их вожак, — расскажешь про кошек?

— Мы просто играли, — испуганно ответил я, задрожав всем телом, — да ничего страшного.

— Хах, — злобно оскалился он.

Они повалили меня на мокрый пол, держа голову, руки и ноги. Моё лицо, обращённое в потолок, охватил нервный тик. Я изо всех сил сомкнул глаза и сжал губы. Один из парней достал член и стал водить им по моему лбу, щекам, векам. Толпа задыхалась от хохота, секунды тянулись как часы. Он остановился, встал и опустил подошву своего ботинка на мой рот и больно придавил дрожащие губы.

— Ничего страшного, — промолвил один из них. — Мы тоже просто играем.

Изверги оттащили меня к унитазу и опустили мою голову внутрь лицом вниз, вожак помочился мне на затылок и нажал кнопку слива. Всё закончилось. Я лежал на полу, держась руками за голову, и думал лишь о том, сколько мне тут ещё осталось. Хаотический набор цифр проплывал перед глазами в виде обратного отсчёта, переливаясь всеми цветами радуги. Поднявшись, я открыл кран и в течение нескольких минут натирал лицо с головой мылом до покраснения и боли.

В душевой кабине я вспомнил ту девочку на празднике, которая дразнила и насмехалась надо мной. Я вообразил, как она встаёт на колени, обнимает мои ноги и в слезах начинает просить прощения. Мой осуждающий и надменный взгляд без слов сообщает ей всё то, что мне нужно прямо сейчас. Она поворачивается задом, задирает свою юбку и стягивает кружевные трусы, обнажив гладкие и округлые ягодицы. Затем она выгибается, чтобы мне было удобнее пристроиться. Я замечаю, как её розовое влагалище, которое выглядит как бутон цветка, вовсю сочится. Я собираю пальцами сок и обстоятельно смазываю им дырочку сверху. Когда всё готово, я с силой вгоняю кулак ей в кишку и начинаю вертеть им там, сжимая и разжимая пальцы. Я представляю, как она пронзительно кричит и стонет от неожиданной боли. Она зажмуривает глаза, по ее лицу струятся ручейки слез.

— Расскажешь про кошек, жирная сучка?! — ору я ей в ухо.

Моя рука в её нутре работает, как поршень мощного двигателя. Её тело начинает надуваться, плавно увеличиваясь в размерах. Оно целиком заполняет собой комнату, взрывается кровавыми ошметками, и одновременно с этим событием я бурно кончил. Покинув душ, я приблизился к зеркалу и с большим трудом отыскал себя там.

Порой кого-то из нас забирали в приёмные семьи. Этот день, когда приезжали потенциальные родители, чтобы выбрать себе ребёнка, все называли «линейка». Я мечтал, чтобы меня тоже когда-нибудь вырвали из цепких объятий этого ада в настоящую семью, где мама будет печь пироги по субботам, а отец будет учить меня мастерить скворечник.

В один из таких дней мы выстроились шеренгой в актовом зале. Вошла пара — высокая тётка в зелёных сланцах и дядька с расстёгнутой рубахой и волосатой грудью. Я сосредоточился и вытянулся по струнке, чтобы они смогли заметить меня, но неизбежно возникшее смятение выстрелило по моему лицу и оно лихорадочно затряслось. Их взгляды отчуждённо скользнули, уделив моей персоне лишь одну секунду своего внимания. Серёжа стоял рядом и безмятежно улыбался. Его вообще мало что заботило в жизни благодаря абсолютной уверенности в том, что этому миру он больше не нужен. Меня обуяла безграничная зависть, ибо я тоже захотел чувствовать себя всегда таким же отстранённым от действительности. Их выбор пал на полуслепого младшеклассника. Над ним постоянно издевались из-за огромных диоптрий, через которые его глаза выглядели очень смешно.

Но не все воспитанники бывали на «линейке». Несколько больших автомобилей регулярно приезжали и забирали никогда не участвующих в «линейке» мальчишек для того, чтобы, как нам говорили, поиграть с ними. Никто не знал, во что они там играли, но в глубине души каждый из нас мечтал оказаться на их месте и покататься на больших и красивых машинах. После того, как их привозили назад, для нас устраивали праздничный пир с разнообразной едой и сладостями.

Пять раз меня и нескольких других обречённых оставляли на второй учебный год. Я учил наизусть информацию по всем предметам, например, числа и месяцы в исторических датах, все элементы и их порядковые номера в химической таблице, но всё это не имело для учителей абсолютно никакого значения.

Я начал посещать библиотеку, чтобы расширить свои знания по истории, географии и литературе, мне хотелось ответить на любой дополнительный вопрос на итоговых экзаменах и вырваться из плена интерната. Я почерпнул знания по философии и психологии, читая книги для студентов педагогических ВУЗов и наших преподавателей. Возможно, именно поэтому в свои юношеские годы я чувствовал себя старше лет на десять, и мне уже не терпелось начать жить самостоятельно. Тем не менее все экзамены в новом учебном году для меня неизменно заканчивались полным провалом.

Потом я узнал, что за каждого ученика преподавателям шла доплата, и чем больше у них в классе было учеников, тем больше становился их доход. Несколько раз я сбегал, чтобы добраться до «правоохранительных» органов и пожаловаться им на вопиющую несправедливость. Падая на колени перед зданием отделения, я в слезах умолял помочь мне и повлиять на мою непростую ситуацию. В ответ «правоохранители» оперативно скручивали меня и приводили обратно, где меня уже ожидали наказания в виде урезания рациона или телесного насилия.

Но однажды меня разбудили спозаранку и велели срочно зайти к директору. Через некоторое время я оказался в просторном кабинете с роскошной мебелью. За чёрным столом сидела дама, неотрывно смотря в массивный телефон. Она являлась директором интерната и супругой местного депутата. Пальцы, запястья, шея, уши, всё её тело было усыпано золотом и бриллиантами.

— А, вот и вы, — сказала она, метнув в меня короткий взгляд и снова уткнувшись в телефон, — поздравляю с окончанием нашего учебно-воспитательного учреждения.

— Как это? Вы шутите? — не веря своим ушам, спросил я.

Директор невозмутимо вынула из ящика пакетик и положила на стол.

— Интернату урезают финансирование, и мы сокращаем количество учащихся в группах. Здесь все ваши документы, ключ от квартиры, где вы обитали до попадания сюда, билет на поезд и щедрое пособие, которое выплачивается всем выпускникам.

Она оторвалась от телефона и бездушно посмотрела на меня, будто бы изгоняя.

— Вы свободны, всего доброго.

Стояла нестерпимая жара, в воздухе зависла всепроникающая пыль, которая через миллионы лет грязно-красным слоем покроет останки человечества, точнее говоря, весь хлам и мусор, оставшийся от его деятельности. Я маялся на перроне в ожидании своего поезда, приготовив паспорт, по которому мне было двадцать три, но из-за своего недуга и тяжелых лет в интернате выглядел я на все тридцать три.

Подошел поезд, контролер недоверчиво сверил мое лицо с изображением в документе, и через пять минут, расположившись в вагоне на верхнем месте рядом с туалетом, я ехал домой.

Я зашёл в своё жилище. Всё было так же, как в дни моего раннего детства. Наконец-то я был свободен. Эхо закрывшейся двери громко отозвалось по всем пустотам. Квартира состояла из зала, родительской спальни, моей детской комнаты и маленькой кухни, на полу которой валялся тот самый стул, и я к нему не притронулся, боясь воскресить призраков прошлого.

Войдя в спальню, я открыл большой шкаф, стоящий в углу рядом с родительской кроватью. Там лежал альбом с улыбающимися цветными фотографиями, скудный мамин гардероб и в самом низу десяток разбросанных пластиковых бутылок с густой белой жидкостью. Крышки были плотно закручены, и я потратил немало времени и сил, чтобы откупорить одну из них. Я понюхал содержимое, и всё стало ясно — это был тот самый сироп, которым меня накачивали в детстве каждый вечер, после чего я спал крепко и беспробудно. Вернувшись на кухню, я поставил бутылку на стол. Мне стало интересно, сохранил ли он свою эффективность после целой вечности, проведенной в интернате?

Я проглотил чайную ложку и подошёл к окну. На грязной, бесцветной улице в окружении толпы детей всех возрастов испытывали мучения слипшиеся собаки. Животные отчаянно пытались разомкнуться, но это причиняло им дикую боль, от которой они выли и скулили на радость зрителям. Девочки и мальчики ещё не понимали, что в грядущем их неминуемо поджидает та же самая участь. Одна мамаша в домашнем халате выбежала из подъезда к одному из мальчиков, схватила его за рукав и буквально поволокла обратно домой. Я захохотал, как же это нелепо и по-идиотски выглядело. Чуть далее скрипели старые качели. Казалось, они вот-вот сорвутся с петель и прихватят с собой в заключительный полёт одну маленькую жизнь. Качели понемногу замедляли свой ход, окружающее пространство сгущалось и стекало через невидимые барьеры. Я медленно сползал на пол. Мои пальцы держали глаза открытыми, не давая им закрыться, но нахлынувшая волна глубокого расслабления вскоре захватила всё тело, и я провалился в сон.

Моё пробуждение состоялось на следующий день. Я подумал и решил, что первым делом нужно обязательно приобрести средство связи. Выйдя из дома, я направился в ближайший салон связи, где купил смартфон и сим-карту с подключённой всемирной сетью в комплекте. Затем я неторопливо зашагал через весь город, оглядывая близлежащие окрестности. Ничего не изменилось, всё те же осыпающиеся обиталища, безнадёжные лица и горы мусора. В центре, недалеко от администрации мерцал разноцветными огнями игорный клуб, чуть дальше от него возвышался многоэтажный торговый центр, везде были разбросаны отделения по выдаче быстрых займов.

Потребовалось более недели, чтобы детально разобраться во всех тонкостях своего нового приобретения, и главным открытием этих дней для меня оказался чудесный мир порнографии. Каждый вечер я совершал один и тот же ритуал. Присаживаясь поудобнее на диван в зале, я вынимал телефон и начинал мастурбировать. Поиск нужного материала занимал немало времени, так как я жаждал увидеть особенные сцены, которые изобилуют болью и унижениями. Через небольшой экран я получал маленькую порцию, крупицу мимолётного счастья.

Он неистово трахал удивительно красивую девушку и в то же время придавливал своей ступнёй её голову. Тушь вместе со слезами растекалась по красному от напряжения лицу. Её рот был заткнут чёрным шаром на ремешке и слюни обильно капали с губ. Это дикое существо громко стонало, рычало и теребило своё влагалище, чтобы отвлечься от постоянной раздираемой боли. Временами мужчина наносил ей хлёсткие пощёчины по лицу и стройным ягодицам. На их горизонте плескался перламутровый океан, на моём — потускневший диск солнца устало увязал в крышах дряхлых домов. Я не спешил и постоянно плевал себе на головку, чтобы увлажнить высыхающую от трения плоть. В процессе самоудовлетворения жгучий поток зависти разъедал моё нутро. После семяизвержения я вытирал сперму о футболку, затем шёл мыть руки, виновато бросая взгляд в зеркало.

Кроме жёсткой порнографии, всемирная сеть открыла мне глаза на истинное положение дел в государстве, на религию, органы власти и то, чем они активно занимаются на самом деле. Я был шокирован и поражён всей этой информацией после стольких лет каждодневного просмотра телевизора в школе. Всё то, во что я верил, всё то, во что меня принуждали верить — оказалось чудовищно наглой ложью.

Я умудрился протянуть на деньги пособия целый год, выходя на улицу примерно раз в неделю, чтобы купить продукты или заплатить за коммунальные услуги. Капитал растаял, и мне ничего больше не оставалось, как приступить к поиску работы.

Утром тёплого летнего дня мой путь лежал в местную биржу труда. Я дождался своей очереди и вошёл в кабинет, где за столом сидела женщина лет тридцати.

— Здравствуйте, — поморщившись от созерцания моей внешности, кисло сказала она, — что хотели?

— Здравствуйте, — сказал я, опустив по привычке глаза в пол, — я ищу работу какую-нибудь.

— Что у вас с лицом? — нагло спросила она.

— Немного болею, — покраснев, ответил я.

— Вы инвалид?

— Нет, я год назад окончил школу-интернат и вернулся к себе, здесь у меня собственная квартира.

— Ах, вот как.

Она осмотрела меня с ног до головы и задумалась на мгновение.

— Что-то вы великоваты для выпускника школы, почему бы вам не пойти дальше учиться?

— Я больше не пойду никуда, — отрезал я.

— Почему это?

— Просто не пойду и всё.

— Ну, тогда без опыта работы и образования вам вряд ли удастся куда-нибудь устроиться, да ещё и с вашей очевидной проблемой со здоровьем. Мне нечего вам предложить, у нас тут всё занято.

Я постоял в замешательстве несколько секунд, захотел ещё что-то произнести, но потом раздумал, устремился к выходу и тут она меня окликнула:

— Стойте, стойте, у нас есть кое-что.

Я остановился, она открыла папку с бумагами и начала читать:

— Муниципальному похоронному бюро требуется трудолюбивый сотрудник без вредных привычек на постоянную работу.

— А что там нужно делать? — спросил я, стоя в дверном проёме

— В обязанности входит изготовление гробов, перевозка тел, рытьё могил и погребение. Материалы и транспорт имеются, полный соц. пакет.

— Я согласен, — не раздумывая, ответил я

— Не спешите, — возразила она, — хорошенько подумайте, работа тяжёлая и грязная, на подобных местах долго не держатся, я уже со счёта сбилась, сколько там побывало таких, кто так же говорил «я согласен». Вот, держите наш телефон, если надумаете, позвоните, я предупрежу их, и вас будут ждать.

Я вышел из здания. «Похоронное бюро… Так вот какое у меня призвание в жизни», — подумал я, и на моём лице растянулась кривая, подёргивающаяся ухмылка.

Назад домой я решил поехать в общественном транспорте по одной-единственной разбитой дороге. Мимо проносились частные дома, многие из которых были брошены или сожжены. Постоянные ямы по пути не давали мне прислониться к окну, чтобы задремать и расслабиться.

Угасающий день, вдоль дороги прохаживались туда-сюда те, кто ещё дышал. Не осталось больше ничего настоящего, лишь повсеместное подражание и копирование. Молодые пребывали в неизменных мечтаниях о переезде в областной центр или столицу, они искренне верили, что чем больше рядом копошится и барахтается подобных им, тем легче и слаще существовать. На самом деле я бы тоже уехал куда-нибудь, но прекрасно осознавал, что в моём нынешнем положении ничего путного из этого не выйдет.

«Муниципальное похоронное бюро Рай», — прочёл я табличку над дверью. Организация располагалась в маленьком одноэтажном домике.

— Добро пожаловать в рай, — улыбнувшись, поприветствовала меня женщина, когда я вошёл к ней в кабинет. — Меня зовут Екатерина Валерьевна, я тут за главного, принимаю звонки, веду документацию и остальные дела. Ну а ты здесь какими судьбами?

На вид ей было лет сорок: массивные руки, дряблая, потускневшая кожа, окрашенные в белый цвет волосы до плеч, обильная косметика. И только зелёные глаза казались молодыми и сверкали жаждой жизни.

— Я… Эээ, — замялся я, — меня с биржи прислали, они должны были вас предупредить о моём приходе. Я нигде ранее не работал.

— Да, меня предупредили. Ладно, значит, оформим тебе трудовую, если, конечно, испытательный срок пройдёшь. Давай документы все, какие есть, и иди в мастерскую, осмотрись, познакомься со своим коллегой.

Я покинул кабинет, прошагал по коридору до конца, слева располагался вход в санузел с душем, раковиной и унитазом, а справа — вход в мастерскую, куда я и вошёл. Лицом ко мне стоял и пилил деревянную доску худой мужчина средних лет.

— Ты что тут забыл, а? — спросил он меня, не останавливаясь пилить.

— Привет, — сказал я, — я к вам с биржи пришёл устраиваться.

— Ааа, очередной герой, ну заходи, — с загадочной улыбкой произнёс он, — сейчас всё покажем, всё расскажем, меня звать Гена, вон иди, присядь на лавочку, передохни, мужик, ты чуешь этот запах дерева? — Он остановился и глубоко вдохнул. — Дерево — это самое непорочное существо, слышишь? Самое чистое на всей этой сраной планете, которая вот-вот сойдёт с орбиты под нашей тяжестью. Эй, мужик, что у тебя с лицом?

Гена приблизился ко мне вплотную, от него разило спиртовым перегаром. Он предложил мне выпить, но я отказался, так как опасался, что это была проверка. К нам зашла Екатерина Валерьевна, и я решил вкратце рассказать им о своём прошлом. В свою очередь, они поведали о специфике работы, крайне низкой зарплате и о том, сколько уже приходило и сбегало таких, как я.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 100
печатная A5
от 368
До конца акции
3 дня