электронная
150
18+
Чужая жена

Бесплатный фрагмент - Чужая жена

роман

Объем:
296 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-7976-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Стилистика, орфография и пунктуация автора частично сохранены. В тексте романа «Чужая жена» неоднократно упоминается террористическая организация (ИГИЛ) — данная организация запрещена в России.

Сёстрам Светику и Юльчику…

«То зло, которое сейчас в мире, будет еще сильнее. Но не зло победит зло, а только любовь»

(святой страстотерпец царь Николай Второй)


«Что бы мы не пережили, оно принадлежит прошлому и связано с тем, чем мы были вчера, а не с тем, что представляем собой сегодня»

(Митрополит Антоний Сурожский)

Трое

«Мужчины существуют, стараясь опираться на принципы, женщины — на правила. Может поэтому „сильный“ пол часто бываетбеспринципным, а „слабый“ не понимаемыми загадочным?…»

(Автор, из рукописи «Шелест рассуждений»)

— А вы знаете, как коварны женщины?

— Хм…

— Ах вы, дорогой мой, хотите казаться джентльменом, этаким молодцом, на всякий случай, преклоняющимся перед прекрасным полом, но и не предавшим ничего из мужского!

— Ну что вы, в самом деле. Мне просто не хочется об этом говорить. Уверен, что у вас есть, чем быть не довольным. Все коварны! Всеее! И женщины, и мужчины… хм… еще не известно, кто из нас больше опасен и изобретателен.

— Слышу-слышу эту гордую уверенность в голосе. Вас или до сих пор обманывают, и вы этого не поняли, а точнее — вас такое положение устраивает. Или…

— Да что же, уважаемый, вас не устраивает-то в дамах?

— Прежде всего то, что я не в состоянии их понять!

— Понять женщину?! Хм, удивили. Эти прекрасные Божие создания сами себя, может быть, не понимают, но поверьте, им этого не нужно. Они и без того могут добиваться чего хотят… А вы сами-то себя понимаете?

— А вот это уже не ваше дело… — пожилой мужчина, начавший разговор, осекся.

Молодой человек, читавший до диалога газету, что он, в принципе, очень редко делал, внимательно посмотрел на собеседника, отвернувшегося с обиженным видом в, вероятно, ожидавшего извинения. Поведя в сторону головой и сделав движение губами, выражавшими осуждающее «Ннн-да», он расправил «Коммерсантъ» и углубился в недочитанную статью.

Надо сказать, что у него самого не все было гладко в отношениях с женщинами, но он не собирался выносить это на общее любование, считая переживаемое личным. Добавим, что не таким уж и молодым был этот мужчина высокого роста, не очень спортивного телосложения, но все же стройный, интеллигентной ухоженной внешности (правда, не такой, чтобы сразу можно было бы себе представить его преподавателем или деятелем творческой направленности). Взгляд, располагающий, даже, можно сказать, приглашающий к беседе нуждающегося, часто появлялся в его глазах, помимо воли, которая страдала от нередких излияний всякого рода унывающих личностей.

На вид ему было действительно не больше двадцати пяти, возможно, двадцати восьми лет, хотя месяц назад Андрею Викторовичу исполнилось тридцать пять. Всю свою жизнь он занимался спортом: то будучи спортсменом, то устраивая свой бизнес на лоне его, что привело, в конечном итоге, в ряды спортивных функционеров. А начинал он простым селекционером, мятущимся по футбольным площадкам, высматривая и выбирая талантливых юношей. Дальше шла кропотливая работа по вхождению в доверие, переманиваю, поиска, договорным отношениям, а там что выйдет. Получалось не всегда, и это удивляло, поскольку в талантах он не ошибался. «Что делать: футболисты у нас есть, а футбола нет!» — любил он размышлять в дни неудачных переговоров.

В конце концов, он «напоролся» на богатого (ну очень богатого) человека, пожелавшего ради престижа иметь свою команду. Андрей Викторович, попробовал идти путем экономичным и рациональным: то есть не связываться со звездами, даже с начинающими стареть, — а собрал молодой коллектив из игроков, из тренеров. Дал им полную свободу, проявившуюся в сумасшедшем и не вероятном восхождении к пьедесталу, пускай не в самом престижном дивизионе.

После первой крупной удачи, появились люди, предложившие двум из его игроков головокружительные по суммам контракты, что привело к мысли — пользоваться командой, как витриной, куда он поставлял весьма качественный «товар». Свежие, молодые, не избалованные, талантливые уходили под стук молотка на протяжении нескольких лет подряд. Тем самым принося прибыль за чужой счет — в большинстве своем забираемые зарубежными клубами среднего уровня.

Такие взаимоотношения устраивали всех участников «действующей ярмарки», пока коммерческий директор команды, которым являлся Андрей, не женился…

Это было семь лет назад. При воспоминании об этом, под конец дочитываемой статьи, мужчине, как-то стало неприятно. Чувственная оскомина на мгновение даже разозлила переживанием.

Он оторвал голову от газеты и сразу напоролся на озабоченный чем-то взгляд бывшего собеседника. Из него просто хлестала энергия перевозбуждения. Сразу стало понятно, что свою недосказанную тему, тем более на фоне непонимания, он развивал все это время про себя.

Не успел Андрей Викторович опустить глаза, как молния монолога поразила его насквозь. Больно не было, обидно тоже — теперь он мог в чем-то не только согласиться, но и поддержать.

— Но вы же не слепец!!! Вы же видите, в чем они ходят, как одеваются, что делают со своим лицом, телом, наконец! Это же коварство!

— В смысле?

— Вы не создаете, дорогой мой, впечатления человека, не знающего как выглядят, и как готовятся к нападению эти «хананеянки» — эти воины соблазна…

— Мне кажется, вы немного агрессивны, хотя в чем-то… я, может быть, и готов согласиться, хотя еще не совсем понял с чем.

— Ну посмотрите сами!!! — с радостью ринулся в бой полноватый оратор, почувствовав согласительную слабинку сдающегося оппонента:

— Сплошная ложь, которой они себя окружают! Причем не прикрытая — они же понимают, что мы все знаем! … Вы видели их каблуки?! Они удлиняют ими ноги! А количество косметики, которое уходит на их лица тоннами! Они меняют себя до бесконечности и неузнаваемости! Они красят волосы и даже носят парики! А вы видели сколько модельеров трудятся над изменением их фигур! Они ведь не спортом занимаются! Они приобретают вещи, специальные корсеты, уменьшающие талию, удлиняющие визуально ноги, за счет этих шмоток возможно даже ноги выпрямить и сделать худее!

— Нууу, они пытаются выглядеть лучше, нууу, может, у кого-то не хватает времени…

— Угу, чтобы накопить денег на более длинную юбку, именно поэтому, часто эти предметы их туалета похожи больше на широкие ремни!

— Ну иногда это выглядит… взгляд не оторвешь, мня, мням…

— Я уже молчу о груди! Это отдельная, оcобенно щепетильная тема! Я как-то имел честь держать бюстгальтер своей супруги в руках… ах, какая была гр… в смысле женщина! А вы, когда-нибудь разглядывали эту загадочную штуку?

— Ну было дело, хотя не успевал ничего разглядеть, когда снимал его…

— Вот именно, в нем невообразимые тайны! Если бы мы с такими же хитростями и технологиями подходили к своим трусам, пардон!

— Гм… о чем вы это сейчас?!

— О том, что я, увидев эту штуку еще в детстве, очень долго пытался понять, к какой части тела этот кусок ткани подходит… Неужели не понятно? Вы с вожделением смотрите на выпирающую и манящую грудь, точнее на этот дьявольский разрез, из которого на вас смотрят… А в результате, когда лифчик вон, оказывается, что это фокус, а взглянуть то и не на что!

— Послушайте, ну не в этом же счастье, в конце концов! И что это вы так взъелись? Вы что проиграли пари на загородный дом, обманувшись по поводу размера груди жены своего начальника?

— Да это же все не просто так! Неужели вы так не понимаете, что нас вместе со всей половиной человечества постоянно дурят.

— Ну можно и так сказать, хотя женщины говорят, что все это они делают больше для себя…

— Вы же для себя длину и толщину члена не увеличиваете!

— Слава Богу, даже не думал об этом. Хотя уверен, такие есть! А вы забавный человек, то есть, извините, не ординарно мыслящий. Наверное, вас чем-то женщины разочаровали?

— Меня не разочаровала только одна женщина — моя мама. У нее всегда все было по-настоящему. Даже по-настоящему был только один мужчина и только один раз!

— Ого! Завидная преданность!

— Напротив, она ушла…

— Что так? Неужели потом не встретился ни один…

— Ооо, мужчины ей были не нужны, она интересовалась женщинами…

— Гх, гх, гх… как вы сказали?

— Она занималась сексом с девушками — «святая» была женщина!..

— Что вы говорите! — первая часть этого диалога его несколько удивила (ведь ему казалось, что отношение к матерям в «возлюбленном Богом» народе– нечто особенное), а вторая — насмешила не на шутку, вызвав кратковременную истерику. Он успокаивался минут пять, не меньше. Если, сначала, он пожалел о соседстве с таким ненормальным женоненавистником, то теперь — казалось, даже забавным.

Высморкавшись, функционер заметил, что мужчина снова обиделся и показательно смотрел в окно, гордо подняв свою голову с нахмуренными бровями и вытянутыми в трубочку губами. Андрей почувствовал себя неудобно. Мелькнуло: «Все-таки, разговор шел о маме» — и сам же добавил: «Лесбиянке…». И засмеялся вновь. Стало еще неудобнее, и облокотившись о столик (между ними), приблизившись, попытался извиниться:

— Простите, ради Бога! Я не хотел…

— Вы сказали именно то, что желали, оскорбив память этой.

— Святой женщины…

— Вы опять! Что за люди?

— Ни в коем случае, ни в коем случае, давайте станем вновь друзьями! Я вполне согласен с тем, что факт коварства за каждой женщиной закреплен, как навоз за коровой. То есть хотел сказать, что этот факт не подлежит сомнению…

— Вот, вот, как «корова» и «навоз»! Но от животного в этом польза, и для них самих правда жизни, а у женщины тонкие, коварные, далеко идущие намерения…

Как раз в этот момент, дверь купе открылась. Полная проводница, закрывающая своими габаритами весь проем, громогласно объявила, что наконец-то, нашелся третий сосед, а четвертый должен подсесть на следующей станции.

Не успел Андрей Викторович пожалеть об отсутствии билетов в вагон «СВ», как сразу спохватился, увидев стоящего позади человека. Вслух же проговорился:

— Хорошо, что их не было…

В купе вошло само воплощение грации и пластики, представившись Марией. Дива остановилась, в аккурат перед самым столиком, повернулась к обоим, плотно прижавшимся к окну своей спиной, так, что сзади выделявшиеся ниже талии формы, оказались точно положенными на столешницу, — делая вид, что всматривается в свое отражение в зеркале только закрывшейся двери купе. Оба сглотнули обильно образовавшуюся слюну. В горле запершило.

— Мальчики, позвольте даме привести себя в порядок и занесите, пожалуйста, этот тяжеленный чемодан…

Оба рванулись, чуть не сбив ее с ног, застряли, не уступив, друг другу в проеме двери, но услышав: «Как и все — дикааариии» — сразу поостыли и, оправившись, вышли, будто ни в чем не бывало.

Дверь за ними сразу захлопнулась. Андрей вытащил из кармана паспорт, похлопал себя по лбу и поинтересовался:

— А вы-то, дорогой мой, паспорт догадались прихватить.

— Черт! Точно! Я же вам говорил — само коварство!

— Да что вы, успокойтесь, просто перестанем обращать на нее внимание. Мы высокоразвитые, интеллектуальные создания, «цацками» и «бранзулетками» не интересуемся.

— Не скажите, меня прямо-таки до сих пор колотит! Я, как это…, все это…, все это вот увидел, так самообладание и потерял! Вы же видели, как она повернулась к нам…, этим… — это специально! Глаз не оторвать!

— А мне показалось, что вы женоненавистник…

— Вы не ошиблись, но такой я только тогда, когда их нет рядом. Стоит вот подобной появиться — плавлюсь, как сыр в печке. Я не могу без них и обольщаюсь, даже от перламутровой пуговицы на халате.

— Ну это уж совсем! Вы невозможно полярны! Совсем без любой середины!

Дверца открылась, в нос ударили ферамоны в смертельном количестве. Добил полупрозрачный розовых оттенков длинный дорожный пеньюар. Черные волосы крупными кольцами падали на плечи, на играющую грудь, огибали ее и ласкались о воздушную ткань на уровне живота.

Толстяк почти потерял сознание, поддерживая его, Андрей Викторович ввалился внутрь, чуть не опрокинув красавицу.

— Дорогая незнакомка, так нельзя. А если он умрет?

— С чего бы?! Его ничего не ожидает, пусть приобщается к прекрасному на расстоянии.

— Будьте осторожны, он женоненавистник… — сказав это, он улыбнулся и добавил:

— Когда рядом нет женщин…

***

— Арон Карлович Держава. Мадам, я у ваших прекрасных туфелек распластан, как подстилка под ногами раввина… — представился полноватенький «женоненавистник», только лишь придя в сознание.

— Сколько же в вас намешано!

Очаровательная, многообещающая улыбка пронзила слабое сердце блудника. Взяв его пухлую розовенькую ручку в свою, «соблазнительница» провела по ней длинными прямыми пальцами, заострив особенное внимание на перстне, сверкавшим многокаратным бриллиантом.

Нам остается лишь догадываться, что происходило в сердцах и головах этих двоих, при обоюдном понимании сосредоточения нескольких секунд на драгоценности. Не сдержавшись, Мария отреагировала:

— Мужчина, носящий такой камень на руке, наверное, привык обладать всем, к чему прилепляется его сердце… Не смотрите на меня так, я не продаюсь… иии… я «чужая жена».

— Но вы же не замужем, черт возьми!

— А вы верующий иудей и женаты! — Андрей посмотрел на Арона и подумал: «Ну то, что он еврей — это понятно. Но верующий иудей? Да к тому же женатый, что странно, ведь он говорил о своей супруге, как об упокоившейся! Что же будет дальше? А она… она очень даже». Держава вспыхнул, впрочем, как почти любой бы на его месте:

— Сердечко мое, Тора многое запрещает, на многое наставляет, но и после Моисея живущие пророки… аааммм… возьмите, царя Соломона — он своей, безусловно, праведной жизнью лишний раз доказывает, что царицами пренебрегать нельзя!

— Вы что хотите сказать — в эту ночь все между нами предрешено? А что же будем делать с Андреем Викторовичем?

Тема развивалась как-то необычно быстро. Сказанное прелестной дамой выглядело шуткой, но ложилось на желание, становясь полуправдой. Такая игра часто заводит мужчин в ловушку зажигательных романов, ожоги от которых не проходят годами, как их не «вылизывай».

Андрей горел, как свежий затравочный порох на «полке» мушкета, вот-вот готовый «выстрелить». Держава полыхал, как высохшее дерево, излучая много света, обжигая вылетающими искрами, потрескивая ярко вспыхивающей, доисторической, затвердевшей, почти до янтаря, смолой. Ей же оставалось попеременно то раздувать, то притушевывать пламя, стараясь избегать при этом тянущихся к ней «языков огня». Но разве это может составлять большой труд для виртуоза, знающего, чем все закончится? Правда, всегда бывают исключения…

Сказанные девушкой последние слова сопровождались такой улыбкой и таким взглядом, что Андрей немного растерялся, но быстро придя в себя, попытался развеять обстановку, а заодно и себя проявить:

— Ну я-то православный и не женатый, кроме того, никогда не имел с женщинами таких скоротечных и таких, если хотите, антигигиеничных отношений, хотя романтическими их назвать, все-таки можно… А вы, Арон Карлович, прямо-таки, неужто полагаете, что Амура с его стрелами купить можно…

— Амура… — не знаю… А вот я совсем бы продался за один поцелую…

— Еще и спринтер! — женщина посмотрела украдкой на лицо функционера, сделав движение бровями и глазами, немного при этом томно прикрыв последние, словно говоря: «Пусть поиграет, я выберу тебя!». Оба услышали:

— Держава, вы прямо с места в карьер. А что, если я за эту ночь потребую эту вот безделушку? — улыбаясь, она показала ленивым движением на перстень, не дававший якобы ей покоя. Арон, несколько разочарованно покосился на него, потом, будто пытаясь снимать, возбужденно произнес:

— Она ваша и без ночи…

— Одумайтесь! Мальчики, может быть, посетим ресторан?

До вечера оставалось несколько часов, есть действительно хотелось, да и купе не располагало к общению, хоть сколько-нибудь приличному.

Мужчины согласились и вышли, дабы дать возможность женщине, успевшей занять их сердца, переодеться… снова переодеться.

Если Арон действительно был озабочен сегодняшним вечером, рассчитывая на уступчивость Марии, то Андрей, хоть и возбудился немного сердцем, но смотрел на вещи более приземленным взглядом. Молодой человек совсем не верил в такие романчики, понимая, что иногда подобное происходит, но ни к чему хорошему привести не может. Поэтому был спокойнее и строил свои планы на ближайшие часы без участия дамы в своей «постели».

— Как вам кажется, кого она выберет? Я готов даже поторговаться…

— Фу! Не ожидал от вас такой пошлости!

— Дорогой мой друг, это не пошлость, а банальная рациональность. Что копья-то ломать, если она уже меня предпочла вам!

— Да что вы?!…

Это заявление зацепило еще больше, чем прежнее. Андрей почувствовал разгорающееся чувство необходимого первенства. Проявились первые росточки злобности по направлению к нахалу. Как быстро в нас может меняться наше духовное состояние: еще пять минут назад, эта барышня не особенно волновала Светищева, но сейчас совершенно без какого-либо влияния интерес охватывал его, причем не столько, как возрастающая чувственность к Марии, а как загорающийся спортивный интерес.

— Андрей Викторович, ну может я не так высказался? Хорошо, пусть шансы у нас равные…

— Ну, ваше колечко-то немного перевешивает, а лично мне кажется лишним увлекаться такими делами в грязном поезде… «СВ-купе» — еще куда не шло.

— Дело не в самом, так сказать, акте. Для меня дорога к нему гораздо важнее. Завоеванный, разграбленный город уже не интересен для меня, так же, как и сдающийся. А вот момент «атаки» и чувство победителя — это другое дело!

— Согласен, но не здесь и не сейчас! Что путного может получиться в трех с половиной квадратных метрах, без душа и подходящей поверхности?

— Оооо, как вы ошибаетесь! Если бы вы знали, на какие чудеса способны женщины в этих условиях! Что стоит один адреналин, которым они охвачены! Вы думаете, она зря намекнула, что замужем, или даже не знаю, что она имела в виду… Одна мысль, что она мчится в его (мужа) опостылевшие объятия, и по дороге наслаждается другими…

— Ну уж не вашими же! Да и кто сказал, что она так относится к своему супругу?

— Да-да, я понимаю… Её кокетливость и заигрывания, вы относите к женскому врожденному естеству… Но поверьте — эта особь охотница! Ей неважно с кем и как, она заворожена нашим с вами вниманием к ней на грани сумасшествия. Эта будет пытаться завладеть нашими душами, даже постарается столкнуть нас, а решит с кем останется только в самом конце…

— В таком случае, я уже решил — забирайте товарец, нам-с такой даром-с не надобен!

— Посмотрим, посмотрим… Я-то с этим психотипом хорошо знаком. Как только Мария увидит ваше кажущееся равнодушие к ней, вы станете ее мишенью. Лишь заинтересуетесь — она вас покинет, но на время. А вот и она! Медуза Горгона — она спалит меня свои взором, а потом превратит в камень! — и добавил, при ее приближении:

— Вы само совершенство! Я было думал, что у меня нет ни шанса, но вы разбудили во мне демонов, и теперь вам не устоять!

«Совершенство» двигалось в их сторону, при этом раскачивающимися бедрами, чуть ли не задевая узкие стены коридора, и не потому, что таз широк, напротив: ладья ее грации качалась на волнах сексуальности в такт любого слабого мужского сердца.

Ни пошлости, ни оголенности, ни привычной обтягивающей материи — все свободно и легко парило, точно обозначая движением ее стройное и, точно, плотное тело. Под воздействием потока встречного воздуха ткань облегала воздушную материю в тех местах, где хотелось положить руку. Единственно не спокойное место, не имеющее возможности оставаться на месте, была грудь. Отсутствие декольте, лишь разжигало воображение.

Открыты были только ноги ниже колен, и видимое было тоже прекрасно. Волосы не изменили ни состояния, ни несущей ими прически, оставшись по-прежнему ласкающими прядями, которым завидовали взгляды мужчин.

Блеск чувственных, будто взывающих о помощи, губ, заострял внимание. Взгляд не прожигал, но притягивал сапфировым бликом, кажущегося порока, того самого, что готов принадлежать только одному единственному мужчине, которого она только выбирает. При таком взгляде, упавшем только на вас, начинает казаться, что порок этот скорее плюс, да и не порок вовсе, а открытая, доверившаяся душа, желающая отдаться навсегда не в чувственном коротком порыве, а в настоящем крепком чувстве, которое не прекратиться, как только закончится уединение.

Если этим взглядом увлечься, то его обладательница покажется чистейшим ангелом добродетели, доступным только для вас! Тогда не останется и места для спокойного времяпрепровождения, как и нити для пути вразумляющей мысли.

Чистота такой женщины останется непорочной, даже если вы вспомните, что через несколько часов ее встретит другой муж. Каждая подобная поездка сопровождается такими приключениями, и даже если вы узнаете, что борьба с вашим соседом за ее обладание была тщетна, ибо на деле оказалась только спором из-за очередности.

Увидев ее утром, вы разглядите, что было спрятано вечером — это оттолкнет, поскольку порок всегда оставляет свои отметины, и вы удивитесь: эта женщина вчера способна была лишить вас спокойствия и разума на всю ночь. Встретившись с подобной однажды, вы не забудете ее на всю жизнь, а, умирая, будете мучимы вопросом, какова же она на самом деле…

Андрей удивился высоте роста, проходящей мимо него. Пропустив и дав возможность сопровождать Марию Арону, он любовался ей сзади. Наивный думал, что это останется незамеченным.

Девушка сразу приложила все возможное, чтобы ее походка добила его. Она спереди взяла складки платья, стянутого на талии широким ремнем, притянув их к центру. В результате ткань плотно облегала и бедра, и ягодицы. Картина выглядела нестерпимо соблазняюще при умении барышни ходить на каблуках.

Засмотревшись, Андрей сильно ударился плечом о косяк тамбура и, не удержавшись, потеряв равновесие, чуть было не упал. Именно в этот момент, соблазнительница повернула голову, да так, что волосы разлетелись в круг и, приземляясь, собрались на спине. Немного наклонив голову, она, задержавшись в проходе, уже пройдя тамбур, улыбнулась, совсем недолго посмотрев исподлобья, подмигнула. Напоследок, прежде чем подать руку неугомонному Арону, Мария провела кончиками пальцев по прикрытому бедру снизу-вверх, совсем чуть задрав подол.

Остальное, от моментально проголодавшегося взгляда Светищева, скрыла захлопнувшаяся дверь. Андрей заглотил настолько глубоко наживку, что начал сразу оправдывать ее поведение и по отношению к себе, и по отношению Державе. «Конечно…, — думал он — женщина польщена таким вниманием этого человека. Какая из них не отреагирует на предложение такого подарка! Но нравлюсь ей я! Это очевидно… Может, вернуться в купе и, она, поняв мой намек, воспользовавшись уверенностью толстячка, придет ко мне?… Нет, еще рано… В любом случае так и будет, но сначала, нужно продлить и укрепить знакомство. Да, и неплохо было бы дать понять, что она мне тоже нравится… Но как же лихо она показала мне себя! Какие формы! Она действительно целое сокровище, такой обладать, значит найти все необходимое. Вряд ли она замужем. Но тогда, что значит ее фраза о „чужой жене“? Ладно, после узнаю…».

С такими мыслями он вошел в вагон-ресторан и, вдруг, разочарованно увидел, что Мария и Арон сели на одной стороне стола. Так бывает, когда мужчина не может принять решение, что лучше: сидеть рядом и иметь возможность касания, или видеть глаза, их выражение напротив себя, касаться ногами ее ног, а руками ее руки.

Андрей понял ошибку Арона Карловича одновременно с ним, но тот попытался исправить, сославшись на возможную тошноту. Светищев улыбнулся и парировал:

— Дорогой Арон Карлович, если вас стошнит, я найду, чем занять нашу гостью, не беспокойтесь…

Это было воспринято, как нападение, а учитывая, что это место выбирала дама, то Державе начало казаться, будто она специально, заведомо зная об исходе, захотела все устроить именно таким образом. Немного с вызовом, он ответил:

— Ничего, я найду выход, тем более что ради, вас женщины, такие как я мужчины, готовы на многое… — имея в виду свою исключительность.

— Посмотрим…

— Мальчики, вы не представляете, как с вами весело! Вы такие забияки. Нооо… давайте все-таки, что-нибудь закажем…

Выбора особенного не было. Все заказали филе лосося под соусом из белого вина и шампиньонов с рисом и овощами. Дама пила вино, Арон — коньяк, Андрею достался непонятно маленький, запотевший графинчик водки, которую он пил осторожно, будто чего-то опасаясь.

Глядя, как Карлович выпивал пятьдесят граммов своего алкоголя, Мария морщилась, ненавидя даже запах коньяка. При таком же действии Светищева, морщился Арон. Оба с вожделением наблюдали, как подносит ко рту большой прозрачный бокал девушка, прежде облизывая языком губы, чуть приоткрывая их, а после сделанного глотка, сквозь эту же щелку, выдуваела немного воздуха. При этом она закрывала глаза, и каждый ждал — на ком же она их откроет. Тот, кому доставался сейчас взгляд, обращал свой в сторону соперника, и с незаметным кивком, будто спрашивал: «Ну что?».

Все менялось совершенно независимо и не предсказуемо. Мария играла и игралась, как ей хотелось, они же изо всех сил старались быть искрометными рассказчиками, галантными и предупреждающими любое желание, кавалерами, настоящими мачо со всеми нравящимися женщинам качествами, умудряясь при этом объяснять самим себе любую ее выходку.

Она знала, что и кому сказать, кого из них, чем подцепить, и чем заинтриговать. Арону на ушко игриво и непринуждённо, как бы невзначай прошептала, что забыла бюстгальтер, а Андрею то же самое, но по поводу другой части аксессуара нижнего белья. Для обоих это моментально стало безусловным доказательством уже сделанного ею выбора, правда немного напрягшего, поскольку показалось — уединение с этой женщиной не сможет пройти без последствий. Никто из них не смог объяснить себе более конкретно причину такого беспокойства, а потому вновь увлеклись единственной, неповторимой, однозначно доступной.

— Мальчики, может быть, перейдем на менее официальный тон? А то все «вы», да «вы»!…

Они согласились, и как-то странно замолчали, будто первый сказавший «ты» не получит бонус, а скорее наоборот. Продолжила она:

— Арончик, а ты кем работаешь? Если не хочешь, не отвечай…

— Да что ты, тут нет тайны… Я, ну так скажем, работаю по камню…

— Ювелир, что ли?…

Об этом не принято говорить вслух, поскольку не безопасно, поэтому он соврал, удивившись, как точно она попала, будто знала заранее:

— Нет, что ты, хотя могу, конечно, и камни драгоценные, но не очень… Я скульптор малых форм, что-то наподобие нэцкэ, может быть, слышали?

— Ааа, видела… такие шахматы резные…

— В том числе… Недавно резал янтарь, очень, знаете ли, впечатлительно получилось!

— Ну, а ты Андрей Викторович?

— Я… да что я. Два года назад футбольной командой управлял, теперь вот совсем функционером стал, в общем, все хорошо, и на все хватает…

— А че с женой-то развелся?

— Интересно, а это ты как поняла?

— Очень ты осторожный, и в то же время увлекающийся, интуиция, Андрюшенька, женская еще не то может…

— Да в общем-то все банально. Сначала, все хорошо было. Пока в бизнес не полезла, так и нарадоваться не мог. Как только почувствовала власть, искупалась в надуманной лести. В общем, появились необъяснимые желания и не обоснованные амбиции. Последние затмили чувства. Начала моя незабвенная Зинаида Павловна потихонечку пытаться изменить подход к футболу, познакомилась с игроками, мысленно сравнялась с администрацией и так далее. Однажды дала дельный совет в какой-то мелочи, который помог, после чего возомнила моя крошка себя подводной частью айсберга. Потом женщина, ищущая достойного для себя места, всегда его находит, раздавая авансы воздыхателям… Случилось — включили ее по моей просьбе в учредители… Мне казалось, что с красивой мордашкой, очень неглупая, она сможет помочь, предполагая пользоваться ею в нужных местах — так многого можно было добиться… Но на первой же встрече, где обсуждалась выгодная сделка, она неудачно влезла, сделав вид, что чуть ли не она все решает. Влезла и все испортила, а в этих кругах подобное исключено… На «разборе полетов» попыталась оправдываться, а в результате свалила все на меня. Все вроде бы понимали, но… И ведь преданнейший же человек был, но гордыня так далеко ее завела, что семья стала для меньше значить, чем навязывание своих мнения и влияния.

Дальше следовали скандал за скандалом, но дома все затихало. Потом выработались два направления деятельности. Как вы, друзья мои, догадываетесь, одно предложил я, и оно было рациональным и спасительным, другое предложила неожиданно сформировавшаяся команда, так сказать, единомышленников, где принялась руководить она. Я предупреждал, что это погубит и бизнес, и футбольную команду, но меня, как это часто бывает, не послушали. Ох! До чего может довести соблазн! Как же мужики тупеют и просчитываются… Дело, конечно, в профессионализме, знаниях и остуженном расчете… и женщины такими могут быть… В конце концов, я довел до логического конца свои начинания и, не желая участвовать в глупых похоронах собой же созданного дела, самоустранился. В тот же день Зина подала на развод. Я не сопротивлялся — от прежних чувств остался пшик! Вот так вот…

— А чем кончилось-то?

— Да чем, слышали, наверное, коррупционное дело о продаже не существующих игроков. Вот за мертвые спортивные души и сидит.

— Так это твоя жена, что ли?

— Бывшая… И случилось это через два года после развода. «Мертвые души» и были ее гениальной мыслью. Команда плетется где-то в хвосте, содержать некому…

— Что-то я не понял, а ты-то как чиновником стал?

Здесь уже не вытерпел Арон. Ему очень не нравилось, что так долго все внимание было обращено на Андрея, к тому же тема почему-то зацепила Марию, и он уже начинал ревновать.

Вот так бывает — еще не из-за чего и не к кому, а страсти уже разгораются.

— Да мне и раньше предлагали, но супруга была против. После развода я полгода побыл не у дел, потом позвонил знакомый, узнав, что расторг договор с клубом, и сразу предложил серьезную руководящую должность, от которой только идиоты отказываются. Поначалу я даже воспринял предложение за шутку, но на следующий день понял — шутки закончились. Вот так, сейчас и катаюсь по всему миру. Не работа — мечта!

— Нууу, я камни точу, Андрюша… тоже делом занят… А ты, что же, прекрасная Мария?

— Да, извини, а ты на какой ниве трудишься? «Если хочешь, конечно».

— Не хочу!

— Ну, хозяин — барин…

— Да не в этом дело! Вы, мужики, как узнаете, что я психолог по образованию, и пробовала себя в судебно-криминалистической психиатрии, так сразу какие-то мысли у вас появляются. Смотрите на меня… Ага, вот как сейчас вы оба… Глаза вытаращите, и всякие предположения внутри себя переживаете. Чего только не спрашиваете, чего только не боитесь, а когда уже вам открытым текстом говорят, что просто хочется секса, то вообще в «осадок выпадаете»! Большая часть, ей Богу, даже зло берет — убегает, думая, что после этого придется сесть в тюрьму. Бывает, конечно, иногда опыты ставишь, но без обмана и безболезненно…

Арон Карлович моментально остыл, заерзал, а привыкнув пол своей жизни пользоваться нелегальными золотом и камушками, ибо был он, все же ювелир, а значит осторожным, что-то взвесив, совсем было ополоумел.

Ему начались мерещиться всевозможные разработки специальных структур, происки бандитов и рэкетиров. В женщине он неожиданно разглядел «наводчицу» и даже пересел на другую сторону, чем сразу воспользовался Андрей — у того с головой все было в полном порядке, поскольку к криминалу он не имел совсем никакого отношения и ценностей с собой не прихватил.

Держава, спустя пять минут, сообразил — своими слишком явными опасениями поступил опрометчиво, выставив себя в глупом свете, и начал изо всех сил пытаться исправить положение. Сыпались анекдоты, которые, пока слушали не охотно, как и истории, не вызывающие интереса. Все поменяла легенда, рассказанная им о своем, деде ювелире, оставившем ему большое наследство, которое он до сих пор, не то чтобы до конца посчитать, но и найти не может.

Последняя фраза вызвала больше недоумения, чем удивления, но оказалось, судя по истории, которую он начал следом рассказывать — задуматься действительно было над чем. Суть из нее была правдой: небольшую часть он взял из своей жизни, мелочи допридумал — в основном то, что отвело бы от него подозрение в его настоящей профессии, но в конце концов, все же пришлось признать…

Что делать: желание исправить одно потянуло за собой слишком много преследуемых целей. В такой ситуации, даже такие проныры, как он, иногда теряют нить рассуждений, и совсем перестают себе контролировать, когда не заметно синусоида страсти из перигея моментально подскакивает в апогей.

Весь длительный и захватывающий рассказ Арона, был призван поначалу оправдать его необдуманное действие с пересадкой на другое место за столом, но человеческое общение основано не только на излиянии, но и наблюдении за реакцией, на анализе и выводах, вносящих какие-то поправки в диалог.

Мы все слабы перед тщеславием: и добрые, и злые, — часто становимся его рабами, даже когда понимаем, что чья-то лесть — всего лишь уловка перед опасным для нас трюком.

Держава был человеком добрым и стремился стать открытым. Не раз на этом обжигался, но оставался слаб перед женщинами до сих пор. Проведение хранило его, иногда то подправляя, то искушая. Меняться он не хотел, не чувствовав в этом необходимости. К совершенным собой ошибкам относился с юмором, даже когда терпел убытки от меркантильности женщин, желающих просто нажиться на нем. Именно в честности, открытости, и совершенном альтруизме в отношениях, крылась для него «святость» его мамы, к тому же грех его родительницы, о котором мы узнали в самом начале, не был часто повторяющимся и продолжительным, но отталкивал совсем от мужчин, даже его отца, к которому она относилась терпеливо, уважая, но держа на расстоянии…

Мы станем очевидцами именно диалога, хотя говорить будет только Арон Карлович. Это диалог, где звучит в основном его голос, а остальные участники внимают, меняя свою внешнюю безгласную реакцию настолько выразительно (гордыня и тщеславие оратора, заметив её, не удержавшись), допускают нить рассказа все ближе и ближе к правде. В конце концов, два направленных к друг другу ручья слились в один бурный поток.

Конечно, услышанное заставило «прыгнуть» мысленно в этот сель, пусть, поначалу и не поверить, хотя бы потому, что такое принято держать в тайне (в тайне же и проделывать). Скажем заранее — история, прозвучавшая из уст мужчины — мозг которого работал сразу в нескольких направлениях: от желания овладеть этим брильянтом красоты и грации, с параллельной победой над соперником, до жажды испытать всплеск страстей, потщеславиться и покичиться, умудрившись, сохранить тайну, создав интрижку, которая могла бы заинтересовать все. И добиться всего этого минимальными затратами…

Последствия скажутся настоящей авантюрой, изменившей многое продолжительной, непредсказуемой, где просчитается каждый, каждый же и окажется прав в своих предположениях, получив гораздо больше надежд и мечтаний. Не думайте над только что прочитанным, ибо будущего до конца не вижу я сам, поскольку не знаю точной развязки, до которой мы постараемся проследить нашу троицу совместно, если она, конечно, останется именно в этом количественном составе…

Перед своим рассказом, ради увеличения эффекта, первый шаг, который сделал тайный ювелир — попытался достать цветы, что получилось, лишь от части — чуть было не случился скандал. Попросив официанта об этой услуге, он услышал, что это невозможно, а если и получится, то история появления растений вряд ли удовлетворит. При более глубоком разбирательстве оказалось: цветы есть, но они собраны в огромный погребальный венок, который необходимо будет отдать на одной из станций.

Это не смутило заказчика, а из-за предложенной им суммы, «развязало руки» исполнителю. Через пятнадцать минут скудный, но красивый букетик преподнесли покорительнице сердец, которая рассматривая его с интересом, заметила:

— Кажется, цветы эти пришлось вырывать с руками и силой. Посмотрите, Андрюша, у них же все стебли в спирали скручены… Впрочем, даже красивее. Так же красивы, как и мои кудряшки. Арончик, вы волшебник!

— Яяя, мадам, не просто волшебник, яяя больше!… — Тут он многозначительно поднял голову, задрав подбородок так высоко, что равновесие дестабилизировалось на мгновение, немного закружив голову. Он быстро справился с овладевшей слабостью, и многозначительно продолжил:

— Яяя — еще и сказочник!

— В смысле пишете, Арон Карлович?!

— Отнюдь, Андрей Викторович, я в них живу, их же и сочиняю…

— Что-то… Как-то… Этооо…

— Ну, хорошо. Я сейчас вам расскажу одну. Что в ней правда, что намек — сами попробуйте разобраться…

Тайна Арона

«Много цветов на дереве, да много ли дадут плодов…»

(Преподобный Симеон Новый Богослов)

Выпив подряд две по пятьдесят коньячка для смазки связок, Арон Держава ворвался в свой звездный час. Он уже видел примерное содержание рассказа, пока, не собираясь включать в него, ничего из цели своей поездки, и вообще ничего из охватившей его «золотой лихорадки» последних нескольких лет.

Осмотрев внимательно следящую за ним публику, и уже видя блеск в прекрасных глазах особы, которой он уже ни раз обладал в мыслях, представив себя самым выдающимся рапсодом истории человечества — Гомером, с широко «открытыми» глазами, буквально поедающими Марию, начал:

— Друзья мои, вы, наверняка, хоть как-то… да знаете историю нашей Великой Державы…

— …

— …

— Так вот, на заре образования нового государства, после падения императорской России, моему прадеду довелось волею судеб, стать, а он был выдающимся знатоком искусств, в особенности того, что делалось из дорогостоящих материалов… Так вот-с… Он был знаком со многими людьми, ибо помогал им с экспертизами, советами. Однажды… был привлечен самим Троцким да-да, самим! Львом Давыдовичем! Так вот, в его задачу входило определить историческую составляющую ценность, как изделия (сегодня принято говорить «промониторить рынок» спроса на подобную вещь за рубежом, а также проследить весь путь: от транспортировки (сбыта), до попадания вырученных средств на счета «заговорщиков-революционеров», сами понимаете о ком и о чем речь.

Экспроприируемые ценности поступали в количестве, не поддающемся быстрому описанию, к тому же акты приема-передачи заполнялись часто безграмотными людьми или, как минимум, не имеющими к подобной работе ни малейшего отношения, ведь главным цензом их подбора было преданность революции. Дедушка мой, незабвенный Мойша Аронович имел, среди этих возмутителей спокойствия совершенно не запятнанную репутацию, потому как прятал от царской охранки общие средства революционной России, конечно, не забывая себя — ведь должен же быть смысл в подвиге, при отсутствии сопереживания идее.

Процент был настолько микроскопический, что все уходило на содержание его большой семьи… — он имел двенадцать детей, по числу ветхозаветных патриархов, которым приходилось ютиться в двух этажах пятиэтажного дома, а два верхних которого сдавались жильцам, а первый служил помещением для дедушкиного ломбарда и двух магазинов, за которыми присматривала, не превзойденная по добродетелям, бабушка.

Бог — Свидетель, с каким трудом со всеми этими невероятными сложностями, справлялся мой, изумительной доброты и порядочности, дед. Он ведь построил синагогу — первую в городе, он содержал газету, он владел банком, он никогда не жалел подаяния нищим евреям… Тут он невзначай задумался над тем, а были ли такие — но поняв, что это не особенно важно, вздохнув продолжил:

— … И прятал, с великой опасностью для себя, вожаков, этой самой революции.

И что вы думаете, какова была плата за его доброту?! Семья вынуждена была эмигрировать. Семья неплохо, в конце концов, устроилась в Америке и Англии: некоторые, уже выросшие дети, стали теми самыми посредниками, через которых эти самые ценности и приобретали большие, надо сказать, цифры с длинными нулями на счетах известных личностей…

Конечно, благодаря честности и талантам дедушки семья вывезла все имущество. Что было невозможно захватить с собой — было выгодно продано, в зарубежье удачно вложено. Ох! Трудны же заботы по сохранению нажитого и преумножению его! Но дедушка был человеком оптимистического склада характера, хотя не смог забыть нанесенных обид, а поэтому с присущим ему чувством юмора подменял иногда золотые украшения на побрякушки… Но он знал меру! И главное — он знал, что при каждой операции можно иметь свой интерес… Правда, у него их было два. Одни — в виде маленькой официальной доли — он не был жадным на людях. Второй — зависящий только от него. На средства, полученные вторым путем, он открыл небольшой, но надежный банк. Говорят, это предприятие оказалось на удивление выгодным делом, поскольку многие, покидавшие Россию из наших соплеменников, пользовались именно его услугами. Правда, в день расплаты по предъявленным чекам, властям пришлось объявить финансовое учреждение банкротом, через что обнищали и так обездоленные Божии дети. Но я же говорил: дедушка был очень добрым, и какую-то часть все же возместил пострадавшим, которые, кое-как смогли просуществовать на эти средства месяц или два…

Моему глубокоуважаемому дедушке не получилось покинуть пылающую Россию, он оставался приписанным к комиссариату, занимающемуся отъему ценностей. Выполняя свои обязанности, он исколесил всю страну. Наверное, так продолжалось все двадцатые и тридцатые годы. Многие из его соратников уже были расстреляны, кто-то сидел, но он всегда выполнял свою работу, часто даже перерабатывая, именно поэтому его рука всегда лежала на пульсе, давая своевременно знак, что и когда предпринять.

Все его враги гибли раньше, чем могли дедушку в чем-то заподозрить. Настало время, когда слежка за подобными сотрудниками приобрела масштабы тотальной. Собранные для себя сокровища девать было некуда: держать дома — опасно, сбыть — не реально, а удержаться от прежнего изъятия, в своих интересах, из не пустеющих закромов Родины — невозможно!

Мойша Аронович, напомню еще раз имя и отчество этого замечательного человека, от которого я перенял все лучшие качества, был не просто гениален, но и прозорлив! Что же он придумал, спросите вы? Гееениииааальный выход заключался…

На этих словах Арон Карлович спохватился. Он понял, что очень сильно приблизился к тайне, которую хранил, вот уже более полутора десятков лет, считая это безусловно верным, и единственно правильным.

Дав себе на передышку еще пару минут, он налил рюмку, которой провел в воздухе окружность, проходящую мимо носа. В этот момент он медленно глубоко вздохнул, продолжая сопровождать маленькую наполненную емкость сжатыми вытянутыми губами, в конце, моргнув искрящимся глазом, словно говорящим: «То ли еще будет!», — и залпом опрокинул очередную порцию размешанного «бодяжного коньяка», разлитого в толстую бутылку французского «Камю», за соответствующую стоимость купленную.

Явно почувствовав в очередной раз подвох с напитком, Арон схватился за пролетавшую мысль: «Ничего, отыграюсь на этой прекрасной розе!». Упавший на грудь Марии взгляд, при этих, уже начавших материализоваться в мыслях желаниях, заставил забыть, на чем остановилось повествование, а охватившая приятная согревающая нега, не желая покидать тело, расслабила мозг окончательно.

Резкий и неожиданный удар в ногу под столом, заставил прийти в себя и вернул к самой концовке рассказа, буквально к последней интонации, когда пришла опасливая мысль о необходимости сдержаться, сохранив тайну.

Открыв уже рот, Держава услышал откуда-то изнутри: «Не бойся, они воспринимают это, как сказку, думаешь, они поверили, хотя бы одному твоему слову?». На что он ответил: «А ведь пока была только правда! Хм, простаки! Сейчас я им такое заверну!».

Растянув губы в сторону, будто разминая губы, он заметил заинтригованный взгляд девушки, облизывающей незаметно для себя губную помаду. Ему стало понятно, что кроме него, для нее больше никого не существует. Уверенность повела в атаку, напоминая, что победителей не судят. Для «победы» Арону было не жалко ничего, потому он продолжил, правда все же, испытав легкий толчок от Марии:

— Арончик, ну и…

Он без страха и упрека произнес чистейшую правду, понимая, что она не несет никакой опасной информативности, а вот интерес вызовет:

— Ну так вот… Тогда отхожие места располагались на улицах. Но главное не это, а то, что при их переполнении, предпочитали вырывали новые, и главное — ни у кого не вызывало подозрения их посещение. Дедушка был расчетлив, а потому понимал, что сам он вряд ли сможет воспользоваться накопленным, да имеющегося ему было достаточно, даже очень! Поэтому он заворачивал в промасленную бумагу украшения, связывал их тоненькой бечевкой, и прикрепляя к нижней поверхности доски, на которую садились, создавал гирлянду, которую потом, либо изымал, пардон, за подробности, увозил в следующую губернию, либо топил, когда предчувствовал неприятности. В результате появилась мысль о карте, которую он составлял в течении следующих нескольких десятков лет… Он передал ее незабвенному моему папе Карлу Мойшевичу, всего раз переспавшему с моей мамой, чего хватило для того, чтобы на свет появился я. Между прочем, назвали моего дорогого родителя в честь Карла Маркса — великого сына нашего народа — и дедушки революционных несчастий, нахлынувших на многострадальную Русскую землю!

Не подумайте, что дедушка уважал его за его труд. Совсем нет: но он был ему благодарен за предоставленную возможность сделать своих многочисленных потомков богатыми людьми! Если бы не это пресловутое «от каждого по возможности, каждому по потребности», то где бы мы были?… Хотя, кто его знает! Но коль так случилось, а дед мой всегда был человеком благодарным, то и назвал он одного из своих сыновей в честь… а кстати, вы же знаете, как звучит настоящее имя Карла Маркса? Хотя какая разница… Вы не верите, что он… Мордыхай Леви… Вот и получается, что мы почти родственники… Хи, хи!

Так вот, дедушка передал эту карту своему сыну, единственному оставшемуся с ним в России, поскольку по своему малолетству вряд ли пережил бы такое путешествие. Это и был мой папа, который, покидая нас и этот мир, разорвав на кусочки, раздал каждому из своих четверых сыновей, один из которых я. На моем кусочке было две отметины, но вот проблема — название населенных пунктов, или часть текста, были на клочке, находящемся у другого брата, и так у всех.

После того, как упокоился мой любимый батюшка, мы с братьями пришли к договору, что усилия наши лучше совместить. Это не привело ни к чему хорошему, поскольку мы так и не смогли довериться друг другу. Ни один из нас даже не показал свой клочок другому!

Я был тоже самым младшим в нашей семье. По завещанию родителя часть общей карты переходила после смерти брата к оставшимся. Мы со старшим остались только вдвоем и каждому, по тому завещанию отошел только один кусок. Я точно знаю, что «Ёзе», точнее его зовут — Иезекиль, вторая часть ничего не дала, мне же открылись два места. В одном я был… Не стану говорить, что я нашел, один из нескольких… гм гм… в общем то, что на моем пальце, именно оттуда!

— Ужас! То есть, Арончик, ты хочешь сказать, что этот перстень пролежал в доисторическом го… не, почти сотню лет?!

— Милая, он был в промасленной бумаге, а потом, мы же все кушаем помидоры, выращенные на навозе и это у нас, не вызывает…

— А можно подержать его?

— Ххха –х… Конечно, но позже, вы же хотите услышать…

— Жадина! Не люблю жадных и скаредных мужиков…

Перстень сразу же перекачивал на пальчик Марии, которая чуть не ослепла от лучей, испускаемых брильянтом, оказавшимся, вместе с оправой из драгоценного металла, чувствительно тяжелым. Сверкнув глазами, она выпалила:

— Тяжелый и большой, карат десять!

— Одиннадцать, дорогая… У красивого человека должны быть красивые вещи…

— Ну из нас троих, по вашей формуле, он тогда должен принадлежать только мне!

— Все в ваших руках…

Он учтиво улыбнулся, предполагая, что это предложение, лишь частично воспримется за шутку.

— Пошляк и наглец… хотя очень милый! Я же сказала, что я «чужая жена»!

— Да все чьи-то жены: либо в прошлом, либо в будущем — да ничего страшного, если и в…

— Это немного подло и настойчиво, Держава. Андрей, скажи ему, что так не ухаживают, даже пытаясь купить. Неужели ты думаешь, что все можно купить?!

— Арон Карлович, давай продолжим, ты нас заинтриговал! Кстати, время-то уже — ночь, и ресторан через пятнадцать минут закрывается…

Мужчины расплатились пополам, и вся небольшая компания выдвинулась в сторону своего купе.

Оказалось, что предполагаемый четвертый попутчик, по какой-то причине не сел на прошлой станции, а это значило — каждому свое!

По дороге обратно, расположение идущих было тем же. Каждый видел, то же, что и прежде. Андрей Викторович, наслаждаясь предоставленным обтянутым видом, даже не мог усомниться в открывшейся перспективе прекрасной ночи в объятиях красавицы. Арон же Карлович, мягко обхватил своим влажными коротенькими пальчиками тонкое, как будто фарфоровое запястье руки Марии, на одном из пальцев которой красовался его перстень, зная точно, что ночь эта будет принадлежать, конечно же, ему. Он даже, набравшись наглости, в проёме тамбура, сделав вид, будто не удержался и потерял равновесие, прижался, пропустив впереди себя женщину, и слегка обнял за талию.

Она не отдернула руку, не отстранилась, напротив, даже немного прижалась тазом. Оба намека обоим мужчинам не стоили ей ничего, зато и один и второй готовы были на многое, еще ничего не получив!

Дойдя до купе, в совсем перевозбужденном состоянии, и Арон, и Андрей, уже было собирались, немного приотстав, просить задержаться, хотя бы на полчаса, поскольку, по мнению каждого, выбор Мария сделала в пользу него. Девушка, предчувствуя надвигающуюся угрозу, попросила обоих остаться за дверью, пока она не приведет себя в порядок.

Услышанное внесло некоторую сумятицу, а главное понимание, что все только начинается. Однако Держава попробовал утвердить свое место:

— Андрюша, ну ты же понимаешь, чтооо… как бы все уже решено…

— Пока я вижу, Ароша, что ты без дорогущего перстня, и все, что ты напридумывал… слушай, но говоришь-то как складно, я даже заслушался. Не ровён час, все правдой окажется! Ну ты и Флинт!

— Сам ты… еще тот фрукт!

— Ну вот. Ты что обиделся?

— Даже не оскорбился, только не пойму, почему ты не хочешь с честью принять очевидного. Ну хочешь я тебе заплачу?

— Давай уж лучше я тебе… Нууу… в смысле, куплю тебе место в другом купе. Сейчас поди и «СВ» освободилось…

Мысль осенила обоих одновременно, и они без предупреждения ворвались в купе, с одними и теме же словами:

— А может в «СВ»?…

Охотница сделав вид самой невинности, ошарашенной такой неожиданностью, на деле давно готовой, захлопнула пеньюар, все же, сверкнув еле прикрытыми ножками в чулках, возмущенно крикнув: «Мальчики!» — одновременно показательно убирая с верхних полок, нууу ооочень, кружевное нижнее белье, на которое предполагалось безапелляционно перелечь мужчинам. С Ароновой — бюстгальтер, который он проводил наливающимися кровью глазами, а с Андреевой — трусики, состоящими из одних тонких вычурных узоров.

Долгое половое воздержание Светищева выплеснулось почти нервным срывом, сопровождающимся одновременными толчками внизу живота и мгновенным приливом крови в голову, что пошатнуло. Он удержался на ногах, но вслух вырвалось: «Оообооожаааю!» — на что, вооруженная прелестью «чужая жена» улыбнулась, после чего незаметно каждому сделала по знаку внимания, из которого и один, и другой получили подкрепление своим предположениям о предстоящей ночи…

Арончик, почти забыв о перешедшем перстне, даже смирившись, я бы сказал, с его потерей, зная, что его ожидает самая прекрасная ночь в его жизни, которой осталось всего несколько часов. Но разве об этом думают, когда у обольщенного есть уверенность!

Дама присела на одну сторону, медленно положив ногу на ногу, кавалеры устроились напротив, но неудобство, выраженное в соприкосновении ног, заставило захотеть Марию разместиться на верхней полке, чтобы продолжать беседу лежа в полном, возможном здесь комфорте.

Увидеть такую красоту в полупрозрачном одеянии — эта мысль поразила обоих, к тому же это было удобно и с точки зрения предпочтения, ведь они находились на одном лежаке, напротив, глядя снизу вверх…

Она легла на бок, и явно представляла, как смотрится снизу! Одежда ее имела всего одну пуговицу почти вверху пеньюара, чуть ниже он был перехвачен тоненьким поясом. На груди ткань расходилась в разные стороны, что она поправляла, задевая грудь. В этот момент, оба разгоряченные не могли спустить своих глаз с этого действия, представляя, свои руки на месте уже надоевшей ткани. Низ подола постоянно спадал, оголяя красивую форму ног, открывая обе до середины бедра.

Конечно, провал в талии, и возвышающаяся форма таза не поддается точному и достойному описанию, тем более тому, какое впечатление эти линии вызывали, и какую реакцию приходилось сдерживать мужчинам при одном взгляде на верхнюю полку.

Надо отметить некую, скрытую за улыбкой Марии, подробность, чтобы у читателя не создалось впечатления совсем обезумевшей в своей игре с «мальчиками» диве. Она прекрасно понимала склады их характеров, видя в них джентльменов и понимая, что эти интеллекты, нравы вытерпят ее даже нагую, не посмев коснуться и пальцем. Будь на их месте более несдержанные и хамоватые, она давно бы поменяла купе, а то вовсе поезд…

Заметим еще, что она вполне наслаждалась и их поведением, и соревновательностью, и ухаживаниями, не пытаясь остановиться, зная заранее, что этот спектакль они будут вспоминать всю оставшуюся жизнь с улыбкой, без злобы и даже с оттенком благодарности.

Эта черта ее характера не была основной, даже не имела почти ничего общего с ее естеством, но проявилась в вынужденных обстоятельствах, о которых мы расскажем в свое время.

Не то чтобы она переступала, через себя, заигрывая с мужчинами, как с будущими «жертвами», но в этом проявлялась некоторая часть ее натуры, пострадавшая от неудачного замужества, приведшей ее к возможности возмездия части «сильного» пола. Дальше кокетства ее опыты не продолжались, хотя иногда плоть требовала наслаждений, толкая буквально в объятия чарующих ее кавалеров…

Задняя часть шеи обоих вскоре заныла затекшей болью, им пришлось, чтобы не прерывать наслаждение, вставать и делать вид, что разминают затекшие ноги, в то время как это не всегда было удобно, из-за обычной физиологической реакции мужского организма, становящейся явной в пике возбуждения.

Разговор «ни о чем» привел-таки, к теме недорассказанной Ароном. Вспомнив о захватившей их повести, Мария буквально приказала продолжить.

С неохотой начал Держава, поскольку вынужден был прервать ухаживания, ставшие немного приторными и даже навязчивыми. Но прорвавшаяся гордыня и жажда тщеславия, вновь взяли свое. Теперь «раскаченные», они совсем заставили забыть об осторожности, и его понесло.

К счастью ли, к сожалению, но замечал оратор лишнее сказанное, не до того, как произносил, а уже после, что оправдывал про себя, а потом и совсем плюнув, решил, что даже услышанное в таких подробностях, все равно ни к чему не приведет.

— Ну, хорошо… вы скажете, что это невероятная история! Я же продолжу, тогда по окончанию, мы и взглянем каждый со своей стороны. Так вот… Дедушка, между прочем, попал в блокадный Ленинград. Это был тот период, когда о нем, Мойше Ароновиче, все забыли! Какие ценности, когда кушать нечего? Я еще помню его рассказы о том времени. Кое-что у него, конечно, было. Такие, как он всегда на черный день имеют запас, который никогда не кончается.

Тогда было ни так! Голод погнал его на рынок. Конечно, получая карточки, а он работал (пусть и в музее), но можно было выжить. А к тому времени он заработал диабет и нуждался не только в питании, да и лекарствах тоже. Иногда его выручали оказываемые услуги, но они были эпизодическими, а потому подошло время, когда, взяв не дорогую брошь, вооружившись надеждой, он отправился на барахолку.

Уже в мирное время он рассказывал с юмором, как, уже держа в руках банку тушенки и четвертинку хлеба, он осознал цену этих продуктов. До войны, продав эту безделушку, можно было приобрести, подержанный автомобиль. Это просто убило его!

В очередной раз его пригласили для оценки ювелирных изделий к одному партийному работнику. Каково же было его удивление, когда среди представленных украшений он различил свою брошь! Он так и сказал, когда очередь дошла до нее: «Банка тушенки и четверть хлеба!». Его ни сразу поняли, а после разъяснения, обоим стало понятно, что дедушка, как принято говорить, слишком много знает!

Тут Мойша Аронович собрался было похоронить себя с мученическим венцом на голове, да ни тут-то было. Чиновник понял, что рано или поздно такой же фокус может произойти вновь, а этот, по крайней мере, ничего не просит, не угрожает, не шантажирует, но удивлен, и всего лишь, очень голоден. Дед согласился на предложение увеличения пайка, конечно, за счет государства — приходил каждую неделю. Дело дошло до того, что в конечном итоге он стал звеном, заменившим предыдущих двоих людей, бывшими просто уголовниками, которые пропали в неизвестном направлении.

Работая на этого партработника, дед не просил ничего, но, как всегда, забирал сам, сколько считал необходимым. Конечно, это было не соизмеримо с тем, что творилось в довоенный период, но по окончании блокады, он смог вывезти объемистый саквояж, который скоро пришлось спустить в уже привычную дыру очередного туалета, причем просто сбросив, безо всякой упаковки.

Между прочем именно это место я в ближайшее время и собрался обследовать…

Многозначительно замолчав, Арон обратил свой взгляд на слушателей и, поняв их необузданную заинтересованность, продолжил, чего собственно и добивался — он вновь стал центром внимания.

Последние слова зацепили, даже показались правдой, но вопрос о месте и участии в этой «экспедиции» пока только формировался в головах Андрея и, возможно, Марии, но это чувствовалось, а потому стало зацепкой, которую Держава обязательно намеревался использовать, и не далее как сегодня же ночью.

Думая об этом, он послал возлежащей на «облаке» нимфе воздушный поцелуй, обернувшийся, сразу ставшим томным взглядом, чуть прищурившихся глаз. Правда, это не говорило о желании его, как мужчины, а скорее о ее сконцентрированном внимании на словах Арона, что и подтвердилось моментальной правильной, то есть именно той реакцией, которая была для него наиболее желательна.

— Так вот, опять говорю я вам… На новом месте, куда он был послан по старой памяти московскими, оставшимися в живых «революционными» знакомыми, пришлось восстанавливать ювелирную промышленность. Его роль в этом была не велика, но все же важна и специфична. Он был честен с теми, кто был честен с ним. На сей раз не было ни одного человека, кто бы осмелился украсть государственное, для него это тоже стало табу.

Тогда он был уже на восьмом десятке, потерявший вторую жену, имея на руках нас четверых. Мы, его внуки, во время войны были отправлены в Алма-Ату, вместе с родственниками. Сам он просто не успел, потому и попал в блокаду. В таком состоянии, бывшем далеком от идеального здоровья, совершенно больным и морально надорванным, он не взял и маленькой крохи. Но как всегда бывает, нашелся вор, который украв, попытался спихнуть все на него.

Честно говоря, он совсем забыл о спрятанном саквояже, и лишь в последний минуты вспомнил о драгоценностях. Я помню тот момент, когда он чуть не попавший в фары подъехавшего грузовика, набитого солдатами, как молодой заяц несся к туалету, прижимал к груди тяжелую ношу. Через пять минут его выволокли оттуда без штанов, дурно пахнущего и всего трясущегося. Он что-то пытался объяснить, но его, как принято, только били и не слушали.

Через трое суток его вернули! За это время мы не съели ни зернышка, боясь даже покинуть сарай, в котором жили. Мы думали, что машина та же, что забрала дедушку в ту страшную ночь, и теперь приехала за нами. Но надо знать Мойшу Ароновича, чтобы не впадать в уныние и не предаваться панике. Его привезли в новом пальто, новом костюме, фетровая шляпа еще, кажется, парилась после глажки, а туфли отливали не тронутым лаком.

Что там произошло за это время никому не известно, но дед взял нас за руки и отвел к кузову, в который мы и залезли. Через час мы уже купались по очереди в большой ванной, в горячей воде, которую не видели несколько лет. Потом нажрались! Да-да! Именно! Мы ели, не переставая минут пятнадцать, совершенно не жуя, не разбирая, что именно запихиваем в рот. Точно я помню, что из одной руки я не мог выпустить целую сахарную «голову», а в конце, обжигаясь пил крепкий чай, ее и облизывая. Причем делал я это так, чтобы потом никто не стал зариться на оставшееся.

А потом было чудо! Не сразу, где-то через месяц, вместе с дедом в дом, который мы заняли, пришел человек, которого узнал только старший брат. Это был отец! Он воевал, несколько раз был ранен, пропал без вести, потом оказался в плену. Он наша гордость и во многом на все советское время защита, поскольку, оказывается, служил в армейской разведке. Грудь его в орденах. Даже в плену он умудрился организовать мятеж, закончившийся удачно. Несколько десятков человек скрылось в горах и после присоединилось к партизанам. Это была Европа, поэтому были и иностранные ордена. Вообще, он был популярным при Брежневе, написал мемуары и так далее.

Деда, своего отца, он не любил — знал о его проделках, а потому не желал пользоваться на чужом горе заработанным. «За глаза» дедушка почему-то называл его «выродком», хотя побаивался и уважал. Отец передал нам карту, обещав старику, но сам даже не взглянет на нее. Разрывая на четыре части, он надеялся, как теперь видится, избавить нас от ненависти и соперничества на почве златолюбия, и кажется, у него это получилось. По крайней мере, мы не перегрызли из-за этого друг другу глотки. А ведь могли!…

Какие-то воспоминания, наверняка не совсем приятные, связанные с этой охотой, всплыли из его памяти. Арон глубоко вздохнул, посмотрел с печалью и продолжил, будто равнодушно:

— Вообще, мне все это надоело, всего не найдешь, не потратишь, а переданное потомству…, кто знает, чем это закончится! Может и следует остановиться. Вот еду сейчас искать место, а ведь богатства мне эти… ну точно не нужны. Они лишние… Вот говорю сейчас, а верю ли в сказанное? Вдруг пожалею о рассказанном. Я вообще-то не жадный… а если и жадный, то только до баб!…

Почему-то оба слушателя мгновенно прониклись к нему добрым и теплым чувством из-за последних нескольких фраз, совсем не похожих на весь предыдущий рассказ, но не надолго. Огонек вновь загорелся, желание страсти опьянило и вновь взяло верх. Арон наигранно принял воинствующую позу.

Сказанное требовало продолжения, и он решил в конец заинтриговать и девушку, и мужчину, задав им неожиданный вопрос:

— Ну что, войдете в долю, только чур, заботы поровну?!…

Они уже созрели к мысли об участии, но не могли, набравшись наглости, хотя бы начать разговор на эту тему. Мало того, они до сих пор не были уверенны, а правда ли то, о чем слышали. Не верилось, что об этом такой осторожный и продуманный человек может рассказать первым встречным, даже ради того, чтобы переспать с понравившейся женщиной, пусть и младше себя почти на сорок лет…

Ответ получился немного скомканный, и начался с высказываний недоверия к самой истории.

— При всем уважении, Арон Карлович, вот эти вот… как бы их… фикалийные закрома вашего многоуважаемого дедушки больше смахивают на салонный анекдот в офицерском собрании времен февральской революции…

Андрей, совсем не желая произвести ни на кого впечатления, произвел этой маленькой фразой небольшой фурор, но, не заметив его, продолжил, не останавливаясь:

— Честно говоря, я даже заслушался, но объясните нам, что здесь правда, а что, все же — вымысел. И зачем вам, вдруг, понадобились совершенно бесполезные товарищи в этом деле? Да вы нас просто не знаете! А вдруг мы вас ограбим? Или… там… еще что…

Арон, пока не оскорбившись, а скорее обрадовавшись, что появляется возможность отступить, представив все, как шутку. К тому же ему начала не нравиться перспектива делиться с этими людьми, которые и правда вряд ли смогут быть полезны хотя бы чем-нибудь.

Только он открыл рот, как прозвучал голос, по которому, оказывается, мужчины соскучились:

— А мне очень даже нравится предложение, пусть даже в нем много кажущейся надуманности и фантастичности. К тому же, мальчики, мой недолгий, но бесценный опыт женщины, подпадающей постоянно под нападки ухаживаний, подсказывает, что жаждущее быстрой и грязной любви (то есть секса) сердце способно действовать не рационально, а порой даже рискованно, делая невероятные ставки, на заведомо проигрышные позиции. Арончик, скажи, что это правда и чтобы ты хотел от нас? Если Андрюша откажется, я готова стать в одиночку твоей компаньоншей…

На последнем слове Мария сделала такой акцент, что оно прозвучала, как: «Будешь обладать мною в любое время», — что подтвердила таааким взглядом, к которому обычно женщины приберегают на случай, когда мужчинам предстоит принести огромную жертву, при которой их состояние сильно уменьшается, в отличии от состояния любимой…

Держава, разнервничавшись от резко повысившегося кровяного давления, засуетился, полез в карман пиджака, висящего сбоку от двери, вынул очечник, достал очки, надел, затем внимательно посмотрел, на обоих. Увиденное, привело его в состоянии, мешавшее любому анализу, интуиция молчала, чувства сплелись с нагрянувшими, вот — вот исполняющимися мечтами. Чтобы не пасть лицом в собственноручно выкопанную отхожую яму, ему ничего не оставалось сделать, как добить самого себя:

— Клянусь памятью моей незабвенной мамы, все от первого до последнего слова — чистейшая правда! Я просто очень добрый человек и хочу… ооочень хочу… мняяя, мня-м… на старости лет обрести друзей на все оставшиеся времена… и хочу начать с того, что сделаю вам подарок. Мне, правда, столько ни к чему…

Дальнейшая беседа только закрепила вынужденную решительность ювелира, о чем он так и не сказал, посчитав, что имеющихся просчетов достаточно на сегодняшний день. Дальше Мария просто засыпала вопросами. Андрею стало скучно, и он отправился в уборную. Проходя мимо, расположенного через перегородку открытого купе, он удивился его пустоте, о чем поинтересовался у проводницы. Оказалось, что пассажиры сошли еще на предыдущей станции и оно свободно до самого конца.

В задумчивости возвращаясь, подойдя к самой двери и встав к ней вплотную, Светищев услышав смех и какие-то шевеления. Показавшаяся возня вызвала в нем легкую неприязнь — неприязнь ко всей этой ситуации, более всего к самому себе. Охотник в нем то ли уснул, то ли потерял интерес к дичи, а вот усталость сегодняшнего дня валила с ног.

Взяв матрац у проводницы, не желая мешать, и вспомнив, что спать осталось не больше шести часов, Андрей Викторович выпив стакан, на удивление крепкого чая с сахаром, уснул мгновенно, воспользовавшись свободным купе. Засыпая, он забеспокоился о документах, но вспомнив, что приучил себя, еще с командировочных времен, не расставаться в поездках с паспортом и портмоне, провалился в сон…

Переход получился настолько резким, неожиданным и натуральным, что Андрей, продолжая существовать во сне, будто жил на яву…

Сон и явь

«Уснуть не удавалось из-за постоянного наращивающегося шума. Через стенку слышались сбивчивые и запыхавшиеся голоса, стоны, вскрики, опознаваемые, как произносимые Марией и Ароном. Он посмотрел на часы и ужаснулся — три часа подряд продолжался этот марафон. Гнев и зависть ударили одновременно о скалу спокойствия, но сошли с берега гордыни быстро удаляющейся волной, оголившей пошлую надежду.

Мужчина встал. Какая-то неприятная тяжесть сковывала все тело. Во рту пересохло, все купе заполнилось запахом перегара, которого, по идее, не должно было быть, ведь он выпил всего рюмку-другую. Вонь грязного, влажного постельного белья добила, закупорив ноздри совсем. На раскладном столике стоял стакан в очень дорогом подстаканнике, отделанном не какими-нибудь стразами от «Сваровски», а настоящим черным жемчугом. Подумалось: «Конечно, что стоит этому Арону разбрасываться такими подарками, когда у него по всей стране туалеты с сокровищами… Возьму-ка я этот подстаканник себе на память».

В голову так и лезли эти звуки, воплощая, будто видимое через стену действо: «Да сколько же можно, неужели же обязательно биться о стенку задницей… или головой?!». Ему показалось произнесенное его имя, потом уже очевиднее, и наконец, он разобрал, как его звали оба. Андрей задумался, отхлебнул сладкий чай, оказавшийся с коньяком. Приятная горячая жидкость разбежалась по телу: «Чего это они задумали… извращенцы! Кто их знает… Я в этом никогда не участвовал… Может кому-то плохо стало?» — в ответ продолжали раздаваться мерные удары в стену. «Уже четвертый час! Что у них там, соревнование на выносливость, что ли?!».

Его позвали вновь, стук уже показался через дверь. Он понял, что не удобно идти в купе, пусть и в соседнее, в одних трусах и начал одеваться. Мысль продолжала развращать сознание, пока, наконец, не появилось: «А с другой стороны, почему бы нет?! Мы же теперь, как бы одна семья. Жить будем в одной палатке, и так далее… А! Пойду!».

Светищев открыл дверь и, как-то непонятно, вместо того, чтобы оказаться в коридоре, очутился сразу в соседнем купе. Посередине, опираясь коленями и руками в сидения, поперек, на карачках стоял Арон Карлович Держава в одних носках с огромными дырками. Все его тело, наличием длинных курчавых рыжих волос, только в определенных местах, напоминало то ли льва, то ли стриженную болонку в женских труселях, типа «стринги». Из копчика торчал виляющий хвост. Задом наперед на нем восседала совершенно обнаженная Мария. Подгоняя его пятками, утыкающимися в подмышки и подталкивая тазом, она раскачивала его настолько сильно, что он бился темечком в стену и визжал как поросенок.

Ладонями женщина лупила пожилого еврея по ягодицам, окрасившихся уже в ярко бардовый цвет… Андрей, увидев такое зрелище, перепугался не на шутку, кашлянул и сделал шаг назад, во что-то оперевшись. Оглянувшись, он увидел огромных размеров проводницу в, еле налезшем на нее, костюмчике школьницы. В руках она держала розги: «Ну что малыш, покатаемся?!»

Он крикнул, что было мочи, попытался проскочить в небольшой промежуток, но застрял, прищемленный мощным тазом, оставив свою «пятую точку» в распоряжении извращенки. Моментально спину и ниже обожгло болью.

Он рванулся обратно и метнулся в сторону окна, минуя парочку. На счастье окно оказалось открытым — он вылетел из быстро едущего поезда, на лету обдумывая, почему остался в одних трусах, и что, наверное, это создаст некоторые проблемы в дальнейшем. Приземлился он неожиданно мягко, обернулся и увидел, что-то скачущее. Увеличивающаяся фигура была похожа на бегущего большего слона с очень большой головой, но без хобота. Колени животного неприятно неестественно выгибались в обратную сторону, передние же были больше и мощнее задних. Вообще вся это, быстро приближающаяся фигура, была похожа на «дуровскую» цирковую пирамиду, когда на пони, ставят свинью, а на свинью обезьяну.

Не успел он об этом подумать, как ясно разглядел, что это скачущий задом наперед Держава, оседланный Мариной. И вовсе это не большая морда без хобота, а волосатая «пятая точка» вместо лая, голосящая голосом дикторши одного из центральных каналов: «Зачем ты меня обманываешь?! Я ведь знаю, что вы оба здесь! Обманщики!!!…».

Сквозь сон, Светищев, наконец, расслышал нервный приглушенный крик Арона Карловича, который аккуратно постукивал, чем-то твердым в дверь. Мужчина понял, что это был сон, а вот что происходит наяву — совсем не понятно. Интересно, что из приснившегося правда? Он сел, уперся руками в пульсирующую висками голову, увидел пустой стакан в простом подстаканнике: «Ну, конечно, уже упер… открыть что ли? А вдруг там… Эта кричащая задница?!».

Подойдя к двери, он легонько постучал. В ответ образовалась тишина, видимо ответный звук оказался неожиданным.

— Кто там?

— Андрей, это ты?

— Арон Карлович, что случилось? Я ведь уступил…

— Что ты уступил?

— Не что, а кого… Право этой ночи, и вообще, все это не по мне…

— Какое право?! Имейте совесть Светищев! Я только в туалет отлучился, а вы ее утащили! Вы бесчестный человек! Зачем вы еще и дверь-то в наше купе закрыли?! И как у вас это получилось снаружи?…

— Уважаемый, идите спать! Имейте совесть! Еще немного и вы начнете обвинять меня во всех бедах, постигших ваш народ со времен «исхода из Египта»! Спокойной вам ночи…

— Ничего, ничего, завтра все встанет на свои места! Подлые вы люди, а я еще хотел предложить вам свою дружбу! Вы растоптали мои лучшие чувства!…

— Арон, иди уже… не испытывай мое терпение…

Скрытый ювелир удалился, оставив одни вопросы. Голова Светищева, не успев коснуться подушки, уже была охвачена узами Морфея…

***

Утром его разбудил настойчивый стук в дверь, сопровождающийся голосом проводницы:

— Мущщщинаааа, ну вы ваааащщще обнаглелиии…

Андрей вскочил, быстро оделся и выскочил, как из пожарища, чуть не сбив женщину.

— Что случилось?

— Что, что! Сосед ваш, целую ночь проночевал в тамбуре…

— В смысле?

— «В смысле», «в смысле»… А в том смысле, что…

Тут она на повышенном тоне потребовала из того же купе, выйти и женщине:

— Девушка, давай те же следом… чего ждете?!

— А это вы кому?!

— Дед Пихту!… — Она зло взглянув, сделала шаг и, осмотрев помещение, проголосила:

— О! Ё моё!… А это… где деваха-то?!

— Да что вы, с ума что ли посходили?!…

На этих словах из купе проводницы выскочил Арон и, размахивая руками, стал клясться, что своими глазами… то есть ушами, слышал, как мы тут стонали и еще кое-что.

Светищев совсем перестал понимать, что происходит. А когда с ним случалось подобное, он принимал позиции обороны на все фронты сразу:

— Еще одно слово и вы пожалеете…

Но тут его осенило — если Марии не было с ним, что совершенно очевидно, и как стало ясно, с Ароном тоже, то…

— Арон Карлович, хорош орать! В купе-то кто? Его же только изнутри закрыть можно. И вообще, чего вы ко мне-то поперлись, если оно закрыто было. Ведь понятно же, если я здесь, то ни там… Я даю вам честное благородное, что спал один!

— Ага, вас молодых… хитрожо..е вы все больно… вот и подумал, что специально так сделали. Мол, она в нашем купе, а вы в своем, а на деле оба в вашем, а Ароша вьють!…

— Ну, можно и снаружи закрыть, если специальный ключик есть… Мужики, а где ваша баба-то?… — Все кинулись барабанить в дверь, пока поняли, что открывать некому. Охвативший ужас прижал всех к стенке. Все втроем подумали об одном и том же. Проводница перекрестилась. Мужчины обожглись, каждый в своем сознании: «Однозначно заподозрят меня! Убийство, и неизвестно с какими отягчающими!».

Арон Карлович посмотрел, сначала, на Светищева, потом взглянул на женщину, потупив взгляд в пол, произнес:

— Ну что любезная, открывайте уже… Будь что будет…

Открывать в таком случае было положено в присутствии полиции. Появился заспанный лейтенант, явившись только через полчаса. Недовольно выслушав и совсем ничего не поняв, потому что голосили все разом, крикнул:

— Цыц! Вашу …! Сколько можно орать! Открывай давай, может еще жива…

Дверь открыли. Теперь все четверо одновременно и синхронно поворачивали головы то в одну, то в другую сторону. Выражение растерянности росло ежесекундно, пока первым не опомнился Арон. Он метнулся к своей нижней «полке», поднял ее, и облегченно выдохнул. Полицейский поинтересовался:

— Ну что, лошки, все хоть на месте-то?…

Выяснилось, что в вещах покопались, но почти ничего не взяли, что не удивительно.

— Арон… а перстень?…

***

Через час Светищев и Держава подписались под протоколом, и каждый со своим настроением выслушивал повествование лейтенанта, который еле сдерживал улыбку, глядя на моментально постаревшего, лет на десять, Карловича:

— Я связался с предыдущей станцией — остановка ночью только одна была, там задержали одну бабку алкоголичку, утащившую бутылку водки; пацана, вытащившего «лопатник» с пятьюдесятью рублями, и женщину, похожую по описаниям, данными вами, на ту самую…

— Ну…

— Ту, да не ту!…

И залился истерическим хохотом.

Вместо реакции Арон вскочил, и забегал взад-вперед по купе, не делая ни одного шага из-за мизерности площади, просто разворачиваясь на одном месте…

— Мадам, вылезала из окна поезда, а постовые гнались, как раз за этим парнишкой, что «лопатник» «ущепнул»… Вот она на голову одному из них и наступила. Не растерялась барышня! Сразу попросила защиты.

— От кого?!

— По описанию, дорогой Арон Карлович копия вы… Хе хе хе…

Он протянул, по всей видимости, написанное под диктовку еще ночью, описание, точно дающее представление от кого же бежала несчастная.

— Эта женщина продиктовала — заметьте, не сама написала, а продиктовала, заявление, что ее хотели изнасиловать, заперли в купе. Воспользовавшись… чем-то воспользовавшись… в общем, она решила… того — свалила, пока была возможность. Сняв с нее показания, ее отвезли в единственную гостиницу, в которую, она даже не зашла, попросив высадить ее у забегаловки. Можно понять — такой стресс. Когда за ней, через тридцать минут заехали, и след простыл, видимо, были сообщники… Так что, господин Держава, держите карманы… В общем, «сделали» вас красиво! А вам Андрей Викторович, ну прямо повезло… Мужики, нескромный вопрос…

— Да хоть десять, пока доедем…

— Вы хоть ее того?

— Чего?

— Ну… это… успели с ней переспать-то?… Ведь клинья-то подбивали, наверняка, не просто так…

Оба повернулись, посмотрели друг на друга и дружно произнесли:

— Я нет!…

Вопросов у полицейского больше не было. Уходя, Арон Карлович, повернулся и поинтересовался:

— Она что и заявление о попытке насильственных действий написала?

— Написала, написала… только, похоже, и выкрасть успела — никто найти не может… — эта вот только ксерокопия, что мы читали. Подпись то ей поставить все равно пришлось. Самое интересное, что ее точно описать из сотрудников никто не может. Оба описания совершенно разные — ведьма, да и только. Так что вы, может быть, еще легко отделались.

— Ведьма… дааа, завела и улетела!… Вы вот что… Заявление мое порвите, вам оно только статистику портит, а мне… а мне… Бог дал — Бог взял!… Порвите, порвите…

Лейтенант, посмотрел на Андрея, тот кивнул в подтверждение головой, и порванные листы улетели в мусорное ведро…

***

Через сорок минут поезд прибыл на конечную станцию. Им еще оставалось проехать чуть меньше часа на «дизеле», и, честно говоря, оба были довольны, что не сразу расстанутся. Оставшееся время до Спас-Деменска пролетело не заметно, поскольку оба заснули.

Через два часа, сидя в местной кафетерии, каждый составил план действий, после чего договорились в обед встретиться здесь же.

Андрея встречали, он уехал, оставив свой номер телефона и обещание никому не рассказывать ни о случившемся, ни о «богатствах в туалетах».

В обеденное время он шокировал своим появлением в охотничьей одежде, объяснив, что приглашен на охоту, и, наверное, останется на несколько дней.

Соратники

«Господь всегда окружает нас теми людьми, с которыми нам необходимо исцелиться от своих недостатков».

(Монах Симеон Афонский)

Положа руку на сердце, надо заметить, что не каждый день с людьми случаются такие передряги. Да, так бывает, когда один «хищник» видя свою победу на охоте, уже сжимая свою добычу, неожиданно становится добычей сам. Уже в чужой пасти он догадывается, что сам был целью чужого, заранее запланированного мероприятия.

Арон Карлович очень не глупый человек, будучи азартен, при этом в погоне за нужным и интересующем по работе, он знал, где и когда вовремя остановиться. Азарт — не значит тяга к игре, как таковой. Это качество для него было нечто большим. Он наслаждался «хождением по краю» рисков, а владея отточенным знанием на практике, а не в теории, психологии, обходил и опасные места, ни разу не попавшись в расставленные ловушки.

Исключением было только одно слабое место, о котором он знал и помнил прекрасно — женщины! При них он терялся, конечно, если в топке похоти возгорался огонь, разгоняя непреодолимую тягу. В нем моментально умирал рациональный человек, утягивая за собой и расчетливость, и прозорливость.

Однажды он нашел выход, как с этим бороться и иногда действительно избегал проблем, но и здесь не бывает одинаковости. С того дня он сразу предлагал акт «купли-продажи», и как не странно, не считался ни хамом, ни наглецом. Женщинам нравился такой подход, продолжавшийся ухаживаниями и заканчивающийся мирным расставанием, когда никто никому ничего не оставался должным.

Такого «камушка», о который споткнулся его ботинок, как Мария, ему еще не попадалось. Он умел признавать поражение и восторгаться талантами своих победителей, тем более, если терял то, на что не рассчитывал. Конечно, он бывал зол, вне себя — убеждал свою гордыню, что если только эта женщина попадется, он растопчет ее.

Сегодня же он не сомневался в том, что судьба сведет их еще не раз…

По характеру он был и отзывчив и открыт, как не странно, жадность не была его отличительным качеством. Держава охотно помогал: далеко не только своим соотечественникам, как принято думать о евреях. Скорее, это был человек, совсем не имеющий привязанностей к своему гордому народу, хотя иногда и гордился своей принадлежностью к нему.

Мы помним рассказ, некоторое бахвальство не очень выдающимися или честными поступками дедушки, но это была тень внутреннего убеждения, позволявшая поступать с людьми так же, как они поступают с другими.

Не то чтобы он был верующим, скорее имел правила, частично совпадавшие с законами религиозными, но он чтил их — почти никогда не переступал в свое время очерченных для себя границ нравственности. Мало того, Арон был добр! Это качество губило многие начинания, связанные с его соплеменниками иностранцами. Он в состоянии был отказаться от больших барышей, когда видел на пути их добычи необходимость прибегнуть ко злу. Хотя поступки, задевающие своей аморальностью и безнравственностью случались в его жизни особенно тогда, когда он не видел в них ничего плохого.

«В самом деле…», — рассуждал он. «Что может быть плохого в обмане, если он не принесет обманутому человеку ни убытка, ни беды?».

Современный человек, может спокойно кивнуть головой в знак своего согласия, совершенно не понимая, что ложь сама по себе и есть зло, прежде всего действующая против самого лжеца, хотя не явственно и не сразу…

Итак, мужчины, двигаясь навстречу друг другу, думали об одном и том же человеке. Эта женщина «зацепила» их обоих, но каждого по-своему.

Вспоминая о заключенном триумвиратом (пусть и устном) договоре Арон и Андрей ждали появления третьего участника.

Мы не станем размышлять о мистике, о связующихся не зависимо от самих людей, мыслях, не о зарождающихся помимо нас надеждах, но по большому секрету намекнем читателю — она тоже прониклась к каждому из них. Эта женщина была полна романтических переживаний, но всегда умела вовремя остановиться.

После каждого такого раза «Мармеладка», как звала ее мама в детстве, а по-настоящему Мариам Ренатовна Салех, хотя ничего соответствующего в ее внешности не угадывалось, девушка чувствовала тянущуюся за ней ненависть от обманутых похотливых мужчин. В этот раз, подобный шлейф отсутствовал, мало того она прекрасно представляла, что скажи она о желании просто лечь спать, оба эти человека и переживать бы не стали о своей неудаче.

Украденный перстень стал последствием нерешительности. Странно представить, но нерешительность эта была связана с возможностью возврата в эту компанию. Зная себя и взяв украшение, она предвидела, что захочет вернуться, поскольку интерес к этим людям и к их, теперь ставшей общей затее не утихал — тянул.

Вчера Арон рассказал ей, после ухода Андрея, и о городе и даже о примерном месте, правда, хитрец прекрасно понимал, что без него, все равно ничего не найти.

Главное — она поняла, что рассказанное чистейшая правда!

Справедливости ради, общую картину этой женщины необходимо добавить, чтобы понять, каким образом она встала на этот не совсем достойный путь.

Отец ее в советское время известный ученый востоковед пообещал своему другу, спасшему ему когда-то жизнь, в случае если у них родятся разнополые дети, то они обязательно породнятся. Так и вышло, хотя оба забыли о данной клятве. Пока случайно мальчик и девочка не повстречались.

Семья Мариам жила и уже давно в третьем или четвертом поколении в Москве, она не знала своего родного языка и национальных особенностей. Мама ее была русской женщиной: в детстве даже крестила ребенка с согласия отца. Сам же Ренат Салех был не верующим, но старался уважать религиозные воззрения своей супруги, которую любил больше жизни.

Семья же Рустема — сына друга Рената, проживала все время на исторической родине и с великим рвением предавалась религии предков.

Вы скажете, что разницы, если люди любят друг друга, нет. Я же вынужден констатировать, что, к превеликому сожалению, это далеко не всегда так!

Свадьба состоялась, когда девушке не исполнилось еще и восемнадцати, сразу по возвращении ее нареченного после службы в армии. Пока молодые жили в Москве, счастье не покидало их дом. Но настал момент, когда с неохотой молодоженам пришлось переезжать на родину Рустема.

Очень быстро православная девушка, а она привыкла посещать храм постоянно и беспрепятственно, начала ощущать давление со стороны родственников. Конечно, оно было и на мужа. Надо отдать ему должное он защищал ее, не давал в обиду, и был так же предан и внимателен. Но время в течении своем уступает «капающим» мгновениям, и чем тяжелее становится человеку, тем медленнее оно идет.

Постепенно Рустем стал ограничивать свободу Мариам, ему перестали нравиться свободолюбие и открытость жены. Становясь грубее, началом чему была ревновность из-за не скрываемых взглядов других мужчин, открыто любовавшихся чужой женой, считая ее доступной без хитжаба, он искал, на что опереться, чтобы заставить её соблюдать обычаи предков.

Выход нашелся сам собой и стал камнем преткновения, перекрывшим не только реку взаимопонимания, но и поток прежде бывшего бурного чувства. Молва расходилась, подобно нечестивому запаху, что не нравилось многочисленным родственникам. Они уже сами начали делать ей замечания, которым муж не противился…

Многое старалась претерпеть молодая супруга, но когда Ренат поднял на нее руку, а произошло это в присутствии многочисленных гостей, которые одобрили этот поступок, Мариам решила закончить свои мучения, расторгнув брак.

Это оказалось не простым занятием. Как только она посмела объявить о своем желании, солнце исчезло на ее горизонте, а ее место заняла совсем молоденькая девушка. С ней тоже не получилось наладить отношений, да и о каких отношениях могла идти речь, когда для православного человека эта ситуация имела жесткое и четкое определение. Выход оставался один…

Через неделю «чужая жена» предстала пред отцом. Несколько родственников ее мужа, уже несколько дней находились в столице. Предвидя возможный скандал, они сумели настроить его против дочери, что окончилось требованием вернуться к исполнению своих обязанностей.

Защиты искать больше было не у кого, мама, к тому времени упокоилась, и девушка вынуждена была подчиниться, к тому же стало понятно — эти могут увезти и силой.

На обратном пути, не доезжая до границы Российской Федерации, она соблазнила, конечно, не доведя соблазн до конца, родного брата Рената — Ильяса, заперлась с ним в купе, предварительно обобрав до нитки всех его родственников, сопровождавших жертву… Они думали, что жертву, на деле попав сами в ее капкан, опозорившись на весь род.

Настойчивый молодой человек на остановке, пытаясь получить обещанное, получил удар, чем-то тяжелым по голове и очнулся, когда от разъяренной Мариам и след простыл. С тех пор она, вот уже несколько лет жила, как одинокая рысь, не останавливаясь надолго ни в одном городе, продолжая, начатое тогда в поезде. Может, не верится, но полученное высшее образование в тогдашнем ВУЗе имени Патриса Лумумбы дало ей не только само образование, но многочисленные связи — на сегодняшний день рассыпавшиеся по Европе, Африке и Южной Америке.

К встрече с Ароном и Андреем ее волновали только два вопроса. Как можно скорее накопить необходимую сумму, которую она определила в сто тысяч, и в какую же страну податься? Ей осталось не так много, в ее распоряжении, конечно, на счетах иностранного банка, обретались 88000 условных единиц. В среднем, это еще полгода работы, но девушка была на пределе, предчувствуя надвигающуюся грозу. К тому же она не часто выходила на охотничью тропу, предпочитая не спеша, заранее все подготовить и продумать.

Теперь читатель может понять, с какими чувствами и надеждами она, лежа на диване в очередной, снятой на два месяце квартире, разглядывала ароновский перстень. «Чужая жена» получила бы от его продажи сумму в разы превышающую не достающую.

Но ей надоел расчет, дисциплина, зато нравилась предложенного предприятия, причем совершенно не имеющего и доли риска. Напротив, эта интрижка могла выглядеть, по крайней мере, из глубины комнаты очень заманчивой и приятной. К тому ей понравился Андрей. Что-то было в нем, не столько притягивающее или соблазняющее, а надежное и родное.

Не важно, каким образом эти чувства в ней зародились, да каковы причины их появления. Важно, что ей не встречался еще ни один мужик, так отважно отказавшийся от нее, одновременно проникшийся уважением и очевидным желанием помочь. Тому, с ее точки зрения, могла быть только причина — он почувствовал женскую душу и разглядел мучительные переживания, обуявшие сердце одинокого и совершенно беззащитного существа.

Ее тянуло к ним! К старику она относилась, как к отцу, которого считала предателем, по отношению к себе, а Светищев… — она хотела быть с ним, совершенно не думая о последствиях.

***

Теперь мы знаем достаточно об этой троице, понимаем, что ее может объединить и для чего этого хотел бы каждый из этого триумвирата. Состоится это или нет — время покажет. А пока вернемся в кафетерий, принадлежащий сыну главы администрации района, очень неплохому молодому человеку, а главное — перспективному.

Конечно, в предстоящей охоте обязательно будут участвовать и отец, и сын, и, разумеется, там состоится знакомство с Андреем Викторовичем. Но это может быть только завтра, к тому же очень рано…

Арон Карлович восседал в отдельном кабинете, представлявшем из себя просто обитую вагонкой небольшую комнату. Стулья были из пластика, как и стол. Стаканы, посуда из того же материала. Пища, выпивка оказалась настоящей.

Он сидел в задумчивости, ибо таких сложностей еще не встречал на своем пути, но что-то подсказывало — все получится. Ввалился Светищев с каким-то огромных размеров парнем. Оба упали на стулья. Под богатырем стул сломался, но это не помешало ему, удобно устроившись на полу, сразу заснуть.

— Андрюш, кто это?

— Хххде?…

— Вот этот, упавший Самсон…

— Фууу… Арон, честное слово, я не знаю даже где я… я очень давно так не выпивал, мне даже пришлось насильно стошнить дважды! Мне ведь нельзя пить! Совсем! Ну, кажется, без этого здесь не живут. Ооочень хорошие и гостеприимные люди…

— Ты пьян! Жаль, так мы не поговорим, к тому же этот…

— Он водитель главы администрации, без него я не смогу здесь найти и туалета…

— Ууу! Вот это уже дело, значит, я в тебе не ошибся, как и в этой замечательной женщине…

— Если женщина замечательная, значит о своей ошибке ты понял, только расставшись с ней. И с кем же ты…

— Я о Марии…

— Я тоже скорблю… Что-то в ней необыкновенное… Мне кажется, она очень страдает…

При этих словах он начал трезветь, ибо алкоголь не успел впитаться глубоко, от чего Державе начало казаться, что до этого он притворялся. Посмотрев на храпящего «водителя», Арон произнес в полголоса:

— Он не сможет тебя не то, что довезти куда-нибудь, но даже показать, в какой стороне находиться туалет!

— Ошибаешься! Он сегодня так уже третий раз. Шесть бутылок водки, и после каждых двух в лоскуты… на сорок минут ровно, засекай, если не веришь…

— Да ладно! Давай о насущном. Ты не передумал?

— Чего?

— Мы копаем… или я копаю?

— Однозначно, мне эта затея по душе. Арончик, а скажи, пожалуйста, что ты там хочешь найти?

— Если тебя интересует сумма, то там не меньше, чем на несколько миллионов…

— Несколько миллионов?! Хм, эээто не реально, ведь тогда это должен быть один алмаз, величиной с саквояж…

— Это произведения искусств, причем известных мастеров, и не забывай их историческую ценность…

Закончив, он вынул мятый листок, на такие обычно не обращают внимание, поэтому некоторые опытные люди, записывают важную информацию именно на них. Андрей взял протянутую бумажку, дрожащую в руках пожилого еврея, выражавшего взглядом небывалую надежду.

От прочитанных первых строк бросило в пот, хмель улетучился, взгляд помутнел:

— Арон, что это? Каталог музея?

— Мой дедушка был не только ювелиром, историком, честным мошенником, но и умным человеком, а потому понимал, что наибольшую ценность имеют те изделия, которые наиболее ценятся коллекционерами. И он знал, что будет цениться, когда его тугоумный внук, сидя с таким же другим, чьим-то внуком, неизвестного ему человека, за этим столом в забегаловке, станут искать выход из проблемы, решить которую поодиночке не возможно.

— Так… это что? Фаберже! Эту фамилия я знаю… но обычно за ювелирные изделия с этим клеймом голову отделяют от тела, если нет соответствующей охраны. А дальше… что это — Его Императорского Величества… Арон, ты что… извини, конечно, вместе со своим дедушкой… вы, кажется, кого-то ни того киданули!

— Они все давно мертвы… Я, кстати, об этом же подумал, когда прочитал…

— Да если мы и найдем это все. Уф!… Если и найдем, то продать-то кому?!

— Это совсем не проблема, за такими эксклюзивами всегда очередь на теневом рынке. Не о чем беспокоиться.

— Что-то спина и… еще кое что… вспрели…

— Ты курточку то сними, здесь тепло топят…

— Тек-с… Хорошо, я в деле. Но я только драться умею, стрелять не очень, и главное — сидеть в тюрьме не хочу!

— Не в этом дело, проблема в другом.

— Ну ладно, если в другом… Давай-ка поближе…

Они приблизились и шепотом начали переговариваться:

— Место, указанное дедом, под асфальтом — это вообще… гм… вокзальная площадь, где-то сто на сто метров. На наиболее вероятном месте стоят три ларька, пусть и не работающие, но стоят!

— Как я понял, нужны деньги, ломы, там… лопаты, всякая дребедень и рабочая сила…

— Ннн-дааа… объемно… я бы сказал, масштабно мыслишь! Я в прошлый раз обошелся бульдозером, трактористом, а лопатой копал сам…

— Значит, привлекать будем административный ресурс…

— Полчаса об этом пытаюсь тебе сказать! То есть, нужно разрешение, а вот на что?

— Неплохо было узнать планы главы района на это место. Сможешь, если завтра будешь охотиться с ним?

— Ох, и не знаю! Это ж сколько выпить нужно! Мне совсем нельзя!

— Ну, я деньгами и картой, а ты печенью и другими талантами…

— Вот здесь и вспоминаешь о нашей красавице…

— В каком смысле?

— Мужчины при ней думать перестают и угодить пытаются. Эх, несчастный ее муж, ревнует, наверное… и к троллейбусу!… Слушай, Арон, а она тебе ничего не говорила, что значит «чужая жена»?

— Эй! Ты случаем, молодой мой друг, не влюблен ли? Проникнуться к такой женщине, все равно, что погибнуть молодым, красивым и здоровым.

— Да нет… Наверное, она из категории тех, что остаются в памяти навсегда. Ну, согласись, что такого у тебя никогда не было…

— Дааа, так красиво меня никогда не… Ну ладно… О, смотри, неужели сорок минут прошло?

— Заметь ровно сорок!…

Спящий, за это время успел протрезветь. Сев прямо на полу, он поинтересовался временем, водичкой и местонахождением своего шефа — главы администрации.

Ровно в эту самую минуту раскрылась дверь и появился еще более крепкий молодой человек и огласил следующее:

— Отец просил вас подъехать, застолье не начинается — ждут вас. Андрей Викторович иии… не знаю как вас…

— Арон Карлович… — Парень присвистнул и, мотнув головой, продолжил:

— Мня, мня-м…, Карпыч, и вас тоже… раз так. Поехали — нельзя нарушать традиции…

***

Оказалось, ехали в баню. Это было небольшое по городским меркам строение, хотя и общественного назначения. Хватало ее площади с лихвой на всех желающих, и главная ее достопримечательность — парилка с электрической печкой. Полтора десятка тэнов, собранные в трубу большого диаметра, разгороженных, где металлическими пластинами, где керамическими пластинами, засыпанными сверху речным камнем, давали очень приличный жар, хотя и не сравнимый с привычной каменкой, оставлявшей больше кислорода.

По выходу из парной, в нескольких метрах располагались небольшой бассейн-купель с ледяной водой, между стоял огромный накрытый яствами стол. Как правило, здесь были представлены накануне добытая дичь с консервами домашнего приготовления.

При виде давно забытого, слюнки текли рекой. Пожаловавший гость, при этом рвался и к столу, и в парную. Лишним были только самогон и водка, зато в ассортименте всегда числились морсы, квасы, чаи и просто чистая родниковая вода…

Перед бывалыми охотниками предстали двое. Более молодой выглядел не то, чтобы спортивно и подтянуто, но стройно и без видимого лишнего веса. Замотанная на животе простынь, доставала до самых пят, и не давала делать шаги больше двадцати сантиметров в длину, поэтому со стороны его походка была похожа на походку японской женщины в кимоно. Он улыбался. Все ему нравилось и не многим отличалось от застольев спортсменов.

Привычный к подобному, он приблизился. Быстро перезнакомился, с кем еще не был знаком и потопал в парилку.

За ним широкими, не уверенными шагами шлепал полненький, кругленький, совсем белокожий, покрытый рыжеватыми волосами, большеголовый, плешивый Арон. По сравнению с его небольшим ростом — сто шестьдесят три сантиметра, размер ноги сорок шестой, особенно обращал на себе внимание, что дополняла его манера передвигаться. Его походка напоминала, переводящую через дорогу своих цыплят, мать-гусыню. Он также переваливался и непрестанно суетливо оглядывался по сторонам, будто кого-то высматривая.

Он также поздоровался, но не последовал за Андреем Викторовичем. Этот пожилой еврей, зная человеческую натуру, видя заинтересованность собой, хорошо понимал, что ковать нужно, пока железо горячее, а не когда интерес к нему остынет.

Через десять минут Светищев выскочил разгоряченный и сразу плюхнулся в бассейн. Выныривая он услышал разодравший помещение дружный смех. Присмотревшись, он увидел стоящего Арона в накинутой, будто тунике, через плечо простыне, на голове у того был наколпачен куль из-под копченой курицы с нарисованными лавровыми листами, чем и создавалось впечатление лаврового венка на голове.

В одной руке он держал кувшин с квасом, из которого непрестанно отхлебывал, делая это совершенно без ущерба для повествования. Конечно, он рассказывал о своем деде, имевшем усадьбу в помещичьем угодье с двумя обширными лесами, где любил охотиться. На сей раз, он вспоминал, рассказанную отцом историю.

Конечно, невозможно передать на бумаге весь артистизм погибшего в Ароне Карловиче сатирика, но что-то попробуем. Мы начнем с середины, ровно с того места, откуда услышал это повествование Андрей, вынырнувший из воды и присоединившийся к застолью.

Держава соответственно своей фамилии, уворованной еще при последнем царе батюшке, его прадедом, взамен бывшей и не очень благозвучной — Фаршманович, возвышался перед людьми не балованными и чистыми душой, принимающими многое за чистую монету, и сами, если и рассказывающие, то уж чистейшую правду, особенно о своих трофеях на охоте и рыбалке…

Речь его не умолкала, не имела разрывов и чередовалась, звуча то от первого, то от третьего лица без переходов, что всем, все равно было понятно. Застыв на мгновения, увидев выныривающее красное лицо Светищева, быстро справившись с завистью в отношении его здоровья и уже сделанного одного захода в парную, он, клацнув языком о нёбо, продолжил, оживленно жестикулируя:

— И вот, мой незабвенный, овеянный славой охотника, ни разу не давшего промаха, дедушка выдвинулся на охоту на вальдшнепа. А надо сказать, мужчина он был крепкий, больших размеров… я был чем-то похож на него в юности, но только отчасти…

При этом он своим взглядом обратил внимание публики на свои большие лапы, и, сняв сливки хохота, продолжил:

— Передвигался он быстро, порой, даже быстрее конных, так как мог бежать без передыху часами. Он не любил гипотетики, то есть любых «если бы да кабы», был рационален и никогда не предпринимал лишнего. Если бы он был революционер, то обошелся бы двумя залпами: в царский дворец и государственную думу… нет, все же был бы и третий — в дом Кшесинской, где собирались большевики. Он тайно был влюблен в эту женщину, которую обидели эти необузданные мерзавцы. Не подумайте чего, конечно, он не ухаживал за ней! Очень большая конкуренция…

Я к тому, что в патронташе у него были только патроны с мелкой картечью, которые употребляют на охоте на мелкую и слабую на бой птичку. Представьте себе, плотно пообедав, он топал большими, мощными шагами, какими ходят обычно очень деловые, имеющие мало времени люди, на совершение нового подвига, такими, наверное, передвигался барон фон Мюнхаузен… Так вот, после плотного обеда, перевариваемая пища начала наседать на прежде поглощенную и уже готовую к извержению из организма, как вдруг, мой дед это почувствовал. Время еще было, «тяга» не началась, и солнце еще предполагало побыть на горизонте.

Новый естественный позыв заставил свернуть в рощицу, ибо если приступ застал бы во время самой «тяги», то «королевская охота», как называют… хотя не мне вам рассказывать, пошла бы насмарку. В рощице оказался только один дуб, он был стар и не имел низко ветвей, зато его ствол был гигантским — в обхват не меньше пяти метров по окружности. К нему спиной он и пристроился.

Дедушка, знаете ли, любил, когда все проходило чинно, не спеша, и обязательно доводил все до логического конца, если тому, конечно, была возможность. Вокруг было множество желудей, сидя, он загреб кучку и начал кидать куда непоподя.

Метрах в пяти над землей ствол раздваивался и посередине образованный проем стал невидимый, поскольку был над головой целью. Попал или нет определялось просто — если желудь возвращался, то был промах. Я напомню — ведь он сидел спиной. Он загадал: сколько будет точных попаданий, столько будет и «взятых» вальдшнепов.

Где-то на десятом Мойша Аронович, мой дедушка, начал понимать, что находится у дерева не один. Его это заинтересовало, поскольку… а он был очень продуманный человек, и заглянул за дуб, но не увидел выкопанную кабанами яму, где не пересыхала грязевая ванная, которую те принимают за рай на земле… Ну здесь каждому свое! Каждый перелетевший желудь бил здоровенному секачу, наслаждавшемуся, этой самой, грязевой ванной то по глазу, то по губе, последний попал точно в ушную раковину и перепугал его не на шутку.

Испуганным он вскочил и помчался, куда глаза глядят, а глядели они в сторону единственного укрытия, которым мог служить только ствол дуба.

И вот драгоценный мой предок, сидя со спущенными штанами, боковым зрением видит вылетающую тушу, с неизвестными совершенно намерениями. «Вай вей» — вскричал дедушка, вскочил сам и бросился на утек…

Так думал он, но так не были уверены штаны. Моментально упав с мыслью: «А где же ружье?».

Он подставил спину огромным копытам, которыми этот нечистый зверь протоптал по ней тропинку, с явным желанием вернуться.

Как ни в чем не бывало, Мойша вскочил снова, подтянул штаны и бросился… конечно, вокруг дерева, надеясь оббежать его и схватив ружье, убить кабана.

Дикий порося не знал намерений моего деда, но нечаянно наступил на ремень, прислоненного к дубу оружия, зацепил его, испугавшись еще больше, рванул еще крепче. В результате ружье перевернувшись в воздухе, ударило его, приобретя центробежную силу, по самому носу. Это ему, кажется, не понравилось, и он ускорился. Ружье повторило кульбит, вновь нанеся удар, правда теперь не столь болезненный, но все равно вновь испугавший — никому не нравится иметь дело с невидимым врагом. Через два прыжка он остановился. За это время оружие сделало новый оборот и снова ударило по тому же, что и в первый раз месту. Тут страх перешел в не контролируемый гнев, и все окружающее превратилось во врага. Вепрь атаковал дерево, траву, корни, снова дерево, пока не увидел деда, державшего в руках портки.

В это самое время он пытался дотянуться до приклада, вытянув руку из-за изгиба ствола. Что, слава Богу, получилось. Пока зверь думал, чтобы это могло быть, и рыл землю копытом, Мойша вырвал двустволку и, направив прямо в сердце животного, выстрелил. Выстрел не состоялся, поскольку все патроны остались в патронташе. Дед додумался об этом первым, но не слишком опередил кабана, то есть, хочу сказать, что-то и не сильно-то думал, а просто рванул в сторону неудачливого, но проворного охотника.

Теперь перед человеком стояла необычная, я бы даже сказал, непривычная задача, подхватывая руками падающие постоянно штаны, он держал еще и ружье, пытаясь вынуть из патронташа патроны — вставить их в патронник, предварительно отомкнув стволы. И что вы думаете?! Ловкость рук превзошла все возможное: падая дед, все таки, выпустив штаны, выцелил — выстрелил. Кабан «ойкнул», лишился одного глаза, озверев совсем. Погоня началась заново, и снова Мойша проявил чудеса эквилибристики.

Так продолжалось до тех пор, пока хряк, наверное, на чистом идише не объяснил человеку, что этот номер дроби не в состоянии ему причинить большого вреда. Внезапно с пониманием последнего закончились патроны, остальные, по всей видимости, рассыпались. Что было делать Мойше Ароновичу, тогда еще Фаршмановичу? Тут он решил соответствовать фамилии: падая, а это я вам скажу, почти перед самой смертью, уже в ее объятиях, он прыгает, настигает ту самую свою кучи, что появилась после извергнутой переваренной пищи, зачерпывает и швыряет в лицо… в рыло демону, потом еще, еще и еще — дедушка всегда подходил серьезно к еде, которая имела такие же крупные последствия…

И что вы думаете?! Вепрь встал, как вкопанный, втянул непривычно не уважительный по отношению к ему воздух, учуял не столько вонь, сколько оскорбление от нее, и, находясь в состоянии крайнего стресса, что тоже иногда бывает близко к смерти, упал замертво, не пережив такого бесчестия…

Так мой незабвенный дедушка, память о котором не покидает меня никогда, умудрился совершить «чудо о вепре», у векового дуба — так мы называем этот подвиг, прославивший его…

— Арон, а я думаю, откуда у твоего деда такая мысль о… ну ты меня понял…

Андрей смеялся, вытирая слезы, параллельно пытаясь вытащить из-под стола совершенно ослабшего от смеха водителя главы администрации, упавшего туда, еще минуты три назад.

Смеялись все, но только двое поняли, о чем был намек Светищева. Это и стало сигналом на начало сближения обоих с главой района…

И самый короткий путь к успеху — ничего не объясняя, если только в общих чертах, взять его в пайщики, предложив стать соратником по «туалетному делу».

Разговор должен был состояться завтра после охоты, во время приготовления «свежатинки» на свежем воздухе, а пока предстояло решить, кому из двоих лучше этим заняться.

***

Голова, сжимаемая тисками непривычного внутричерепного давления, неприятный, мягко говоря, запах, исходящий из собственного рта, вялость, перемешанная с тошнотной ломотой глубоко внутри, отзывающаяся мурашками похмелья, как гири удерживали от любого не то, что бы движения, но даже мысли.

Вопрос, кому предстоит общаться с «Анатоличем» — главой администрации района, о которого и зависел успех предприятия, отпал сам собой — Арон был просто не в состоянии подняться с кровати, а потому остался валяющимся бревном в пропахшей перегаром комнате.

Маленькая, но живописная усадебка «генерала», как называли «за глаза» её хозяина, который и пригласил Светищева по делу, а за одно и на охоту, встретила вывалившегося из избы Андрея густым свежим воздухом, чуть ли не сразу, вбив, через легкие чувство облегченности.

Огороженный высоким деревянным забором участок, с разбитым примитивным садиком, тремя небольшими фонариками и асфальтированной дорогой, разбивавшей его посередине, звали остаться и насладиться природой. Слабость была обманчива, поскольку настоящая природа звала из более дальних уголков, что передавалось, через нескольких людей, сидящих в УАЗ, что-то кричащих и машущих руками.

Сзади кто-то легонько ударил по плечу. Чиновник обернулся. Димон, так звали водителя «Анатолича» — главы администрации, сунул двустволку в руки повернувшегося:

— «Хозяин», сказал тебе эту взять. Это «генерала».

— А он сам… гхы, гхы…

Городская гниль выходила неприятной мокротой. «Странно, откуда это, вроде бы бегаю и спортом занимаюсь?» — в промежутке подумалось Андрею, чудом удержавшегося вчера от выпивки.

— Он уже с «Анатоличем» на пойме, велел тебя чуть позже будить.

— А патроны?

— Там разберемся. Викторыч, не дрефь, все будет в лучшем виде…

С этими словами он забрался на водительское место. Светищев еле вместился на заднее сиденье третьим.

Мужики с любопытством разглядывали амуницию заезжего гостя. Их улыбки как бы говорили: «Чем моднее и навороченнее „прикид“, тем меньше толку».

— Что?…

Андрей подумал по их взглядам: что-то забыл или неправильно одел.

— Да больно ты нагрузился, Викторыч… Тяжко-то не будет все это на себе тащить?

— А что, далеко идти?

— Да нет, вообще идти не придется… ехать да…

— Ну, думаю, справлюсь. Ааа, наверное, кажусь елкой под новый год?…

Андрей понял причину такого к себе отношения.

— Мужики, вы не смотрите, это больше привычка с армейки…

— Где служил-то?

— В ДШБ…

Димон, обернувшись посмотрел с уважением. Зная, что это такое не понаслышке, кивнул и прибавил:

— Тогда понятно… «разгрузка», нож… все как на «выходе»… У нас здесь вояк то нету. Хотя «генерал» -то тоже из наших…

— А почему «генерал»? Сколько его знаю, ни разу такого не слышал…

— А кто его знает, здесь все его так кличут, и «хозяин» первый.

— Хорошая машина… если водила…

— Водила в порядке, еще увидишь… А машина… — главная еще впереди. Еще подивишься нашей технике…

Через пятнадцать минут, проехав через лесную дорогу, вышли на большак. Взору открылась колонна машин, во главе которой возвышался монстр на огромных колесах. Это был переделанный «Белаз» с колесами выше человеческого роста. Вместо кузова под раздачу удобрений стоял открытый кунг, уже принявший в себя с десяток охотников. Сидящие, возвышались на уровне четырех метров. Кто спал, кто тихонечко разговаривал, кто просто ждал. Все были знакомые, новеньким оказался только Светищев.

Он вышел и направился к Алексею, тому самому «генералу», стоявшему с «Анатоличем» и о чем-то увлеченно беседовавшими. С подошедшим поздоровались, поинтересовались здоровьем и продолжили. Разговор шел о футболе. Ну, здесь-то Андрей был в теме по всем вопросам, поэтому включился логично и своевременно.

Через десять минут все вскочили в машины. Троица загрузилась в «хозяйскую» «Тойоту», которая сразу рванула в сторону:

— Ща, Андрюш, за лесочком, вот тем посмотрим следы, там ручеек, в нем всегда остаются. Кажись, кабанчик зашел и не выходил. Если так, то там и встанем — на нас погонят… Это так для затравочки… Пойдет?…

Владимир Анатольевич был опытнейшим охотником, хватку не терял и при его руководстве охота никогда в пустую не проходила.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.