электронная
90
печатная A5
397
18+
Чучельник

Бесплатный фрагмент - Чучельник

Трилогия


Объем:
258 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-9070-6
электронная
от 90
печатная A5
от 397

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Но меркнет день — настала ночь;

Пришла — и, с мира рокового

Ткань благодатную покрова

Сорвав, отбрасывает прочь…

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!

Ф. Тютчев

Чучельник

Вдова Шнайдер

Мне нравился трактир фрау Шнайдер. Здесь было приличное домашнее пиво нескольких сортов, и к нему подавали вкуснейшие баварские колбаски. На этот раз я заказал тёмное, исключительно потому, что все светлые сорта уже попробовал, и к тому же захотелось разок нарушить привычный порядок вещей (обычно я не пью тёмное пиво).

Проживая в Германии второй месяц, я заметил, что вся жизнь моя как бы сама собой подчинилась общегерманскому порядку — словно я являюсь маленьким винтиком сложного и очень чётко отлаженного механизма. Размышляя об этом, я сдул плотную кремовую пену и, сделав большой глоток, остался доволен. Превосходно!

Хозяйка, немолодая уже немка, стояла за стойкой и цедила пиво из брюхатого бочонка в большие глиняные кружки. Она зорко следила за выражением моего лица, когда я впервые дегустировал её напиток. Увиденное полностью её удовлетворило — она улыбнулась мне своей особой улыбкой и занялась начинкой для колбасок.

Сегодня я хотел лечь пораньше и поэтому, ограничившись выпитым и расплатившись как монетой, так и комплиментами в адрес Анхен, прислуживающей мне обычно за столом, засобирался. Но тут один из посетителей привлек моё внимание. Я сразу понял, что он, как и я, охотник. И почему я раньше не заметил его?

Поманив пальцем Анхен, я шепнул ей на ушко:

— Ты не знаешь, кто это? — И кивнул в сторону интересующего меня человека.

Анхен кокетливо улыбнулась.

— Знаю, конечно. Это Фридрих.

Молодой человек посмотрел на меня не очень-то дружелюбно.

— Он тоже охотник, и…

Дальше я не расслышал: речь девушки вдруг слилась с общими голосами в невнятный гул, все куда-то поплыло, и я понял, что падаю. Последним, что я увидел, было встревоженное лицо Анхен.

Очнувшись, я не сразу сообразил, где нахожусь. Тикали часы. Вскоре глаза привыкли к темноте, и я понял, что нахожусь в незнакомой комнате: лежу на кровати, которая значительно мягче той, к которой я привык. Вспомнив, что произошло со мной в заведении фрау Шнайдер, я предположил, что, должно быть, всё ещё нахожусь в трактире. Наборный паркет прорезала линия света: кто-то приоткрыл дверь комнаты.

— Герр Алекс, вам лучше? — я узнал голос хозяйки трактира.

— Да, спасибо, — я старался говорить негромко, потому что, судя по тишине вокруг, было уже довольно поздно. — Который час?

— Уже половина второго. Прошу вас, отдыхайте. Утром сможете вернуться домой, — прошептала она, и дверь закрылась так тихо, что я вообще понял, что она закрылась, только потому, что померк свет лампы, которую фрау Шнайдер держала в руках.

Прислушавшись к себе, я не обнаружил ничего такого, что могло бы насторожить. С детства я отличался отменным здоровьем, и поэтому вчерашнее происшествие было для меня полной неожиданностью. Я поморщился, вспомнив, что Завадовский, мой приятель, с которым мы собирались нанести визит барону С, наверняка подумал, что я изменил нашим планам по какой-нибудь незначительной, пошлой причине.

Цель нашей поездки была в том, чтобы убедить барона разрешить нам поохотиться в его угодьях. Вышло так, что мы с Ильей прознали: барону всё труднее нанимать крестьян для обработки своих земель из-за расплодившегося там зверья. После того, как один из наёмников стал жертвой огромного вепря, последние из тех, кого прельщала возможность подзаработать на виноградниках С*, оставили работу и разошлись по домам. Мы не сомневались, что барон с радостью даст нам разрешение на охоту, и должны были выехать в С* завтра.

…Решительно пора уходить. Но как сделать это, не потревожив заботливую хозяйку? На ощупь я пробрался к окну и откинул занавеску. В комнату тотчас проник тусклый свет предутренней луны, подслеповато мерцающей из-за плотно укутавшего ее тумана. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы я мог разглядеть очертания нехитрого убранства: кровать, прикроватный столик, скамья, на которой аккуратно были сложены мои вещи.

В который раз, радуясь немецкому порядку, я стал одеваться. Надев гетры, зашарил под скамейкой в поисках ботинок, но не нашел их! Должно быть, этот самый хваленый «Deutsche Ordnung» на этот раз сыграл со мной злую шутку: ботинки, скорее всего, унёс слуга, с тем, чтобы почистив их, выставить у двери комнаты, как это обычно делается в гостевых домах.

А может, уже почистили? Я осторожно, стараясь ничего не задеть, подкрался к двери и толкнул её. Потом толкнул сильнее. Безрезультатно! Попробовал в другую сторону — дверь цокнула железным язычком замка. Заперт?!

Раздосадованный, не раздеваясь, я повалился на кровать, раздумывая о причине, заставившей хозяйку закрыть дверь. Сон не шёл ко мне. Я лежал и смотрел в потолок с чёрными перекрестьями толстых балок, воображая предстоящий разговор с фрау Шнайдер.

Вдруг послышались шаги и какой-то дробный звук, сопровождаемый монотонным, хотя и прерывающимся хрипом. Определить, откуда шел этот шум, было невозможно. Потом все стихло, но ненадолго — я вздрогнул от леденящего кровь визга. Визжала, несомненно, женщина.

Мгновенно я сорвался с места и принялся колотить кулаками в тяжёлую дверь. Крик стих, но дверь так и не открылась. Не знаю, сколько времени прошло, должно быть, часа полтора — два крик не возобновился. Я ворочался до рассвета, но с первыми лучами солнца веки мои сами собой отяжелели, и я провалился в сон.

…Почувствовав на висках ледяное прикосновение, я открыл глаза. Анхен растирала мне виски льдом и приветливо улыбалась.

— Вы вчера так напугали нас, герр Алекс, — проворковала она, и ее румяные щеки стали почти багровыми.

Я молчал, наблюдая за ней. Девушка спрятала глаза под опахалами длинных ресниц, но было видно, что она недавно плакала: веки и щёки припухли, на нежной шее были красные пятна.

— Анхен, что с тобой?

Она бросила остатки льда в миску, достала полотняную салфетку, смочила ее в другой миске, стоявшей у прикроватного столика и, отжав, хотела положить мне на лоб.

— Ничего, спасибо. Все хорошо, — девушка, как видно, не была расположена откровенничать.

— Ты плакала? Я ночью слышал шум… — осторожно спросил я, не теряя надежды выяснить хоть что-то о ночном происшествии.

— Да. Мне приснился кошмар… — Анхен избегала моего взгляда.

Правды от неё было не добиться, и я решил изменить тактику. Отвёл её руки, почти до хруста сжав запястья. Вероятно, я причинил ей боль, но она ни словом не обмолвилась об этом, лишь изменилась в лице: румянец оставил его, она стала бледна. Никогда не видев её такой, я залюбовался. На мой взгляд, это был как раз тот случай, когда здоровый румянец наносит непоправимый урон красоте, превращая царицу Ундину в пастушку. Опомнившись, я отпустил её руки.

— Прости… Анхен, ты всегда была добра ко мне, — я заметил, что кровь потихоньку стала приливать к её щекам. — Ради всего святого, скажи, что здесь происходит?

Девушка потерла запястья и, наклонившись к самому моему лицу, сказала:

— Вам вчера стало плохо, и вас перенесли сюда. Послали за доктором, но он не приехал: сказал, что навестит вас сегодня в гостинице, если прикажете…

Это было не то, что я хотел услышать. Не в силах сдержать раздражение, я гаркнул:

— Какого черта я опять раздет?! — и кивнул на свои вещи, снова аккуратной стопкой сложенные на скамейке: — Почему дверь оказалась закрыта?

Черты Анхен исказились, подбородок задрожал. Она закрыла лицо передником и выскочила вон. Послышался дробный звук ее шагов по лестнице, напомнивший ночной шум.

Откинув одеяло, я спешно принялся одеваться. Мои ботинки, как я и ожидал, были вычищены и выставлены за дверь. Нагнувшись за ними, я вдруг увидел юбку из зеленой тафты. Распрямив спину, я оказался лицом к лицу с фрау Шнайдер — она была достаточно рослой. Обширный бюст трактирщицы уперся мне в грудь, и я вынужден был сделать шаг назад, в комнату.

— Что вы себе позволяете, герр Алекс? Зачем кричать на бедную Анхен? Она всего лишь хотела позаботиться о вас!

— Сожалею… — я с трудом пытался подобрать слова. — Сегодня я должен был отправиться с приятелем по важному делу. Но дверь была заперта… и…

Лицо хозяйки немного смягчилось:

— Ах да! Наверное, я по привычке закрыла вашу дверь! Понимаете, я всегда запираю все двери в доме. Эта привычка досталась мне от покойного мужа… Чтож! Если вы достаточно хорошо себя чувствуете, отправляйтесь домой, герр Алекс. И прошу вас, найдите ласковое слово для Анхен. Вы так обидели её…

Я кивнул, надел ботинки и пошел вниз по лестнице. Пристальный взгляд трактирщицы буравил мне спину.… Эх, будь что будет!

— Фрау Шнайдер… а что за…

Я так и не задал интересующий меня вопрос: никого на лестнице уже не было. Пожав плечами, я поспешил к Завадовскому, который, как оказалось, уехал в С* без меня.

В гостях у барона

Мой друг вернулся через четыре дня крайне возбужденный. Отчаянно жестикулируя и пуча глаза, он описывал мне роскошные угодья замка С*.

— Люди правы — угодья барона кишат зверьём! Вокруг замка — болото! Рай для вальдшнепов! А лес — не поверишь: глухарь, заяц, лисица, кабан.… Расплодились проклятые, топчут виноградники, я сам видел подрывы!

И Илья разом опрокинул в себя стакан рейнского вина.

— Признаюсь, сначала барон не был в восторге от моего предложения, однако увидев собственными глазами траншеи, вырытые секачами, сдался. Мы приглашены!

— А следы другого зверья? Или, быть может, галерея барона С* сплошь увешана охотничьими трофеями? — спросил я.

Илья, скрестив руки на груди, покачал головой.

— Представь себе, в замке я не увидел ни одного! Ни одной звериной головы, ни одного чучела птицы или животного! Напротив, стены галереи господского дома украшены лишь факелами и нишами, внутри которых стоят какие-то не то амфоры, не то вазы. Я спросил барона, отчего он не украсит свое жилище чучелом медведя или хотя бы просто шкурами. Представь себе, барон как-то странно на меня посмотрел и сказал, что ни разу не охотился.… Каково? К тому же, заметил он, в округе после смерти Генриха Шнайдера нет достойного чучельника.

— Генриха Шнайдера? Уж не супруг ли он Эльзы Шнайдер, хозяйки трактира?

— Всё может быть… — пожал плечами Завадовский. — Ну, так что, едем?

Спустя три дня, загрузив повозку разнообразной охотничьей амуницией, мы отбыли в сторону замка С*, где благодаря договору с Ильёй, нас уже ждал барон.

Четыре часа тряски в повозке утомили нас, к тому же мы замёрзли и проголодались. Наконец, в сумерках мы увидели огни цитадели. Ещё через пару часов мы въехали в ворота замка.

Хозяин сам спустился встретить нас и, распорядившись насчет лошадей, пригласил к ужину.

Барон произвёл на меня неизгладимое впечатление. Его, даже при большом желании, нельзя было назвать красивым, к тому же он был далеко не молод. Однако порода была видна во всём: в гордой посадке головы, в прямой осанке, в красивой, даже немного женственной, пластике рук. Средний палец левой руки был отмечен старинным перстнем-печаткой с фамильным гербом. Этот же герб венчал ворота замка. Вообразите себе форму щита, разбитого на четыре части: в верхнем левом углу — четыре креста, в правом верхнем — три звезды; нижние секции изображают ворота, а в центре — хищное животное с оскаленной пастью и когтистыми лапами. Сначала я принял его за льва — но хвост и отсутствие гривы натолкнули меня на мысль, что это волк. Хотя животное было изображено весьма приблизительно, я не мог не заметить его сходство с бароном С*. Это одновременно и удивило, и позабавило меня. Хозяин, как видно, заметил мой интерес и усмехнулся в пышные усы, плавно переходившие в бакенбарды.

— Кресты символизируют четырех рыцарей — основоположников нашего рода, все они были участниками крестовых походов. Мой предок, Вольфганг, был четвертым, младшим сыном Альфреда Бесстрашного, родоначальника С*, имя которого я имею честь носить, — барон поклонился. — Зовите меня Альфредом, господа! Звёзды — это походы, в которых все четверо братьев положили головы. Ну а волк — олицетворение силы и могущества нашего рода. Увы, все в прошлом. Я — последний из С*, все остальные — либо однофамильцы, либо самозванцы. Ничего не поделаешь — жена подарила мне лишь дочь, но и та умерла пяти лет от роду. Однако что же это я?! Вы голодны! Прошу к столу!

Трёхсотлетнее вино

В небольшой зале жарко пылал камин, отбрасывая красно-оранжевые блики на серую кладку каменного пола. Над круглым добротным столом висел старомодный светильник, свечной, что характеризовало хозяина замка как личность, придерживающуюся старинных традиций. На столе стояли два больших канделябра в виде Наяд, держащих свечи на подносах над серебряными головами.

При виде разнообразных блюд, причудливым узором украсивших стол, сомнения насчет состоятельности барона улетучились сами собой. Тут был и запеченный с яблоками гусь, и драгоценное вино в матовых бутылках, а также разнообразные закуски и десерты. Приготовление данных яств под силу лишь умелому повару, содержать которого вовсе недёшево.

Слуга-индус откупорил вино, и спустя минуту оно заискрилось, заиграло в хрустальных бокалах. Рубиновая влага на вкус оказалась терпкой и благородной, я узнал сорт винограда — «Черный жемчуг». Вино было очень выдержанным, но я так и не смог определить год.

Настроение заметно улучшилось: тепло, вкусная еда, чудесное вино сделали нас благодушными и разговорчивыми, и я, не боясь показаться смешным, спросил барона относительно выдержки вина.

— О! Вы, дорогой Алекс, не имели возможности оценить мои виноградники, хотя я вынужден признать, что с недавних пор они находятся в упадке. Нового вина производится ничтожно мало. Правда, есть старые запасы, и их, я полагаю, на мой век хватит. Лоза, давшая жизнь этому вину, погибла ещё задолго до моего рождения. А вино.… Это вино пережило и моих родителей, и прародителей… Оно было изготовлено еще при Вольфганге С*, который построил этот замок и возделал девственные окрестности под первый виноградник.

— Этому вину должно быть не менее двухсот лет! — воскликнул Илья.

— Точнее, двести восемьдесят восемь лет, мой друг, — не без гордости сказал хозяин замка.

— Но… тогда оно должно было бы превратиться в уксус, — вставил я.

— Ни в коем случае! Это не самое старое вино из тех, что мне довелось пробовать! — улыбнулся барон. — Я пил вино, возраст которого датировали тысяча триста тринадцатым годом, и уверяю вас, это был божественный нектар!

Мы с Завадовским переглянулись, и я понял, что мой друг сильно сомневается в словах хозяина.

— Однако поздно, господа! — барон потянулся в своем кресле с подлокотниками в виде львиных лап. — Вам, вероятно, необходим отдых с дороги. Завтра с рассветом Камал разбудит вас, и я буду счастлив сопровождать вас на охоте. Вы помните о своем обещании, милый господин Завадовский?

Илья улыбнулся и кивнул:

— Не сомневайтесь, дорогой Альфред! Уверен, что через неделю ваши подвалы будут заполнены мясом. Но прежде чем лечь спать, если можно, мы бы хотели осмотреть псарню и выбрать пару-тройку смышленых псов для охоты на зверя.

На лице барона отразилось недоумение.

— Псов? Но помилуйте, я не держу собак. В замке никогда не было псарни!

Я был удивлен, как и мой приятель. Барон, казалось, тоже. В вопросах охоты он оказался полным профаном.

— Но, милый Альфред, охота без собак… это всё равно, что свадьба без невесты! Неужели во всей округе не найдется хотя бы дворняги, приученной идти по кровяному следу?

Барон пожал плечами. Пришел Камал, слуга барона, чтобы показать нам наши комнаты. Нам ничего не оставалось, как, поблагодарив хозяина за ужин, отправиться спать. Мне очень хотелось обсудить с Завадовским новые обстоятельства и детали предстоящей охоты, но это было не совсем удобно: наши комнаты были в противоположных концах дома.

Индус поставил на стол свечу и, поклонившись, исчез. Пятнышко света выхватывало из темноты очертания добротной широкой кровати. Сев на неё, я вдруг ощутил такую усталость, что решил все разговоры оставить до завтра. Кое-как раздевшись, я рухнул на кровать и уснул.

Не знаю, сколько времени длился мой сон, как вдруг стало трудно дышать. С ужасом я ощутил на себе нечто холодное, как лед, а во рту моем шевелился, подобно змее, чужой язык.

Я вскочил, скинув с себя легкое тело, и оно с глухим стуком отскочило на пол, тотчас тихо заскулив.

Отыскав спички, я дрожащими руками зажег одну. На полу, съёжившись, сидела молодая девушка.

Обжигаясь, я подпалил огарок свечи, которую успел задуть перед сном, и всё ещё не придя в себя от ужаса, воскликнул:

— Кто вы, черт возьми? Что вы тут делаете?!

— Умоляю вас, добрый господин, тише! — она приложила палец к губам. — Я… я дочь барона, Амалия.

— Но он уверял меня, что у него нет детей. Единственную дочь он давно похоронил, — повинуясь просьбе странной гостьи, сказал я почти шепотом.

— Да! Он всем так говорит. Отец страшный человек, поверьте. Спасите меня!

— Но как вы оказались здесь?

Я подал ей руку, помог подняться. Ее ладонь была холодной и влажной. Зубы девушки стучали, глаза сверкали на бледном, но красивом лице. Волосы были мокры.

— Между моей темницей и этой комнатой есть тайный ход. Однако уже много лет в замке не было гостей. Вы — первый.

— Вы… вы напугали меня, — смягчившись, сказал я. — У нас не принято молодым девицам вести себя подобным образом. Почему вы не разбудили меня, а сразу забрались ко мне в постель?

— Я так замёрзла,… и надеялась согреться, мой добрый господин.

Мой язык прошелся по зубам — во рту до сих пор стояла стылая горечь.

— Ваш поцелуй нельзя назвать приятным, сударыня. Никогда не пытайтесь это повторить, хорошо?

Я раздумывал, как бы поступил мой любимый герой — сэр Ланцелот в подобной ситуации. С одной стороны, несмотря на красоту, эта девушка не вызывала у меня никаких нежных чувств. С другой, она взывала о помощи, и у меня не было причин ей не доверять, ведь я, по сути, ничего не знал о бароне, кроме того, что он прекрасно разбирается в винах и не любит собак.

Тут я вдруг вспомнил, что стою перед дамой в панталонах и рубашке, и, попросив её отвернуться, стал спешно одеваться. Под одеждой лежало ружье, и, проведя рукой по его стальному стволу, я почувствовал себя намного лучше.

Одно неловкое движение — и ружьё с громким стуком упало на пол. Девушка стала белее своей длинной рубахи, невесть как держащейся на тонких ключицах. За дверью послышались быстрые шаги. В этот момент девушка задула свечу и, как мне показалось, юркнула под кровать. Дверь распахнулась. То, что я увидел, заставило меня содрогнуться.

Четыре желтых глаза светились в темноте. Я отступил, пытаясь нащупать ногой упавшее ружьё.

Один миг — и я уже взводил курок. Бах! Комната осветилась выстрелом, послышался страшный вой, дверь захлопнулась с такой силой, что сверху посыпалась штукатурка…

Я прислушался — тихо.

— Амалия, выходите! Сейчас я разбужу товарища, и мы покинем замок! — прошептал я.

Ответа не последовало. Я зажёг крошечный останок свечи, и в его скудном свете увидел, что комната пуста. Пахло фосфорной спичкой, и чем-то звериным. Мой нос охотника не раз ощущал этот запах — запах подранка.

Откинув одеяло, я посветил внизу, но ничего, кроме пыли и паутины, не увидел. Пришлось отодвинуть массивную кровать. Под ней я разглядел крышку люка с литым кольцом, но, судя по толстому слою пыли — им не пользовались много лет. Меня заинтриговала эта тайна, но внутренний голос шептал, что силы не равны и лучше отступить.

«Надо живо отыскать Илью и бежать отсюда!» — с этой мыслью я повернулся к двери и увидел, что она распахнута настежь!

В этот же момент на мою голову обрушился страшный удар, и я упал лицом прямо на литое кольцо потайного хода.

Пробуждение

…Спустя год, я пришёл в себя в городишке К* Орловской губернии, где у моих родителей был свой дом. Каждый день я понемногу вспоминал, кто я есть, и что со мной произошло. Стоило мне пойти на поправку, как моя добрая маменька тотчас возобновила свои разговоры о женитьбе, о том, как она хотела бы на старости лет нянчить внуков, что, коли я не образумлюсь, нашему роду Опалинских-Стрешнёвых суждено будет прерваться. Я отшучивался, говорил, что ещё не готов к спокойной жизни, но в душе понимал, что, пожалуй, матушка права, и мне давно стоило подыскать себе жену. И вот, накануне Крещения, я вспомнил всё, что произошло со мной до страшного удара. Словно очнулся от спокойного вязко-сладкого сна, опутавшего разум.

— Маменька, а как там Илья Завадовский? Ну, помнишь, мой приятель университетский. Где он?

Матушка как-то странно на меня посмотрела и замахала руками.

— Ох, Алёшенька, ну его совсем! Какой он тебе товарищ — горький пьяница! Один нос остался! Как тебе память-то отшибло, мы с отцом огорчились очень. Но, что касаемо Ильи, так тебе, голубчик, лучше вовсе о нём не вспоминать!

Я настаивал, и маменька сдалась:

— Вот привез тебя Илья из заграницы. Мы, старики, думали — совсем ты разумом тронулся: никого не узнавал, вместо глаза — дырка. Ты-то пошёл, слава Богу, на поправку, а вот Илья, наоборот, покатился… Всё пропил. Но мы его всё одно жалели, принимали у нас. А потом… он Леонида Прокофьича часы украл, тут мы, понятно, ему от дома отказали. Илья и на человека-то теперь не похож: ходит грязный, всклокоченный, сам с собой разговаривает!

Не дослушав до конца, я вскочил, и, схватив со стола шапку, выбежал по двор. Мороз был крепкий — птахи замерзали на лету. Городишко К* маленький, потому со всех ног я бросился к самому почитаемому среди нищих пьяниц заведению, где можно было на копейку напиться, а на пятак почувствовать себя королём — к кабаку «Стоялый двор Зеленина».

В сенях вповалку спали вонючие, вконец потерявшие человеческий облик существа. Зажав нос, я стал ворочать их, пытаясь найти Илью. Мне повезло — третье тело принадлежало ему. Бессвязно бормоча какую-то галиматью, Илья таращил на меня безумные глаза. По длинной бородище скакали блохи. Я, стараясь не дышать, отступил, и крикнул полового. Дав ему гривенник, я назвал адрес, и, распорядившись, чтобы Илью Модестовича Завадовского доставили по назначению, пулей выскочил во двор.

Постоял я минут пять, не шевелясь, на морозе, чтобы приобретенные мною за время нахождения в заведении блохи сдохли, и бегом домой. Надо дать распоряжения Вальке и Клавке, чтобы вымыли беднягу щёлоком, расчесали, одним словом, привели в порядок, а затем отправили ко мне.

В чистой рубахе, с остриженными волосами и выскобленным до синевы подбородком, Илья снова стал похож на человека разумного, хотя мало похожего на того, которого я знал.

Первым делом, пряча глаза и заикаясь, Завадовский попросил рюмку водки и покушать. Клавка принесла пироги с вязигой, кашу с индюшатиной, крепкие бочковые огурчики, водку и квас. Я наблюдал, как мой бывший приятель с жадностью накинулся на угощение, и ждал.

Насытившись, Илья поднял на меня горевшие чахоточным огнем глаза.

— Ну что, память вернулась? — вместо благодарности в его голосе звучал сарказм.

— Ты, Илья, зол за что-то на меня? — я был уязвлен. — Я вытащил тебя из помойной ямы, думал, мы друзья, а ты вроде как, и не рад?!

— Чему радоваться, друг Алексей? — Илья зашёлся кашлем. — Ты подальше от меня держись, не то заразишься. Мне, дружище, пару неделек осталось, не боле.

Я налил ему еще водки, затем себе и попросил рассказать о том, что произошло в замке С*, пока я был в беспамятстве.

— А, и рассказывать нечего, Алёшка! — опрокинув в себя водку и занюхивая огурцом, сказал Илья. — Как развел нас нехристь этот, слуга, по комнатам, так я и свалился. Среди ночи просыпаюсь от грохота. Вроде как выстрел мне послышался. Тьма кругом — хоть глаз коли. Пока оделся, выскочил, добежал до комнаты твоей — ты в луже крови лежишь, думал, тебе каюк. Перевернул, у тебя вся морда в крови — упал ты неудачно: аккурат глазом на кольцо, невесть зачем торчавшее из пола. Но, дышишь, слабенько так. Тут огарок и погас. Я тебя на закорки — да и понёс. Звал на помощь: вышел барон в ночной сорочке и колпаке — вид нелепый. При других обстоятельствах, я бы, может, посмеялся… Слуга его, нехристь, куда-то запропастился. Я кричу, что, мол, ежели ты умрёшь, я лично этого так не оставлю — завтра же здесь будет полиция. Барон сильно струхнул, засуетился. Заверил меня, что, мол, сделает всё, чтобы ты выжил. Потом он тебя снадобьем каким-то натирал. А с утра организовал нам теплую бричку и сопровождение. Приехали в гостиницу, и там тебя доктор их смотрел, немец. Пучил глаза, удивлялся, что ты живым остался — приложился сильно. На третий день ты очнулся, но не узнал меня. А я… я с ложечки тебя кормил, Алёшка. Всё простить себе не мог, что подбил тебя на это приключение. Эх, знать бы наперёд… Я же с той поры с охотой завязал и ружья в руки не брал. Привёз тебя, как овощ какой, к родителям — тут тебе и уход. Ну а далее, ты, наверное, знаешь… — Он вздохнул и тоскливо посмотрел на графинчик с остатками водки.

Я налил ему ещё. Илья поднес к губам рюмку и, выпив, занюхал рукавом, после чего его опять одолел жуткий кашель. Когда он убрал руку, которой закрывался, на рукаве я увидел следы крови — верный признак того, что Илья не врал о скором конце.

На следующий день я пригласил лучшего в К* врача. Илья, узнав об этом, только махнул рукой.

— Не надо врача, Алёшка. Зови попа.

Батюшка Нафанаил — плотный, круглый человечек с маленькими, точно у ребенка, ручками и ножками, с жидкой бородёнкой — около часа исповедовал Илью. После он вышел к столу, за которым мы — я, матушка моя, Агафья Ниловна, и батюшка, Леонид Прокофьевич — пили чай, и с благодарностью принял приглашение отведать блинков с икрой и сметаной.

Он пил чай из блюдца, вытягивая губы трубочкой. За стенкой слышался кашель Ильи.

— Что, батюшка, думаете — совсем плох Илья? — спросил я отца Нафанаила.

— Не совсем, чтобы… Просит похлопотать за него: хочет вступить на монашеский путь. Да больных, по уставу не положено…

— Вот те на! — я присвистнул от удивления, но осекся, встретив суровый взгляд набожной маменьки.

К вечеру отец Нафанаил вместе с Ильей сели в повозку, и поехали в монастырскую обитель Куратово, увозя с собой щедрое подношение от моих родителей и корзину теплых еще пирожков для настоятеля.

Наступила весна. На Пасху я получил письмо из монастыря: по просьбе послушника Илии настоятель сообщал о его кончине. Так и не успел Илья в монахи постричься…

Возвращение в замок С*

Вторая половина лета выдалась в Баварии дождливой: дороги раскисли, вокруг был серый пасмурный морок. Соскочив с брички, я наступил в огромную лужу. Дверь в трактир фрау Шнайдер оказалась заперта, и мне пришлось стучать. Наконец, шторка у крыльца дрогнула, и через секунду дверь мне открыла Анхен. Девушка, несомненно, была рада меня видеть, но что-то в ней изменилось. Она стала… другой.

— О! Герр Алекс! Прошу, прошу! — Анхен пропустила меня внутрь.

Обстановка там ничуть не изменилась, хотя посетителей не было и гриль для колбасок стоял остывший. Я скользнул глазами по фигуре Анхен и увидел, что она, пожалуй, стала женственней: ушла девичья угловатость, грудь заметно увеличилась. Перехватив мой взгляд, девушка стыдливо опустила глаза. Я услышал откуда-то сверху требовательный плач ребенка и всё понял.

— Добрый день, Анхен! Или мне называть вас теперь фрау Анхен?

Глаза девушки наполнились слезами. Я понял, что сказал нечто такое, что расстроило бедняжку, — вероятнее всего, она так и осталась незамужней.

— Ну, полно, полно плакать! А где фрау Шнайдер?

— Она прилегла до обеда. Ее мучает мигрень, дела идут неважно…

Девушка вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Вы голодны, герр Алекс? Ах, что это я! Конечно, вы голодны. Иначе, зачем бы пожаловали к нам! Садитесь пока. Сейчас подам Вам яичницу и колбасу. Пиво, правда, теперь одного сорта.

Очень скоро нехитрая еда была на столе. Она была достаточно сносной, а вот пиво никуда не годилось. Из вежливости я все же выхлебал с полкружки этого мутного пойла.

Анхен стояла чуть поодаль, и мяла в руках кисть от теплой шали, что была накинута на её плечи.

— Какие еще новости, Анхен? Мне кажется, что ты хочешь что-то сказать мне? — я изо всех сил старался выглядеть беззаботным.

— Ах, герр Алекс! С тех пор как с вами произошло это несчастье…

Она хотела коснуться моей повязки, закрывавшей мою пустую глазницу, но отдернула руку.

— …С тех самых пор… В общем, я… — Она вдруг посмотрела на меня и разом выпалила: — Отец моего ребенка — барон С*!

Меня пронзило странное и очень неприятное чувство, но я старался сохранять хладнокровие.

— Вот как? Поздравляю! Сядь, Анхен, расскажи мне обо всем, пожалуйста.

Анхен, озираясь по сторонам, осторожно села. Мне показалось, что она подавлена. Длинные светлые волосы выбились из-под чепца и рассыпались по плечам.

— Мне кажется, ты несчастлива? — спросил я.

Девушка опустив голову, кивнула.

— Я боюсь… — чуть слышно сказала она, — Барон…

— Mein gott! Кого я вижу! — раздался знакомый голос. — Анхен, почему ты не сказала мне?

Топая по лестнице, точно носорог, к нам спускалась погрузневшая фрау Шнайдер. Анхен закусила губу и встала.

— Здравствуйте, фрау Шнайдер! — я поклонился. — Вот, вернулся в ваши края. Мечтаю все же осуществить замысел поохотиться в угодьях барона С*. Можете составить мне протекцию?

Трактирщица изменилась в лице. Ее полная, точно из теста, правая рука легла на левую грудь, губы стали серыми. Она села на ближайший стул.

— Дитя моё! — обратилась она к Анхен. — Оставь нас.

Девушка покорно пошла наверх и скрылась в одной из комнат.

— Герр Алекс! — быстро, но внятно залопотала немка. — Не знаю, кто вас надоумил, но это очень, очень плохая идея. Очень плохая! Вы даже не представляете, во что хотите ввязаться! Один раз Бог спас вас: вы потеряли глаз, но вы живы! Второй раз может быть по-другому.

— Но объясните мне, наконец, фрау Шнайдер, почему? Отчего вы так уверены? В чём тут дело?

Я сказал это слишком громко, и трактирщица приложила палец к губам, видимо, не желая, чтобы Анхен слышала наш разговор.

— Всё, к чему этот человек имеет отношение, рано или поздно погибает… Вы помните, каким был мой трактир, когда вы были здесь в последний раз? И посмотрите, как пусто стало! Люди обходят нас стороной, после того как исчез молодой Шульц. А к этой истории барон имеет прямое касательство.

— Я весь внимание! Расскажите, прошу!

— Господин Шульц был охотником, как и вы… — начала трактирщица.

Я вспомнил человека, заинтересовавшего меня в тот вечер, когда я позорно упал.

— Фридрих! — воскликнул я.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 397