18+
Черная кровь Победы

Бесплатный фрагмент - Черная кровь Победы

Тайные войны за нефть

Приключения
Современная проза
Историческая проза
ЭлектроннаяПечатная А4РусскийСССР
Книга снята с публикации
Объем:
160 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5473-9

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1. А говорят — обычное дежурство

Все начиналось для Александра просто. Когда он служил под Баку в воинской части, располагавшейся рядом с нефтепромыслами…

Александр сидел в библиотеке части и пытался понять ТТХ новой модели танка Т-26. Его всегдашней страстью было самообразование. Он всегда хотел многого добиться и многое понять. Именно поэтому в его 24 года в кармане уже всегда лежал партбилет ВКП (б) и он с большим удовольствием ходил на политинформацию, просто доставая комиссара разнообразными вопросами — об Англии, о нефтепромыслах, о значении Баку (где ему довелось служить) для СССР. В шутку комиссар даже иногда грозил сдать его в Особый Отдел — на проверку — уж не шпион ли он, раз так всем интересуется. Или на крайний случай — на курсы в Академию ГенШтаба, как столь способного молодого офицера.

Так вот, все началось, когда он сидел в библиотеке.

Пытаясь разобраться в характеристиках, он вытер пот со лба, все же южная жара — есть южная жара, и оглянулся по сторонам, потирая уставшие глаза. Сбоку от него сидел Шуринов. Неплохой человек, из-под Рязани. Его друг, можно сказать, тем более в последнее время они довольно сильно сблизились на почве общих интересов. Только в партию он еще не успел вступить, до сих пор был в кандидатах.

Рябов махнул ему рукой. Шуринов вздрогнул от неожиданности, но, увидев знакомого, просто кивнул и углубился в чтение.

Прошли, наверное, пара часов и ему было пора идти. Незаметно для Саши Шуринов уже ушел. А кроме них в библиотеке уже никого не было. Чтобы не опоздать на развод, он тоже собрался и пошел к библиотекарю — сдавать под расписку книги.

Проходя мимо стола, за которым сидел Шуринов, он увидел, что на полу валялся какой-то листок. Решив, что его уронил Федя Шуринов, которого за глаза, все называли Федотом, он поднял листик, чтобы вечером отдать в казарме пропажу Федоту и сунул в карман.

Сдав книги и расписавшись в книге учета, он вышел в коридор и прошел под палящее бакинское солнце. Утерев мгновенно выступивший на лбу пот, он прищурился и залез в карман, достать носовой платок, чтобы промокнуть лоб им. Случайно ему попалась бумажка, о которой он уже забыл. Ах да, та, которую потерял Федот.

Подумав, что вряд ли там любовная записка, и он не влезет не в свое дело, тем более невесты у него дома не было, как знали все товарищи по казарме, он ее развернул и пробежал глазами. У Саши выгнулась сама собой бровь. На бумажке бы записан ряд цифр в несколько столбиков. Он попытался понять что это, вчитываясь в них. И неожиданно узнал. Пятый столбец — это же выписанные ТТХ того самого танка, о котором он сегодня читал! «Что за хрень? Бред какой-то…» Пронеслось в мозгу Александра. «Надо подойти к нему и спросить что это такое. Может он к работе, какой готовится? Но ведь режим, нельзя ничего выносить, выписывать! Мало ли к кому это попадет. Тут английские колониальные войска под боком. Пока это ему не вышло боком от комиссара — надо подойти, поговорить…»

Александр провел остаток вечера на автомате, погруженный в раздумья о глупости Федота — ведь найди этот клочок бумаги особист — у него могли бы быть серьезные проблемы. А мало ли что. Время тяжелое, могут и не разобраться. Еще сошлют служить за Урал и что? На морозах-то. И все из-за глупости. Поэтому когда приблизился вечер — он очень обрадовался. ПО разводу они с Федотом должны были идти в одном наряде по периметру. Как нельзя кстати — никто и не заметит разговора.

Первые полчаса прошли в молчании, но когда солнце село, он оглянулся на Федота и хлопнул того по плечу:

— Разговор есть, братец.

— Чего Сань?

— Вот… Узнаешь? — И Саша полез в карман.

— Что? — Заметно напрягся Федя.

— Бумажку узнаешь? — И Рябов для эффекта помахал ей перед его глазами.

Неожиданный жесткий удар в челюсть заставил Александра упасть. Это был не нокаут, но нокдаун точно — рука у Федота была рязанская, тяжелая.

— Федя? Ты..?

Еще один удар — уже прикладом винтовки по лицу чуть не заставил Рябова лишиться зубов. Лишь давняя учеба английскому искусству — боксу — позволила ему инстинктивно среагировать и закрыться. Руки взорвались болью.

Шуринов перехватил винтовку и направил ее на Рябова.

— А я к тебе хорошо еще относился. А ты тоже сволочь особистская! Я тебя сейчас на тот свет отправлю к твоему Энгельсу с Лениным. А ну сначала ты мне ответишь — давно за мной следят? Дорогу перекрыли? Убью быстро, коль ответишь. По дружбе. У Саши в голове помутилось. «Что за ерунда?? Мать в душу?? Затмение накрыло? Или он…» Дальнейшее мысль оказалась верной.

— Что они знают, отвечай, падаль большевистская? — Хороший удар в живот был дополнительным аргументом от Федота.

— Мразь… Все знают! Все! Тебе никто не поможет! Посмотри на ворота, — Саша вытянул стонущую руку — тебе не успеть.

Федот попался на эту старую детскую уловку и повернул на мгновение голову. Этого хватило.

Удар ногой под колено и Шуринов потерял равновесие. Звериный рывок и Рябов вскочил, подсекая «друга». Два хука справа и Федот корчится на земле, а Рябов, выхватив его винтовку, добавил по зубам.

— Око за око, предатель. Вставай! Без глупостей!

Рывок и он поднял Федю Шуринова и подтолкнул к воротам.

Комиссар уже спал над какими-то документами, но когда к нему завалились двое окровавленных солдат и начальник караула с КПП, он мгновенно встрепенулся, выхватив из-под стола маузер.

— Что?

Рябов сделал шаг вперед, утерев с лица найденным, наконец, носовым платком кровь и грязь с лица:

— Товарищ комиссар! Разрешите доложить — мною сегодня пойман шпион. Не знаю, на какую он разведку работал, но маскировался под нашего товарища, Федора Шуринова из второй роты.

Комиссар Колесниченко мгновенно утратил остатки заспанного вида и убрал бумаги со стола, поднявшись на ноги.

— Доложить от начала до конца!

Рябов бросил взгляд на молча сплюнувшего на пол Федота и начал говорить:

— Сегодня я находился в библиотеке и занимался самообразованием, а за соседним столиком сидел этот вот… товарищ. Когда он ушел, я заметил, что под его столом лежал листок бумаги. Вот он, — Саша положил на стол комиссару листик. — Сначала я решил, что он обронил какую-то записку. Ну, знаете там, набросок письма для родственников или еще что и поднял, чтобы потом ему отдать.

— Дальше. — Колесниченко взял в руки листик и внимательно читал накарябанные там рядки цифр.

— Однако выйдя из библиотеки, я развернул листик. Каюсь, не проявляя бдительность, а просто из любопытства — и обнаружил эти записи.

Колесниченко нахмурился и начал багроветь.

— Почему не явились сразу же?

— Не было доказательств, — Выдал Александр заранее продуманный за последние три минуты ответ. — И решил сначала обнаружить его. Обычное ли это головотяпство по нарушению режима или конкретный шпионский умысел.

— Самоуправство, конечно же, но ладно, ладно… — Махнул рукой комиссар. — Дальше.

— Все сложилось как нельзя лучше, и я оказался с ним в одном караульном наряде, где предъявил ему листок и потребовал объяснений.

— Реакция? — Требовательно посмотрел в глаза Рябову комиссар.

— У меня на лице. — Выдержав взгляд, ответил Саша. — Он попытался меня убить и признался в работе на какую-то разведку. Мне удалось его обезвредить и привести к воротам. Дальше с начальником караула с КПП мы пришли к вам.

Комиссар задумался, теребя в руках листок бумаги. Потом подошел к бюро у стены и, порывшись недолго, вытащил оттуда какую-то папку. Буквально разрывая на ней тесемки от торопливости, он вытянул из нее, после придирчивого, но беглого просмотра пару листов.

— Так. Так. Во-первых, я сразу узнал — это действительно почерк вашего Федора Шуринова. Во-вторых. Тут не только о танках. Их ТТХ, конечно, секретные, но тут кое-что похуже, я понимаю уже что. Это…

Комиссар убрал листы обратно.

— Мы сейчас же берем этого шпиона и идем к комполка. Необходима срочная связь с командованием Военного Округа. Дело дойдет до самого верха. — Комиссар обвел тяжелым взглядом всех присутствующих. — Мы идем к комполка, и никто не будет ничего знать. Слишком важно это все, оно должно остаться в тайне. Дадите потом подписку.

— Так точно! — В один голос ответили начальник караула и Рябов.

Федор Шуринов ухмыльнулся и сплюнул на пол вновь. Нарочито, просто для обозначения своего отношения к окружающему.

— Рябов, Иванов — берете арестованного и выходим. — Комиссар был самой деловитостью.

Иванов заломил Федору руки и подтолкнул к двери. Саша распахнул дверь. Комиссар тяжелым и четким шагом вышел на улицу. Непонятно откуда в горячем и знойном даже ночью небе запахло дождем, и первые крупные капли уже падали на пыль плаца. Они двигались, молча, не нарушая тишину. Рябова глодало что-то непонятное, напоминая то ощущение, когда он впервые увидел старика караима после той самой сшибки на Карантине. Но он не знал, как это объяснить сейчас и выкинул из головы. Ведь неудивительно — не каждый день твой сосед по офицерской казарме оказывается врагом: причем такой, которого ты считал, может и не другом, но боевым товарищем-офицером.

Когда комиссар без стука отворил дверь в командирскую комнату, тот не спал. Горела настольная лампа. Комполка что-то читал, щурясь поверх очков на текст потрепанной книжки.

— Да?

— Товарищ Устинов! Срочное дело государственной важности! — Отчеканил Колесниченко, распахивая дверь, и в нее ввалился Федот, чьи руки продолжал придерживать командир караула. Следом вошел и Саша.

— Что случилось, товарищи? Этот офицер напился на дежурстве? Или..?

— Или. Судя по всему он — изменник Родины и шпион. Сегодня это вскрыл Александр Рябов. С учетом сложности и важности дела — необходимо было поставить вас в известность. Хотя это и моя епархия. Потому что надо ставить в известность штаб Округа по всем каналам.

— Да что случилось? — Комполка вскочил на ноги и в два шага оказался рядом с Федотом. Тот сжался. — Это предатель? Доложите!

Колесниченко нахмурился, но стерпел приказывающий тон комполка — комиссары никогда не подчинялись армейским командирам. Однако ситуация принуждала терпеть.

— Могу сказать, что этот товарищ выписывал ряд важных сведений из библиотеки особой части. Начиная от ТТХ танков, стоящих на окраине Баку для защиты нефтепромыслов, так и до самого важного — новых данных относительно месторождений и строительства веток трубопровода от основных пунктов добычи. Совершенно секретных. Вы же знаете о Мосуле…

— Черт. Это серьезно. — Комполка помрачнел и, наклонившись к Федоту пнул его между ног. Тот согнулся и рухнул на пол, подвывая. — Предатель. Доказательства, я так понимаю, пудовые, иначе бы вы не пришли?

— Даже самый гуманный трибунал не оправдает. Действительно серьезно.

— Тогда я звоню в штаб Округа, а вы выезжаете по своей части. Утечка может быть?

— Никто не в курсе. Не держите меня за дурака, товарищ Устинов. Нас учат правильно работать.

— Хорошо. — Устинов повернулся к столу и поднял трубку телефонного аппарата.

Колесниченко обернулся к Саше Рябову:

— Товарищ Рябов, это все еще не закончилось, но я вам гарантирую — когда дело решится, то я напишу докладную о приставлении вас к внеочере…

Комиссар падает на Рябова, подавившись фразой. Короткие злые хлопки: раз-два-три. Иванов всхлипывает, и Саша даже не успевает оглянуться, чтобы понять что происходит. По боку проходит острая сталь, и он падает, придавленный сверху грузом тела Колесниченко.

«Это какой-то страшный сон! Что происходит? Война? Черт?!». Больше мыслей у Саши нет. Удар затылком о холодный (в это время года? Под Баку?) пол отключает его на несколько секунд.

Какой-то жутко искаженный голос, в котором Александр ловит интонации Иванова, всегда жутко въедливого, но своего парня для всей части, прохрипел что-то «…вы… но… Усти…» и замолк.

В голове у Рябова крутилась смутно знакомая фраза «И падут народы перед… И падут народы перед…», но никак не завершалась. Какой-то бред, из которого его вывела резкая боль в бедре и чей-то спокойный голос.

— Все уже дохлые?

Это же голос комполка!

— Сейчас проверю, командир. — Голос Федота?

— Хорошо. Ну ты и попался. Вот как теперь это разгребать, а?

— Не знаю. Резидент все же не я. — Какой-то гадкий смешок.

«Резидент?». У Саши что-то начало скручиваться в узел. Одновременно в животе и в сознании. Становясь на свои места. Если бы еще так не кружилась голова и не болел бок, он бы уже что-нибудь предпринял, все решил до конца. Наверное.

Резко появившийся и почти мгновенно затихший хрип. Противный звук.

— КППшник теперь точно готов. — Это снова голос Федора Шуринова.

— Остальных проверь. — Да, это голос комполка. И ничей больше. — А я пока решил следующее. Они были шпионами. И хотели меня убить, правильно?

— Хороший ход. Ну и туша у этого комиссара. — С Рябова опрокинулось тело комиссара. Или ему хотелось в это верить, или действительно он еще дышал. Пока дышал.

В глаза Рябову уставились глазенки Федота. Странно, раньше они не казались ему скользкими и какими-то необычными, но сейчас ему было не до рефлексии. Федор вздрогнул и хотел что-то сказать. Рябов же видел перед собой крысу. Здоровую, лоснящуюся, только что нажравшуюся падали крысу с острыми-острыми зубами. Он снова чувствовал себя в юности на Карантине и в первый год в армии, в Средней Азии.

— Отъелся, да? Ну, так вот, они хотели меня убить, а ты меня спас, прибежав на крик. Конечно, контрольные удары сложно будет объяснить, поэтому режь этих по-другому, иначе можно угодить под удар.

Федот не отвечал. В нескольких сантиметрах от лезвия его ножа было сердце Рябова, но он не мог пошевелиться. Почему-то все его внимание было сосредоточено только на глазах Александра. Он не думал ни о чем, кроме его жалящего, проникающего до глубин души взгляда. «Как наваждение какое-то» мелькнуло в его голове. И это была его последняя мысль, потому что Саша вскинул руку и пороховой дым заволок его сознание навсегда.

Шуринов упал на пол, раскинув руки, а на его месте уже стоял, крепко сжимая маузер комиссара, Рябов. Комполка вскрикнул было от удивления, но не зря он был комполка и резидентом. Мгновенно взяв себя в руки, он прыгнул за стол, дав два выстрела, которые, правда, прошли поверх головы Саши. В любом случае, этого хватило, чтобы не дать Рябову прицелиться.

Александр бросился на пол и навел чуть подрагивающий ствол на стол, за которым скрылся комполка. Из-за стола не доносилось никаких шевелений. Как будто Устинов пропал. Саша прислушался, пытаясь уловить каждый звук. Медленно-медленно он сдвигался в бок, чтобы оказаться за креслом и одновременно найти подходящую линию огня, из-за которой бы просматривалось, где находится комполка за опрокинутым тяжелым столом из мореного дуба.

Ему удалось было уловить шевеление и он вскинул пистолет, но опоздал — три выстрела подряд грохнули в помещении. Плечо Рябова взорвалось режущей болью — одна из пуль разорвала форменную рубашку и оцарапала кожу. К счастью — не более. Саша вскрикнул и из-за стола показалась голова комполка. Он, видимо, решил, что дело сделано.

Одна пуля. Один выстрел. Одна пораженная цель. Прямо как на стрельбище. И Устинова швыряет назад, когда меткий кусочек смерти попадает предателю точно в середину лба. Глухой удар тела о пол. Рябов бессильно оседает на пол, хватая ртом воздух. На него мгновенно навалился весь адреналин, вываленный на него собственным организмом, и в ушах загудело, а руки налились свинцом. Сердце билось в угаре и дышать стало тяжело.

Саша перевернулся на спину и посмотрел в потолок, который расплывался и качался перед его глазами. Он не был героем, его не учили нейтрализовывать шпионов. Он был обычным молодым офицером. И все произошедшее было слишком большим испытанием. Поэтому он знал, что нужно встать, что-то сделать, вызвать солдат. Или они уже сами прибегут на шум выстрелов и борьбы. Все объяснить. Помочь комиссару, ведь, кажется, он еще дышал. Но сил не было. Напряжение толчками билось в нем, заливая все тело и сознание. И Саша потерял сознание. Он уже не слышал, как буквально через несколько секунд в дверь ворвалось несколько человек, и поднялся шум. Кто-то метнулся к комиссару, кто-то к комполка. И ему рассказали, но он не слышал, о чем потом еще жалел долгие годы последние слова Колесниченко.

Один из соседей Рябова по офицерской казарме и два молодых солдата перевернули его и увидели широко открытые глаза, жалящие людей, как и раньше жестким, хоть и уже потухающим взглядом. Они наклонились к нему, и он прошептал, захлебываясь кровью:

— Рябов спас Баку. Комполка — резидент Англии. Шуринов тоже… предатель. Приставляю Рябова к награде и внеочеред… кха… — Из горла комиссара пошла кровь. — званию… бумага у меня в кармане… служу Советскому… кха-кха. — Натужный кашель и глаза Федора Несторовича Колесниченко потухли навсегда.

Глава 2. Детство в бреду

Рябов плыл по волнам своего прошлого. Он не знал, что лежит уже несколько дней в госпитале и ему сделали две операции. Его измученный организм отказывался пока что возвращаться обратно, унося его сознание далеко и глубоко. Он видел картины и образы. Перед ним вставал комиссар, который что-то кричал ему на ухо, после чего он мгновенно покрывался ранами и падал ему под ноги; перед ним вставало ухмыляющееся лицо Шуринова, кривящее рот в ухмылке и он не мог от него убежать. И он проваливался в какой-то водоворот все дальше и дальше. Видя мать. Собираясь в школу. Грустя об отце, которого никогда не видел.

Саша собирался в школу. Он взял сумку и накидал в нее карандашей и тетрадей. Пора было идти, и так он уже опаздывал, потому что ему ночью приснился кошмар, и он долго не мог уснуть. А мать решила его не будить когда он все же смог перебороть страх и забыться крепким детским сном, на этот раз без сновидений.

Саша обнял мать и выскочил на улицу. Чтобы срезать дорогу и не сильно опоздать, Саше пришлось бежать через Карантин. Он обычно, в свои тринадцать лет, не решался ходить через этот район, где с незапамятных времен было опасно появляться одинокому подростку, выросшему не на этом холме. Этот холм застраивался с византийских времен на обломках старых зданий и где жили люди, предки которых жили там с тех же далеких времен, которые сейчас остались лишь в рассказах престарелого учителя истории, размахивающего на уроках одной рукой. Вторую руку он потерял в боях за Петроград в восемнадцатом году против Миллера.

Короче говоря, райончик был сложный, в нем могли с радостью набить морду не местному и хорошо, если не убить. Читать там умел далеко не каждый, а подраться любил любой обитатель Карантина. Но Саша не любил опаздывать в школу, поэтому, решив срезать путь, рванул все, же через холм.

Он бежал по мощеным и пыльным улочкам, радуясь тому, что на кривых проходах между домиками никого нет, и он точно не опоздает в школу. Солнце поднималось все выше, освещая заброшенную генуэзскую башню на вершине холма, в которой жители Карантина ныне пасли коз и сходились на драки между собой. Они и сами делили себя на разные банды по непонятному остальным горожанам признаку. Лишь иногда было ясно, что здесь сошлись караимы с греками или малороссы, которых сейчас зовут украинцами, с татарами. Но такое было понятно и просто — так было и везде по городу, хоть и не так жестоко.

Когда Саша разогнался достаточно, ему пришлось тормозить — дорожка пошла меж домов уже вниз, под откос и, чтобы ни обо что не навернуться, он побежал помедленнее.

За следующим поворотом он увидел картину, которая заставила его притормозить. Посреди узенькой тропинки между двумя хибарами из древних камней стояла банда карантиновской шпаны из пяти человек, окруживших какого-то пожилого человека и громко издевалась над ним.

Саша, теребя пионерский значок, застыл как вкопанный, глядя на эту сцену. Пожилой мужчина потерянно оглядывался, сжимая под мышкой пачку листов. Саша прищурился и узнал его. Это же… Александр Грин! Писатель, который приходил к ним в школу и показывал свои повести. Подросток зачитывался ими до полуночи, не ложась спать, прежде чем не дочитает до конца главы. И эта шпана его сейчас мучает?

Не думая о том, чем это может закончиться лично для него и, забыв о том, что он вообще-то опаздывает в школу, Саша выпрыгнул из-за угла, как раз, когда главарь шайки рассмеялся и замахнулся на больного человека с кипой листов, в которые тот вцепился как в главную ценность своей жизни. Скорее всего, так и было.

Пока мелочь из малолетней банды только оглядывалась на него, Саша уже налетел на главаря и провел двойку, затем еще тройку, и уже почти взрослый предводитель шпаны упал на пыль тропинки.

— Вы целы? — Крикнул Саша писателю.

Тот кивнул и хриплым голосом ответил:

— Главное — целы рукописи…

Саша кивнул и мгновенно обернулся на главаря.

Тот уже стоял на ногах и прикрикнул на своих малолетних подельников:

— Ша! Я сам с ним разберусь, ублюдком.

В руках накачанного парня сверкнул нож. Остальные отошли повыше по улице. Ставни окрестных домов привычно захлопнулись. Какая им разница кого тут сегодня зарежут? В любом случае — неместного. Поэтому и смотреть не интересно.

Саша принял стойку. Перед ним всплыли глаза немца, говорящего со смешным акцентом: «смотреть им только в глаза. Повторить? Как со зверем. В глаза». Подросток поднял голову и пристально уставился в глаза главаря, пока тот медленно приближался к нему, перебрасывая из рук в руки нож. Несколько секунд ожидания и подготовки растянулись на вечность.

Прыжок и громила промахнулся, Саша ушел в сторону и успел провести двойку боковыми. Главарь отшатнулся и, сплюнув на тропу, снова начал выжидать. «В поножовщине — главное кто первый. Один удар — один труп будет. Твоя сила в концентрации и руках. Смотри в глаза» — вновь всплыл в голове Саши голос немца. Обязательно, просто обязательно, когда все закончится — своему учителю черчения и, по совместительству — искусства бокса, он подарит большую-большую коробку конфет. И будет заниматься этим самым боксом в два раза усерднее. Как и черчением.

Новый прыжок громилы, и новый уход. Еще одна двойка. Но на этот раз громила успел увернуться и поднырнул под руки Саши. Его нож устремился ему в сердце, но Саша автоматически закрылся локтями. Нож вспорол рубашку и кожу на плече (как и однажды много позже… не поэтому ли Рябов видел сейчас эти картины, лежа на кушетке в госпитале? кто знает глубины подсознания?). Саша ушел снова.

Позади громилы послышалось улюлюканье — шпана не привыкла видеть, чтобы их главарь так долго не мог расправиться с жертвой. Его авторитет стремительно падал в глазах малолетних бандитов. Писатель, наблюдавший за дракой, только и мог, что тихо вздохнуть и держаться за сердце и еще — жалеть этого мальчика. Ему все равно долго не жить, болезнь съедала его, и он еле мог ходить иногда, как и сейчас. А этому смелому подростку еще жить и жить.

Саша смотрел в глаза главаря и у него возникло ощущение, что он находится где-то в другом месте. Как будто он смотрит откуда-то издалека, а глаза его противника — это гигантский омут, из которого надо выбраться, чтобы выжить и вернуться сюда. Медленно он приближался к нему, а тот застыл на месте, как прикованный. Саша, незаметно для себя, оказался рядом с застывшим громилой и посмотрел ему в глаза в упор. Тот как-то нерешительно попытался поднять нож, но он выпал из его вдруг ослабевших пальцев.

— Не трогай пожилого человека! Писателя… — Громко прошептал ему почти на ухо Саша, сам не понимающий что на него нашло.

И ударил его в ухо. Потом еще и еще. Пока тот не оказался на земле, молча свернувшись в калачик.

И так же резко, как на него нашло это непонятное состояние, оно схлынуло, вернув миру звуки, краски и понимание действительности.

— Жив, курилка? — Пнул Саша громилу.

— Не бей меня… Мы не будем…

Шпана изумленно и молча взирала на происходящее.

Бандит отполз подальше и, поднявшись на корточки, хрипло каркнул своим:

— Помогите подняться, малолетки! Уходим отсюда. И деда не трогаем.

Те удивленно подошли к нему, пока он вытирал кровь с разбитого носа. Помогли ему подняться и поплелись наверх. «Ох, и не повезет громиле скоро», подумал Саша. Шпана не прощает такой слабости и ему или придется долго драться, доказывая свою силу, или переезжать из Карантина в Большой город.

Подросток вздрогнул. Его плеча коснулась рука. Он обернулся, думая, что это писатель, но нет. Позади него стоял иссохший старик с огромной бородой, завернутый в халат.

— «И народы падут перед ним, но кто-то встанет между…» — Нараспев сказал старик и, усмехнулся. — Ты не простой мальчик, но тебе не надо все это знать.

И старый караим отвернулся и молча ушел в какой-то проход между домами, как будто его и не было.

Саша, потрясенный всем происшедшим, стоял посреди тропинки, пока из этого состояния его не вывел писатель, который тихонько сказал:

— Спасибо тебе, юноша. Я, наверное, теперь смогу дописать новую повесть. И у нее даже будет совсем не грустный финал. Возьми. — И подойдя к Саше Рябову, протянул ему один из листов. — Я помню, что здесь писал. Не могу тебя никак больше отблагодарить, а это кусочек моей рукопись про бегущую… Я его перепишу по памяти. А это тебе. На память.

Саша смущенно взял исписанный убористым почерком лист и прижал к груди.

— Спасибо тебе еще раз. — Писатель улыбнулся и медленно пошел по тропинке.

У Саши пропали все слова и он не смог больше окликнуть этого человека. Он просто убрал листок в свою сумку, валявшуюся на земле и вдруг вспомнил: «Я же совсем опоздал в школу!». И бегом побежал вниз, запинаясь о камни, чтобы хоть как-то успеть.

Он успел. И сдал урок черчения на пять. А потом взял дома несколько рублей и пошел в магазин у вокзала, где купил самую большую коробку конфет. Продавщица улыбалась, думая, что он берет ее своей любимой девушке. Но он брал ее тренеру и учителю немцу: без которого он не смог бы помочь писателю и себе, устоять в этой неравной схватке. Только одна шальная мысль не давала ему покоя: «не только немец помог… это непонятное… Что имел ввиду священник-караим?» Впрочем, даже знай, где он живет — Саша к нему бы не пришел. Потому что если он что-то сказал — значит, он уже все сказал. И больше, наверное, ничего не скажет. К тому же, ему было бы даже страшно идти к нему. Он смутно ощущал, что если бы он ответил на его невысказанный вопрос — вся его жизнь пойдет совсем не так, как должна. И поэтому он взял только коробку конфет для немца.

И пришел к нему в тот же день. После долгих и сложных занятий черчением, где немец придирчиво требовал от него ровной руки и даже дыхания, пока он выводит одну линию за другой, он приступил к занятиям боксом и все рассказал. Кроме появления караима. Об этом он решил никому не рассказывать, даже маме. Он бы не рассказал об этом даже отцу, который погиб в гражданскую на уральских фронтах, будь он жив.

Немец молча выслушал и, покачав головой, ответил:

— Ты продвигаешься в занятиях боксом. Поздравляю. Значит, усложним программу обучения. Ты ведь не против?

— Конечно! Только за, товарищ немец!

Немец улыбнулся:

— Это хорошо. А по поводу взгляда. У тебя наверняка есть магнетические силы организма. Их еще гипнозом называют.

— Что? — Удивленно спросил Саша.

— Не забивай свою голову. Тебе это не нужно. И вообще забудь об этом. Просто еще раз напомню, к тому же, тебе это еще полезнее, нежели всем боксерам: смотреть только в глаза! Не на руки! Не на направление удара! ТОЛЬКО в глаза!

Саша молча кивнул. Он понял, что урок бокса начался. Они тренировались долго и Саша Рябов вымотался до упаду, но сегодня он научился делать сложные серии, чему был сильно рад.

А весь этот эпизод потихоньку испарился из его памяти: и схватка на Карантине, и писатель, и караим… Только листок из рукописи и остался ему напоминанием о его смелости. Иногда он доставал его из тумбочки, куда убрал вечером того дня, и разглядывал. Даже не читая, а просто проникаясь трудом великого человека, написавшего столько хороших и грустных книжек. Потом этот листик он сложил вчетверо и всегда носил с собой, когда пошел служить. Он всегда носил его в кармашке, даже забыв о его существовании. Это естественно — ведь служить на защите Бакинских нефтепромыслов — это непросто. Это опасно. Это ответственно. Поэтому об этом листике он напрочь забыл.

А когда произошло то, что отправило его на больничную койку и унесло в забытье — листик был разорван в клочья и заляпан кровью. И, к сожалению, ничего больше прочитать там было уже нельзя, даже если бы этого очень захотелось. Потом Александр об этом не раз жалел.

Пока же, увидев в прошлом такую сцену, его сознание начало выкарабкиваться, используя все свои резервы. И через несколько часов после этого видения Александр Рябов, уже повышенный в звании, о чем сам не знал, открыл глаза и увидел белый потолок и палату, залитую полуденным солнцем.

Он чувствовал себя на удивление бодрым и здоровым. Он помнил все, что произошло, и знал, что ему необходимо как можно скорее позвать офицера НКВД и обо всем подробно доложить. Это и было его первой мыслью, когда он очнулся. Он не знал всей подноготной произошедшего, но понимал что это очень важно. И судя по словам Колесниченко перед смертью — это относилось ко всему Баку, ко всем его нефтепромыслам. А как слышал Рябов — это имело значение для всей страны. Потому что вся черная кровь страны шла из Баку. И хотя правительство и вело разведку в Сибири и на Урале, отправляя геологоразведчиков для открытия новых месторождений, которые там должны быть, до их использования были еще долгие годы. А без нефти — Страна Советов встанет на колени перед Англией и Германией. Хотя, быть может, все не так страшно и эти его мысли просто означают, что он еще не оправился от шока? Хотя нет, он чувствовал себя уже полностью здоровым и захотелось встать.

Поэтому Александр спустил голые ноги на прогретый солнцем пол и сел на кушетке. У него резко закружилась голова, он задержал дыхание. И вскоре все пришло в норму. Ну да, он просто долго лежал неподвижно. Кровь прилила. Значит, он уже точно здоров. Надо кого-нибудь позвать…

Глава 3. Решение

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.