электронная
108
печатная A5
349
12+
Царь горы

Бесплатный фрагмент - Царь горы

Непридуманные РАССКАЗЫ для детей и взрослых

Объем:
154 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4483-0104-9
электронная
от 108
печатная A5
от 349

От автора

«Две бездны с двух сторон небытия зияют» — так поэт Омар Хайям обозначил границы уникального явления, называемого человеческой жизнью. Из первой бездны я вырвался в начале декабря сорок четвертого года…

Но что же помню о том своем «бытие» вблизи границы жизни?.. Ничего. Лишь рассказ родителей, что родился в лагере военнопленных немцев, расположенном в поселке Харьковского тракторного завода… Так уж случилось, что с детских лет упорно стремился в небо, но чаще «падал вниз стремительным домкратом» с ощущением края бездны, из которой нет возврата.

Свою исповедь осмелился изложить лишь под занавес, да еще под псевдонимом (девичья фамилия мамы). Почему?..

— Я думал, знаю тебя, как самого себя. Оказывается, совсем не знаю, — сказал мне давний армейский друг и поэт Саша Дудеев, когда прочел рукопись моего первого романа «Odnoklassniki.ru. Неотправленные письма другу».

И вот их уже четыре, да еще два цикла рассказов, не считая с десяток детских…

Так кто же «живет» в них под псевдонимом Анатолий Зарецкий — реальный Я или все же собирательный образ?

Скажу только, «вычислить» это не смогли даже специалисты из РКК «Энергия» имени С. П. Королева, которой отдал 20 лет. Лишь отметили, что «автор либо сам работал в организации, либо близко знаком с людьми».

Еще как знаком! И не только с людьми, но и с делом, которое очень любил, но вынужденно оставил.

Подружки детства моего

Как-то раз, теплым летним утром, вышел на лестничную площадку и от удивления застыл на месте — на широком низеньком подоконнике сидела девочка. Прямо перед ней в ворохе тряпья с важным видом восседала огромная кукла, а девочка кормила ее воображаемой едой из маленького блюдечка…

Но суть и детали увиденного осознал позже, а пока поразила необычность события — откуда в нашем лагере дети!.. Ведь все шесть лет маленькой жизни был единственным ребенком в зоне, где содержали немецких военнопленных (не считать же, в самом деле, младшего брата, который и говорить-то не умел). Здесь, в этом замкнутом мирке за колючей проволокой, я родился и жил, не видя никого, кроме взрослых. А тут сразу два ребенка, да еще таких, как я (поначалу и кукла показалась живой — она была с нас ростом, и, я слышал, как девочка ей что-то говорила).

— Ты откуда взялась?! — громко спросил кормящую девочку.

— Что ты кричишь? Разбудишь маленькую, — сделала замечание «мама», — Я здесь живу. Вон там, — показала она на дверь, которая до сих пор всегда была заперта на ключ. Теперь же она приоткрыта, и оттуда доносились голоса.

— Это кто здесь воюет? — вышла из двери женщина, — Ах, похоже, наш новый сосед… Тебя как зовут, мальчик? — спросила она, поглаживая меня по головке.

— Толик! — сердито ответил ей, обидевшись, что незнакомая тетя назвала меня «новым соседом», в домике, где живу уже с самой зимы, — Я не воюю, а только спросил.

— Девочку зовут Любочка, а ее куклу — Дуся, — представила обеих настоящая мама.

— Так она не настоящая? — показал я на куклу. Женщина рассмеялась:

— Конечно, не настоящая. Это кукла, — пояснила она, — С ней можно играть. Любочка тебя научит. Играйте, а я пойду. Только не ссорьтесь. Лучше дружите. Любочка будет тебе подружкой, а ты ей другом.

— Хорошо, — пообещал ей, пытаясь понять смысл впервые услышанных слов «подружка», «друг».

— Давай играть, — предложила девочка, когда ее мама скрылась за дверью, — Ты будешь папой, а я мамой. А Дуся будет нашей дочкой. Хочешь ее покормить? — протянула она игрушечную ложечку.

— Не хочу, — ответил ей, искренне сочувствуя Дусе, которая оказалась куклой, — Эта игра мне не нравится.

— Почему? — удивилась Любочка, — Очень даже хорошая игра… Дочки-матери. Я всегда в нее играю… А ты, какие игры знаешь?

Я никаких игр не знал, кроме той, в куклы, в которую однажды играл с большими девочками, и которая тогда очень не понравилась, а потому лишь неопределенно пожал плечами. И тут увидел, что снизу по лестнице к нам поднимается мой приятель — переводчик гер Бехтлов.

— Гутен таг, хер Бехтлов! — радостно поприветствовал его.

— Гутен таг, Толик, — ответил тот, — А это что за девочка? — улыбнувшись, спросил он, кивнув в сторону новоявленной подружки.

— Это Любочка… Унд ди цвайтэ Дуся… Сиг ист нихт эхт, — представил ему обеих, отметив, что Дуся не настоящая. Немец рассмеялся:

— Ихь фэрштиэ… Мёхьтэн зи мит мир гин? — спросил он.

— Натюрлихь, — обрадованно протянул ему руку и вдруг увидел несчастные глаза подружки. Похоже, из всего разговора та поняла, что мы куда-то уходим, а она снова остается одна со своей куклой, — Любочка унд Дуся мит унс гин, кёнтэ? — попросил гера Бехтлова.

— Найн. Мэдхэн хабэн нихьтс цу тун ди цунэ, — обрушил он мои надежды. Я искренне не понимал, почему девочкам нельзя с нами в зону, где живут мои друзья немцы, но твердо знал — если гер Бехтлов сказал «найн», значит, действительно нельзя. Это не обсуждается.

В зоне я прожил почти все эти годы. Лишь недавно мы переселились в наш маленький двухэтажный домик. Он тоже был за колючей проволокой, но уже не считался зоной с особым режимом. Правда, все это узнал гораздо позже, когда не стало на нашей улице никаких зон. А пока волновало лишь одно — как же смогу познакомить мою первую подружку с давними друзьями, без ежедневного общения с которыми уже не представлял своего существования. Только в зоне всегда по-настоящему весело, особенно по вечерам, когда солдаты играют на губных гармошках, поют песни, шутят и громко смеются. Смеялся вместе с ними и я, часто не до конца понимая смысл грубоватых солдатских шуток и смешных тирольских песен с удивительными переливами.

Даже после переселения, в зоне я проводил все свободное время. А оно, в мои шесть лет, было таким почти полностью. Разумеется, если не считать ночной сон, а также время на завтраки и ужины (обедал я в основном с друзьями в их солдатской столовой).

— Дядя Вова, а почему девочкам нельзя ходить в зону? — спросил давнего друга нашей семьи старшину Макарова.

— Каким это девочкам? Где ты в нашем мужском заповеднике увидел девочек? — удивился тот.

— В нашем новом домике поселились сразу две: Любочка и кукла Дуся, совсем как живая.

— Ну, если совсем как живая, тогда оно, конечно, да, — рассмеялся дядя Вова. Он был веселым и смешливым, почти как немцы, — А кто сказал нельзя?

— Гер Бехтлов сказал «найн», — ответил ему.

— Ну, раз гер Бехтлов сказал «найн», значит «найн», — подтвердил дядя Вова то, что знал и без него.

— Но почему-у-у? — захныкал я, чего никогда не позволял себе с гером Бехтловым…

Когда поздним вечером вернулся из зоны, на лестничной площадке ждала Любочка:

— Такой ты, оказывается, друг, Толик… Ушел на весь день к своим немцам, а мы тут с Дусей скучали… Почему нас не взяли? — заныла она, как маленькая.

— А ты спроси у мамы, — передал ей совет дяди Вовы.

— И спрошу… Обязательно спрошу, — продолжила ныть девочка…

А утром Любочка с Дусей снова встретили меня на подоконнике.

— Играем в дочки-матери, — объявила подружка, продолжая кормить Дусю. Завершив кормление, приступила к подготовке постельки. После пятиминутного кукольного сна — очередное кормление «дочки», а далее по кругу…

И так весь день. Даже смотреть стало не интересно, а Любочка все играла и играла в свою любимую игру, почти не обращая на меня внимания…

— А мне что делать? — зевая, спросил «маму» уже через день.

— Ничего. «Папы» никогда ничего не делают, — со знанием жизни ответила та.

— Ничего не делать скучно. Мне такая игра не нравится.

— Тогда иди на работу. Папы всегда ходят на работу, — быстро сообразила Любочка.

Спустившись во дворик, увидел дядю Вову.

— Где же ты вчера пропадал, Толик? — спросил тот.

— Играл с Любочкой и Дусей в дочки-матери.

— Кем же ты там был? Матерью или дочкой? — рассмешил дядя Вова.

— Папой, — со смехом ответил ему.

— Папой? — дурачась, удивленно переспросил тот, — Когда же ты успел, малец? Я вот два года женат, и то не папа. Или невеста с приданым?

— С каким приданым? — не понял его вопроса.

— С Дусей, — рассмеялся дядя Вова, и мы пошли в зону…

Друзья-немцы встретили радостными возгласами и вопросом, где пропадал.

— Пока вы здесь прохлаждались, ребенок в один день женился и стал папой, — периодически шутил дядя Вова, а гер Бехтлов переводил немцам его дурацкую шутку. Те смеялись, по очереди хлопали по плечу и пожимали руку. Скоро шутка надоела не только мне, и всё пошло, как обычно…

Вечером, вернувшись из зоны, первым делом столкнулся со сварливой «женой»:

— Ты где пропадал?! На какой работе?! Это же понарошку!.. А ты ушел к своим немцам на целый день. Оставил нас с Дусей одних, — сердито выговаривала девочка.

— У немцев хоть весело. А так, ты играешь, а я не знаю, что делать, — оправдывался, как мог, перед подружкой.

— Я не виновата. Такая игра.

— Давай играть в другую, — предложил ей.

И вскоре у нас появилось множество других интересных занятий — я учил девочку всему, что знал и умел. На нашем подоконнике рядом с Дусей появились книжки, карандаши и бумага — Любочка училась читать и писать. А когда надоедало, мы пытались говорить с ней на языке моих друзей. Вот только гер Бехтлов больше не заходил в наш домик, и мы с ним встречались только в зоне, где Любочку никто не знал, кроме него и дяди Вовы.

Стремительно надвинулась осень, в нашем дворике стало холодно и слякотно, а потом выпал снег и появились долгожданные сосульки…

Осень 1950 года навалилась детскими болезнями. Откуда она взялась, та зараза, в нашем закрытом мирке, где нас, детей, было только трое?.. Трудно сказать. Все началось со злополучных сосулек. Потом нагрянула ветряная оспа, или, как говорили, «ветрянка», а дальше понеслось, поехало…

После выздоровления успел лишь сходить с мамой в детскую поликлинику. Там сделали какие-то прививки. Скорее всего, делать их после болезни нельзя, но кто это мог знать. Встать утром с постели уже не смог — у меня снова поднялась температура. Сильно болела голова. Периодически проваливался в полусон-полубред, а к вечеру стало совсем плохо.

— Почти сорок, — сказала мама, взглянув на градусник, — Врач сказал, везти в больницу, — услышал ее слова и снова уснул.

Проснувшись, не понял, где нахожусь. Было темно, и еще мне показалось, кроватка подо мной движется.

— Мама! — собравшись с силами, крикнул в испуге.

Кроватка остановилась. Появился свет, и понял, что нахожусь на улице, в детских санках, с головой укутанный в стеганое одеяло.

— Потерпи немного, сынок. Больница уже скоро, — сказала мама.

— Не хочу в больницу, — заплакал от безысходности положения, но санки тронулись и снова поехали…

Если бы знал, что той ночью покинул наш лагерь навсегда, так и не простившись с гером Бехтловым и сотнями друзей-немцев. Что из больницы вернусь только через полгода, переболев всеми инфекционными болезнями, от которых там лечили. Вернусь в другой домик и совсем другую жизнь, не похожую на лагерную. Что свою подружку Любочку увижу лишь через много лет, когда роскошная блондинка, будущая актриса харьковских театров Любовь Борисовская, невероятным образом разыщет меня, студента авиационного института. Мы вместе встретим новый 1963 год и даже попытаемся остаться друзьями. Увы… Очень скоро понял, что, несмотря на заверения, Любочке этого мало, а мог ли я предложить ей что-либо иное, уже давно влюбленный в свою Людочку?..

А пока мне все еще было шесть, и санки везли навстречу неизвестности…

Я здоров! Какое это счастье! Мне шесть с половиной, и вся жизнь впереди… Наконец-то из инфекционной больницы, где пролежал почти полгода, меня повезли прямо на новую квартиру, которую совсем недавно получили родители…

И вот мы с мамой остановились около старенького двухэтажного домика, и пошли куда-то вверх по открытой всем ветрам лестнице. Мы поднимались все выше и выше, казалось прямо по воздуху — сквозь ажурное сооружение было видно не только все вокруг, но и все под нами. Символические ржавые перила едва держались за такие же проржавевшие до дыр, местами оторванные от основания ступени, а потому вряд ли могли служить «верой и правдой». И не служили…

А эти железные ступени… Отполированные множеством ног, скользкие даже в сухую погоду, они лязгали и громыхали, как пустые вагоны на стыках, пытаясь непременно выскользнуть из-под ног любого, рискнувшего пройтись по ним без должной подготовки.

Мне вдруг стало страшно от ощущения зыбкости бытия и реальной перспективы внезапно вывалиться в любой из проемов той жуткой лестницы прямо на землю, сплошь заваленную битым кирпичом — останками пятого этажа дома напротив, уцелевшего в войну лишь четырьмя этажами.

— Мама-мама, стой! Зачем мы туда идем? Где наша новая квартира? — вцепился рукой в мамину сумку с моими вещами.

— Она там, сынок. Не бойся. Сейчас дойдем до веранды, отдохнем, — обняла она за плечи свободной рукой.

— Какая же она новая? Наша старая и то была новей.

— Старая была не наша, а эта наша… Вот и дошли, — облегченно вздохнула мама…

А по комнате на трехколесном велосипеде с одной педалью лихо носился младший брат. Пахло неустроенным бытом огромной коммунальной квартиры…

Начинался этап приспособления к неизвестной доселе жизни вне зоны лагерей военнопленных, в которых прошло все мое детство…

— Ты снова, гад, на нашей улице?! Мы же тебя предупреждали!.. Мало получил, фашист?! — вдруг возникла передо мной все та же троица…

А ведь действительно предупреждали. Очень давно, еще до болезни. Тогда мы с мамой впервые пошли в гости к Карякиным — у тех появился сын моего возраста. Не было сына, и вдруг появился.

— Взяли из детдома, — говорили между собой взрослые…

— Мама, а что такое детдом? — спросил, когда гости ушли.

— Это дом, где живут дети, у которых еще нет родителей, — объяснила мама, — Родители их там находят и берут себе.

— А откуда появляются дети в детдоме? Их аист приносит, или собирают в капусте?

— В каждом доме по-разному.

— А я был в детдоме?

— Нет, сынок. Мы тебя нашли сами.

— У аиста, или в капусте?

— В капусте. А туда тебя положил аист.

— А он, где взял?

— Спроси-ка лучше у него.

— Где же я его найду? — рассмеялся я.

— Придет время, найдешь, — обнадежила мама…

Сын Карякиных не понравился, хотя был моего возраста и его тоже звали Толиком. Он смотрел на всех исподлобья, ни с кем не разговаривал и ничего не умел.

— Ничего, обвыкнется, — утешались его родители, и соглашалась с ними мама…

— Дорогу в лагерь найдешь? — спросила мама, собираясь от Карякиных зайти еще куда-то.

— Найду, — успокоил ее, — Выйти из подъезда, дойти до перекрестка, перейти дорогу и дойти до проходной, — повторил нехитрую инструкцию…

— Куда лезешь, мальчик?.. Не видишь, здесь грузчики работают?.. Трудно, что ли обойти дом? — бросился ко мне кто-то из взрослых. Пришлось обходить.

Я уже вышел на улицу, когда передо мной и возникли те ребята:

— Ты кто такой?! — подлетел ко мне крепыш, явно старше меня, — Ты, что делаешь на нашей улице?! — пугая, замахнулся он.

Еще двое, по виду моих ровесников, с угрожающим видом подскочили справа и слева. В моей жизни ничего подобного еще не было, а потому поначалу даже не почувствовал опасности. Но на всякий случай сделал шаг назад. Ребята остановились.

— Я Толик. Я здесь живу, — совсем не испугавшись, ответил им.

— Что врешь?! Мы своих знаем. Говори, где живешь?! — снова замахнулся крепыш.

— Сказал же, на этой улице… В зоне, где немцы живут, — ответил ему.

Ребята переглянулись.

— Так ты что, с немцами живешь? — недобро ухмыльнувшись, спросил один из них.

— Ну, да… Они пленные, — начал, было, я.

— Ах, ты, гад!.. Фашист недобитый! — не дослушав, вдруг взвился вожак, грозно сжав кулаки.

— Дай ему в ухо, Тимоха, чтобы больше не ходил по нашей улице, — подсказал тот, что спрашивал. Второй из свиты незаметно исчез.

Тимоха размахнулся, и я понял — теперь точно ударит и метит прямо в ухо. Инстинктивно уклонился и сразу почувствовал, что падаю спиной через какой-то предмет. Больно ударившись локтем о землю, тут же вскочил на ноги. Предметом оказался исчезнувший, прилегший позади меня. Теперь он оказался между мной и нападающими и пытался вскочить. Не дав негодяю подняться, обеими руками толкнул «предмет» прямо под ноги Тимохе и его дружку.

И все же убежать не удалось. Меня настигли прямо у проходной, где пришлось остановиться у закрытой «вертушки». От расправы спас выскочивший охранник, но несколько фингалов все же заработал.

— Эх, Толик. Это я виноват, — запричитал гер Бехтлов, к которому попал раньше, чем домой, — Мне надо было научить тебя бить своих врагов.

— А кто такой фашист? — первым делом спросил своего наставника, ведь до сих пор в лагере военнопленных никто никогда не произносил этого слова. Во всяком случае, впервые я его услышал от своих врагов, да еще по отношению к себе.

— Почему ты спросил об этом? — удивился гер Бехтлов.

— Меня так назвали те мальчишки и даже побили за это, — объяснил ему.

— Те мальчишки дураки. Ты не фашист, Толик. Даже я не фашист, хотя и воевал, — негодовал гер Бехтлов, — Дэм криг даз эндэ… Дэм фашизмус даз эндэ, — сердито завершил он.

С того самого дня и до болезни мой наставник ежедневно по два-три часа учил меня рукопашному бою…

И вот они передо мной — трое моих обидчиков. Но, как и при первой встрече, страха нет. Зато есть твердое желание постоять за себя, а главное — уверенность в своих силах и в своей правоте.

— Я не фашист. Мой отец воевал. Эта улица моя. Я здесь живу, — показал им на лестницу.

— Дай ему в ухо, Тимоха, чтобы не врал, — подсказал все тот же из сопровождения.

Второй снова исчез. Но я уже знал, где его искать.

Тимоха размахнулся, но ударить не успел — мои тренированные кулаки ухитрились дважды пройтись по его физиономии. Главный противник отлетел, едва удержавшись на ногах, и остался на месте, прикрыв лицо обеими руками. Развернувшись, со всего маха пнул ногой подлый «предмет». Тот вскрикнул. Перепрыгнув через него, бросился за трусливо убегавшим третьим обидчиком. Догнать не удалось — подстрекатель успел вбежать в дверь нашего домика и захлопнуть ее перед самым носом.

— Ты зачем бегаешь за Фрицем? — спросила девочка, стоявшая у двери.

— За каким Фрицем? — удивленно переспросил ее.

— За Толиком Фрицем. Его все так зовут, — пояснила незнакомка.

— Он здесь живет? — спросил девочку.

— Здесь. И я здесь живу. Я Лариса, — представилась она.

— А я Толик. Живу там, где лестница, — представился ей, — А те мальчишки, где живут?

— Они не из нашего двора. Тимоха там, а Вовка Пират там, — показала девочка на соседние дома, — А ты зачем бегал за Фрицем?

— Они фашистом обзывали и бить хотели, — объяснил девочке, которую звали Ларисой.

— А ты их побил? — спросила она. Я кивнул.

— А в нашем дворе еще дети есть? — поинтересовался так, на всякий случай.

— Не-е-т… В большом дворе много, а к нам только приходят, — рассказала Лариса…

После инцидента троица больше не подходила, а Фриц, когда был один, завидев меня, убегал.

— Не слушай его больше, — сказал как-то Ларисе, — Будет драться, скажи мне. Я с ним еще за фингалы не рассчитался.

— Давай дружить, — вдруг предложила девочка.

— Давай, — без особого энтузиазма принял ее предложение.

Но как же скучно дружить с девочками!.. Снова неинтересная игра в дочки-матери, бесконечные кормления и укладывания спать кукол — этих игрушечных детей будущих мам. Но в игре «мама» хоть занята делом, «дочке» все равно, а вот что делать «папе», никто не знает…

А потом появилась Людочка. Это было, как удар током. Маленькая девочка, которой едва исполнилось «пять с половиной» навсегда завладела моим сердцем. Единственная игра, в которую мы с ней играли, все та же — дочки-матери. Но только с Людочкой я играл в нее с интересом, и мне никогда не было скучно.

«Наша дружба была такой чистой», — написал я в одном из своих стихов, посвященных Людочке, и то было чистой правдой. В свои девятнадцать Людочка это подтвердила… Моя первая любовь… Моя невеста…

— Я видела тебя с Людочкой, — сказала как-то Лариса, — Мы больше не будем дружить? — печальным голоском спросила она.

— Так, как дружили, нет… Но, если тебя кто обидит, только скажи, я всегда приду на помощь, — ответил ей.

— Спасибо, Толик, — с какой-то тихой грустью поблагодарила Лариса и обиженно ушла в дверь, у которой мы познакомились всего полгода назад…

Встречаясь на улице изо дня в день, из года в год, мы всегда тепло приветствовали друг друга, с интересом расспрашивали об учебе, о делах, включая дела сердечные. Но никогда больше не играли в общие игры — ни в детстве, ни в юности. Ни разу… Так никогда и не обратилась она ко мне за помощью…

Подружки-подружки… Они появились в моей жизни раньше, чем друзья. Так уж случилось.

Мальчик и девочка… В возрасте, когда любопытство одолевает страх, а запреты разжигают любопытство…

Впервые мою любимую Людочку я увидел, когда той едва исполнилось пять лет. Маленькая, худенькая, в нелепой одежде с чужого плеча, — она никак не походила ни на одну из моих подружек-ровесниц.

Что же такого было в той маленькой девочке, затмившей всех моих подруг? Не знаю. Но меня потянуло к ней неудержимо…

Хотя, почему не знаю… Ее глаза… Удивительно теплого, «чайного» цвета, они покорили с первой встречи и навсегда.

И еще. Людочка показалась мне такой хрупкой, такой несчастной, что сразу захотелось ее защитить, спасти от жизненных напастей.

У нее не было кукол, у нее вообще ничего не было, даже еды. В день нашего знакомства мне пришлось спасать ее от голода.

Мне понравилось опекать эту малышку, заботиться о ней. А когда она впервые улыбнулась мне своей теплой улыбкой, так захотелось, чтобы она непременно стала сестричкой.

Единственная игра, в которую мы с ней играли вначале, все та же — дочки-матери. Но только с Людочкой я играл в нее с интересом, и мне никогда не было скучно. Возможно потому, что «папа» впервые стал не наблюдателем, а добытчиком. Мои лагерные игрушки вскоре перекочевали к Людочке. Из них она сделала куколок — наших «деток». Как же радовалась она каждому такому подарку! Она прыгала, хлопала в ладоши, смеялась от восторга, удивляясь всякой мелочи. А я чувствовал себя добрым волшебником, исполняющим желания.

А сколько было радости, когда мы сделали нашу комнатку, перекрыв фанерным щитом приямок под окнами ее комнаты на первом этаже общежития… Каким же взрослым почувствовал себя, когда девочка испугалась зарешеченного подвального окошка и дрожала от страха, а я обнял ее и успокоил. Как доверчиво она прижалась ко мне, большому мальчику, который ничего не боится.

Но самой интересной нашей игрой стала игра в школу. Школой я бредил, особенно, когда не взяли в первый класс, а мне так хотелось учиться.

В нашей «школе» я всегда был учителем, а Людочка ученицей. Она была прилежной ученицей, и быстро выучилась читать и писать. Ну, а уж когда я учился в первом классе, наши занятия и вовсе стали интересными. Людочке они нравились…

И вот позади первый класс. Меня с братом на все лето отправили в деревню. Как же переживал предстоящую разлуку с любимой подружкой. Видел, что и Людочка грустит. Все дни перед нашим отъездом она не отходила от меня ни на шаг. Иногда девочка обнимала меня крепко-крепко, словно хотела удержать, и молчала, поглядывая на меня таким грустным взглядом своих оленьих глаз, что хотелось плакать…

То лето показалось самым длинным в моей жизни. Я считал не только дни, но и часы до его окончания, расчертив для этого целую тетрадку…

И вот оно позади. Как же радостно встретила меня подружка. Мы обнялись, я приподнял ее и закружил.

— Еще, еще, еще! — восторженно кричала девочка. Ей так понравилось кружиться в моих объятиях. Моя малышка…

И снова лето, и снова впереди очередная разлука на целых три месяца.

— А я тоже уезжаю на все лето в Коробочкино, — вдруг объявила подружка.

— Где это? — спросил ее.

— Не знаю, — ответила Людочка. Нет, в этот раз она совсем не грустила, как в канун моих прошлых каникул. И у меня чуть отлегло. Что ж, все проходит. Пройдет и это лето…

А пока потянулись бесконечные дни летнего отдыха.

И вот очередное трудное лето позади. Все так же радостно встретила меня подружка, которая, как оказалось, так и не попала ни в какое Коробочкино. Мы обнялись, как год назад, я приподнял ее и закружил.

— Не делай так больше, Толик, — очень серьезно сказала девочка, внезапно покраснев, — Я уже взрослая, — уточнила она, оправляя платьице. Моя взрослая малышка…

С того самого дня к Людочке я относился с особой симпатией, как ни к какой другой девочке. В одном из первых стихов о Людочке есть такие строки:

Еще не знаешь ты, что я тебя люблю,

Что жизнь свою тебе навеки отдаю…

— А я это знала, Толик. Лет с семи знала, — сказала мне девятнадцатилетняя Людочка, когда впервые прочла все мои стихи, включая этот.

— Людочка… Ты же тогда совсем маленькой была, — удивился неожиданному признанию любимой.

— Девочки раньше мальчиков понимают. А ты всегда ко мне относился не как к другим девочкам. Я это чувствовала, и мне нравилось, — и Людочка замолчала, вспоминая, судя по ее легкой улыбке, что-то светлое в наших отношениях.

А я смотрел на нее с нежностью и немного с грустью оттого, что нельзя вернуть то замечательное время, когда маленькая девочка Людочка была мне совсем, как сестричка…

Переходный возраст… Он начался у меня довольно рано, хотя трудно сказать, когда именно. Это как снег в горах — копится-копится, а потом хлопок в ладоши, и нате вам неудержимую лавину, сметающую все на своем пути…

А пока он копился и копился тот мой снег… Мне кажется, первым снежком, оставившим след в душе, стал обман с поездкой в пионерлагерь «Артек», когда вместо меня, круглого отличника учебы и обладателя прочих достижений, тайно поехал заурядный троечник — мой друг Женька. Папа-генерал и мама-председатель родительского комитета, — всего лишь эти его «достижения» легко перевесили все мои.

Следующий снежок залег в период возрастной мутации голоса, усугубленной жестокой простудой и вопиющей нечуткостью педагогов. В результате бывший солист школьного хора, победителя республиканских и прочих олимпиад, на всю жизнь остался с низким хриплым голосом детской силы.

И наконец, целый снежный ком упал в копилку, когда вдруг увлекся гимнастикой. Вот только как случилось, что по рекомендации школьного приятеля, тренировавшегося в секции несколько лет, попал не в группу начинающих, а прямо к спортсменам-разрядникам. И в погоне за достижениями новых товарищей, исчерпав резервы школьной физкультурной подготовки, банально разбился на снарядах, получив несколько серьезных травм и титул неспособного ученика.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 349