электронная
90
печатная A5
426
16+
Бронзовые стихи

Бесплатный фрагмент - Бронзовые стихи

Лирика

Объем:
282 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-2903-6
электронная
от 90
печатная A5
от 426

***

Еще зима по марту бродит

и снегом балует, пургой,

а вот сегодня чудо вроде,

давно жизнь не была такой.

Весна, весна, ты вновь со мною,

ты благо солнечных лучей,

ты светишь ласкою земною,

когда вода бежит в ручей.

И я очнулась от молчанья,

мужчины мудро прячут взор,

речей приятное звучание,

ведут душевный разговор.

Я прохожу их, молча, мимо

и часто чувствую: они

не видят лет моих и грима,

их только взглядом не гони.

Они и так глядят украдкой:

вот взгляд, вот вздох, а вот и стих.

Они различны, но повадки,

интеллигента вечны в них.

1989

***

Легкие скопления облаков

преспокойно мысли полонили,

вместе с нежной зеленью листков,

есть в природе ласковая сила.

Стук мячей на корте, тихий бег,

розовые отсветы светила,

мысли о друзьях, возможно, тех,

тех, кого сама всегда любила.

Хорошо, что можно иногда

отойти от суеты дневальной,

в руки взять поэзию, а та

сделает из танцев вечер бальный.

***

Лесной соловьиный оркестр

выводит зеленые трели,

листва хорошеет окрест

под звуки природной свирели.

Душа от любви неземной

летает над птичьим хоралом,

и рада, что вновь ты со мной,

со мной, не в степях за Уралом.

И жалко до слез, спазм в груди,

что сыну сегодня в солдаты,

но где-то уж поезд гудит,

неся свои старые латы.

1989

***

Таят леса свое очарование,

и каждый день в них новая среда

под голубым иль облачным сияньем,

дни не похожи, только иногда

приятно окунуться в тишь лесную,

тепло листвы почувствовать душой.

Забыть, что где-то, задыхаясь всуе,

спешат, летят за денежкой большой.

А здесь листва колышется без пены,

приглушен зной, есть волны доброты,

забыты горести, да и любви измены

и существует таинство мечты.

1989

***

Теплая осень, летает листва,

небо сегодня совсем голубое,

в нашей природе есть сень естества

та, что красивая нынче собою.

Листья слетаются стаей и врозь.

Вот, наконец, листопад прекратился.

Те, что остались, похоже, всерьез,

на своем месте к зиме зацепился.

1989

***

Набирает август силу,

утром солнце холодит,

освежая землю мило,

и с теплом уже лимит.

Твой звонок звенит в разлуку,

он прохладен, как и день,

то итог житейской муки,

неприятность с ним как лень.

Веет ветер нашей встречи,

август клонится в зенит,

скоро мы сойдемся в вече,

встреча все еще манит.

Ритм стихов, слегка игривый,

в вечер августа плывет,

и меняются мотивы,

и тебя в стихи зовет.

День за днем пройдут по кругу,

ночь коснется дважды дня,

встретишь ты меня, как друга,

я — роднее, чем родня.

1989

***

Еще сентябрь. Листва без желтизны,

все сильные деревья зеленеют,

для них продлились лето и весна,

а люди в этом возрасте полнеют.

А в сердце что? Спокойствие небес.

На остановке люди — горожане,

и ты средь них из прошлого воскрес,

но это лишь в автобусе. Дрожали

от холода с тобою на ветру,

и чувства даже мельком не возникли,

потом спокойно крем в лицо вотру,

и вид морщин — осыпавшие иглы.

Да, вот и все, все встало по местам.

Я не ищу ни встречи, ни свиданья.

В автобусе людей давно полно,

мы проезжали солнечное здание.

Все отошло. Листва лишь зелена.

Да, так и я тебе уж не подвластна.

А в сентябре и в чувствах — я вольна,

и нет и мысли: «О, я — сладострастна!»

1989

***

  Светлая стрела дороги,

  темнота родной зимы

  и рабочие чертоги,

  и заботой полны мы.

  На работе — все в работе

  от усталости гудят,

  некогда вздохнуть зевоте,

  но со смехом говорят.

  Хозрасчет влетает лихо,

  будоражит ум людей,

  и часами очень тихо

  все сидят без новостей.

  Ни к чему нам муки ада,

  надоела суета.

  Да, вот так в работе надо:

  все в работе — нет поста.

  Дом, работа, телевизор,

  дети, кухня, муж, стихи.

  Развлечений в жизни — мизер,

  и к любви слова глухи.

  Но однажды, но однажды

  рядом вспыхнуло тепло,

  и отчаянно, отважно

  до меня оно дошло.

  Плавно двигались на воле

  волны жгучего тепла,

  то любовь попала в поле,

  холод выгорел дотла.

  Молчаливо и упрямо

  ток бежал к тебе, ко мне.

  Средь людей, сидящих прямо,

  были мы наедине.

  Да и мы для них прохладны,

  ток совсем не виден им,

  внешне даже благородны,

  и в любви не виден дым.

  А меж нами расстоянье.

  Как же прыгал ток ко мне?

  В чем мы видели признанье

  на глазном, прекрасном дне?

  Нет, лучились каждой клеткой,

  понимали между строк.

  Ток не видела соседка,

  да и сам Илья — пророк.

  Не могу восстать из мрака,

  будто сплю в туманной мгле.

  Жизнь, обсыпанная маком,

  как листочки в бледной тле.

  Надоела дрема всуе,

  в суете рабочих тем.

  Эх, забыться б в поцелуе!

  Но как вредно! И мед ем.

1989

***

Солнце землю охватило,

окунуло в небеса,

снегом очи ослепило,

распушило все леса.

Водный ветер, шум фонтана,

солнца теплый водопад,

танец листьев вьет у стана,

блестки в тысячу карат.

Это все проснулось в мае,

ожил лиственный наряд,

на пруду из лодок стаи,

и скамейки в ряд стоят.

Воздух ласково и нежно

кисти веток целовал

и весну встречал. Безбрежно

шла она в девятый вал.

Солнце землю охватило,

окунуло в небеса,

снегом очи ослепило,

распушило все леса.

1989

***

Мой милый город средь лесных массивов,

окраина Москвы иль город — Соц.

По берегам прудов склонились ивы

и там, где гаражи, возникла ТЭЦ.

Столица предо мной иль город малый,

таится он  под зеленью лесов,

а в поясе блестит слегка устало

чудесный пруд и мостик на засов.

Все пройдены, любимые дороги,

знакомы мне леса и все дома,

автобусные возят меня дроги,

подругою — природа мне сама.

И так года, взрослеют, вянут лица,

по небесам проходят облака,

и город в руки взял давно синицу

за тонкие и нежные бока.

Все внешне очень тихо и пристойно,

все очень чисто, благостно почти,

но эта тишь, увы, была не вечна,

военные потери ты почти.

1989

***

Зима ушла, растаяла бесследно,

плывут дожди по стеклам и ветвям,

еще он дома, милый мой наследник,

подверженный, как юноша страстям.

Волнения с ним идут, не прерываясь,

и армия маячит каждый миг.

Он, дождиком сегодня умываясь,

уже науку армии постиг.

Срастаются деревья над дорогой,

пути с его отцом, давно срослись,

для вечности все это так не много,

а для семьи, так это — просто жизнь.

Деревья набирают свою силу,

и люди набирают в жизни вес,

и вес труда, что строит дачу, виллу,

и вес, что исключат всех повес.

Мог в детстве незаметным быть ребенок,

и в юности студентом, как и все.

А в зрелости заметят: он был львенок,

он львом стал в молодой своей красе.

1989

***

Морозный иней очень тонок,

он, словно шкурка у зверька,

а снег весь мелкий и без корок,

следов хорошего денька.

Прекрасны милые мгновенья

цветущих инеем ветвей,

они души проникновение,

они подарок добрых фей.

Хороший день. Снег чист в падение.

И утро в мареве снегов,

блеск раздается, словно деньги,

морозных солнечных долгов.

Вернулся снег. Январь в расцвете

своих морозов и снегов,

на каждой ветке, как в кассете,

уложен инея покров.

Зима, зима, зима повсюду,

замерзли чувства, спит тоска,

и скоро я совсем забуду

красу зеленого листка.

1989

***

Мое окно объяли ветви взглядом,

под белым снегом виден их изгиб,

каким-то нескончаемым парадом,

уходит вдаль лесной красы прогиб.

Не упиваясь красотой лесною,

черчу свои обычные листы,

вдруг, вспоминаю, сын ведь не со мною,

он где — то в армии, ну шеф, прости…

Чертить — черчу, но моему терпенью

ведь есть конец, когда приходит ночь,

тогда душа спешит к стихотворению

и прогоняет удрученность прочь.

Всю жизнь тянулась достигать высоты

и очень надоела суета,

и мир весь из условностей, полеты

одной души, нужны как никогда.

Мне писем нет, мой сын стал молчаливый.

И где он? Как он? Что-то замолчал.

Эх, сын, мой сын, любимый мой и милый,

как я хочу, чтоб голос твой звучал!

1989

***

Что человеку в жизни нужно?

Скорее то, чего и нет.

Порою то, что даже чуждо,

на это тратим уйму лет.

Напрасно ветер носит листья,

художник сам в ветрах носим.

С трудом в работе его кисти,

но мы ему все мудро льстим.

И шалой осени убранство

и трудом ложится на мольберт,

но вот выходит он из транса,

усталости в помине нет!

И на картине осень встала,

художник выложил судьбу

и переплел ее с металлом,

создав ажурную резьбу.

Так что же нужно человеку?

Да очень много — в жизни веху.

1989

***

Твоя недосягаемость волнует,

я в плен иду твоих далеких рук.

Мне хорошо, и голос твой чарует,

и разгоняет будни скучных мук.

Мне хорошо. Необъяснимо плохо,

что ты далек как миллионы звезд.

Меня ведь не устроят чувства крохи,

я обойдусь без просьб любви и слез.

Но я люблю и в этом неповинна,

ты — жизнь моя, ты — зимний солнца луч,

в тебе вся Русь, и что-то есть от финна,

наверное, холодность зимних туч.

Ты скажешь: «Блажь, родная, что с тобою?»

Я подниму кричащие глаза,

любовь свою не назову слепою,

и наши затрепещут голоса.

Люблю игру на грани придыхания.

Люблю идти по острию любви,

порой любовь, как бабочек порхание.

А ты, мой друг, все искорки лови.

1989

Баскетбол

Один лишь вид прыгучего мяча

Дал мне понять, что тема горяча.

В тебе я вижу робость и азарт,

Ты весь похож на за оконный март.

Пробежки, очень резкий стук мяча…

В корзину ты попал не сгоряча?

Красиво ноги вдруг взлетают вверх,

Ты сразу стал намного выше всех.

От баскетбола станешь ли умней?

Но двигаешься лучше. Жизнь полней.

Какой же вывод? Слышу я твой смех.

Отлично. Настроенье лучше всех.

Ты подошел с усмешкой говоришь…

Ты подошел, но сердцем ты молчишь.

1989

***

Жил человек, взлетел слегка

над общей суетой.

Я молодой была легка,

а, в общем-то, святой.

Судьбу свою он дал другой.

Она ему милей,

и брови у нее дугой,

и в действиях смелей.

Он только думает: «Она».

А пред глазами — я.

Я в его мыслях, я одна,

ни кобра, ни змея.

Люблю его и не люблю.

В пургу чисты снега.

И ни о чем я не молю —

Пурга в апрель легла.

Ушел в работу с головой,

там много верных дум.

Не проходите стороной,

у нас единый ум.

1989

***

Тишина одета в иней

запорошенных лесов,

появилось много линий

в темноте зари часов.

Паром в воздухе дыханья:

здесь мое, а там твое,

и счастливое признание

свило облачко свое.

Не проснулся сын наш малый,

ростом он уже с тебя,

от своих признаний шалый,

спит он утром, жизнь любя.

Дочка на бок повернулась,

в ней отрочество кипит,

на каникулах уткнулась

вся в подушку, как в магнит.

И рассвет замедлил бег свой,

пусть поспят сегодня дети,

и серебряной листвой

на дороге нас приветил.

Я люблю минуты эти,

когда мы идем вдвоем,

когда жизненные сети

вместе мы с тобой плетем.

8 января 1988

***

Улыбнулось солнце ненадолго,

ласково пригрело жизнь людей,

заглушило дождевые толки

сплошь из свежевыпавших дождей.

Чудная. Прекрасная погода

оголила руки, части ног,

заменила тепловую моду,

прикоснулась там, где был сапог.

А леса, могучие от влаги,

словно все устали. И слегка

ягоды от влаги, будто в лаке,

не успели выкрасить бока.

1989

***

Налетит и раздавит —

вихрь унижений,

но поднимется гордость —

друг восхождений,

Сбросит чары злословия

и взойдет на престол.

Впрочем, — это пустое,

пуст для выстрела ствол.

И не будет салютов.

Тишина, тишина

на заснеженных ветвях

очень даже нужна.

8 января 1988

***

Ох, разозлиться может добрый,

и бушевать как море Бурь,

он вылетит из дома пробкой,

а щеки красные — пурпур.

Все на него, а он ведь добрый,

везет нагрузки, хмур и зол.

Но для страдальцев высшей пробы,

он всем известный хлебосол.

Как он раним, наш милый Добрый!

Как он чувствителен к словам!

И вот к нему все жмутся Кобры,

как к очень теплым островам,

А Добрый, чтобы обесточить

свои усталые мозги,

на всех несчастьях ставит точки,

бросая бремя из тоски.

И жизнь с нелепой чередою,

чужих проблем из жалоб, стона,

его становится средою

и добротой сердечных тонов.

11 января 1988

***

Знаете, прекрасно в нашем мире,

Чудеса творят и на земле,

В нашем несмолкаемом эфире

 Похвалу найдешь себе везде.

Не найдешь — так, стало, быть — не надо,

 А найдешь — забыть скорее надо,

И спокойно жить, с судьбой дружить,

И врагом и другом дорожить.

11 января 1988

***

Отступила стужа от зимы,

снег садится от весенних капель,

потому что дочке до весны

не мешает земляная накипь.

Нам на шубу денег не хватило,

а зима ее боготворила.

15 января 1988

Долото

Люди думают стихи писать легко,

будто стружку сбросить с долото.

Да, но где теперь перо?

Шарик пишет нам давно.

Долото, ты долото,

с тобой встречусь лишь в кино.

С детства помню я лото и долото.

В детстве бегала к сараям,

где отец водил рубанок.

Бегал пес и бодро лаял,

стружку мне бросал в подарок.

В вещи я была одета,

мама шила их рукой,

гордость в детстве не задета.

Детство — друг ты мой простой.

Ну, а гордость и сквозь шмотки,

смотрит зоркими глазами,

В стружках есть игрушек сотни,

только надо быть с очами.

Да, с очами, как у папы,

сероглазых с древних пор,

а бюджетные заплаты —

это есть наследие гор.

Папа, милый, добрый папа,

битый сотнями врагов.

С ним готовилась расплата на войне,

но он таков,

что за жизнь держался крепко,

был и снайпером он метким,

выжил вопреки войне,

в стружках счастье выдал мне.

Года прошли. Есть сожаление

о том, что порваны стихи,

в них папины ушли волнения,

и письма от него тихи.

Их просто нет, а те, что были,

лежат еще в его дому,

глотают то, что есть от пыли,

лежат с историей в ладу.

Когда-то мама очень рано

вставала и пекла блины,

теперь же клип с телеэкрана

поет будильником, а мы?

А мы уж не печем блины.

Игра, игра кругом игра,

телеэкран играет с нами,

там стружек пленочных гора

играет певчими глазами.

В них хвалят всех, слегка лелея,

меня, тебя и белый свет,

а славу пьют уже седея.

Поэтому даю совет:

«Не подвергайтесь в жизни грусти,

у славы съемные плоды:

снимают листья у капусты

до кочерыжки — вы пусты.

И лучше бросить рассуждения —

они, как дутые шары,

и сушат радости сомненья,

спуская лишние пары».

Долото, ты долото,

С тобой встречусь лишь в кино.

11 января 1988

***

  В прихожей место есть одно,

  в нем уместилось кресло,

  не просто кресло, а оно

  стихов рожденья место.

  Бежали грустные часы,

  нигде меня не ждали

  и каплю маленькой слезы

  за счастье осуждали.

  За дверью комнаты — кино

  и крики на экране,

  а за другой уже давно

  дочурка на диване,

  На кухне — сын.

  В прихожей — я,

  где я стихи писала,

  так разбрелась моя семья,

  а я повествовала.

  Зачем пишу?

  Чтоб обесточить свои усталые мозги,

  чтоб на несчастьях ставить точки,

  и сбросить бремя из тоски.

13 января 1988

***

  Писатели технических познаний

  спокойно пишут умные тома,

  не ждут экранного признанья,

  порой их повышают в званьях,

  и вновь берет их в плен среда,

  и сердцу милые дома.

  Но в поисках новейших знаний,

  они все средства применяют.

  Их путь по знаньям очень дальний,

  дорогой кто-нибудь и крайний.

  Преграды их не забывают —

  потомкам вехи оставляют.

15 января 1988

***

Пришла вдруг мысль, что гениев и нет,

есть просто люди. С кучей недостатков,

И зря при жизни их ругает свет,

А после смерти лижет их останки.

И в памяти вдруг остается тот,

кто умер лихо иль прожил нелепо,

их творчества сильней ток

становится питаньем века.

15 января 1988

***

Можно быть самой богатой

и не иметь ничего,

взятки взимать лопатой,

будто бы дерн с кой — кого.

И в своей малой квартире,

где очень тесно в сердцах,

думать о сказочном мире,

в золоте и в зеркалах.

Пусть отражается в стеклах

добрый, загадочный взгляд.

Он, только он мои зерна,

он — ненасытный мой клад.

Где — то дороги в машинах,

там суета из сует

рвется на собственных шинах

алчущих, жадных сердец.

Видят в машинах реванши

то ли за рост, то ль за вид,

бегают длинные марши

с видом вальяжным как гид!

Все — то и знают, и видят,

мнят себя барской средой,

только бедняги не видят,

что смерть бежит под рукой.

Сколько вас копят деньжата,

чтобы скорее за руль.

То ли душа маловата,

то ли на счастье — то нуль.

Я ухожу по тропинке

от суеты городской,

в сердце по шинам поминки,

и по квартире с тоской.

15 января 1988

***

  Уложить мне мысли часто надо,

  вьются мысли стаей у виска,

  будто в дверь стучаться мыслей склада,

  а она немножечко низка.

  Так бывает после сдачи темы,

  после всех значительных работ.

  Затихаю, я от мыслей смены,

  пусть посмотрят множество дорог.

  Надо выбрать новые стремленья,

  подкопить и знанья для рывка,

  и в ячейках мозга столкновенья

  стихнут у подножия витка.

20 января 1988

***

Усталость навалилась на меня,

на угнетение тающего дня,

так давит бело-влажная среда —

всегда.

Я тороплюсь порой ответить нет,

в расцвете и на склоне мудрых лет,

я тороплюсь к своей большой звезде —

везде.

Прохлада неба ляжет на ладонь,

по ней стремглав промчится черный конь,

мечты тогда впрягаются в года —

всегда.

По буквам белых клавиш я стучу,

себя, других чему-то я учу,

и что-то пробуждается в душе —

уже.

Несите кони красных русских букв,

под равномерный, мерный, верный стук

в печатный мир белеющих бумаг.

Я — маг.

16 января 1988

***

  Медленно уходит напряженье

  и приходит внутренний комфорт,

  отдает судьбе распоряженье

  о приуменьшении забот.

  Суета и нервные страданья

  улеглись под снежною зимой,

  приумолкли все исповеданья

  в жизни очень тесной и простой.

  Нет иллюзий о моем признанье,

  нет надежды на любой успех,

  есть одной судьбы существованье,

  тихое конструктора призванье,

  замолчавший твой нелепый смех

  о мое спокойное молчанье.

20 января 1988

***

  От наслажденья в звуках застываю

  и в музыке Чайковского тону,

  под переливы звуков точно знаю:

  перехожу я в классиков страну.

  На стороне классических звучаний

  углублена я в мудрость наших дней,

  Шекспира лучезарное признанье

  предпочитаю логике страстей.

  Есть в звуках музыки природа

  и красота лесных ветвей,

  застывших, в серебристых сводах,

  и в музыкальности людей.

  И сила страсти вечной темы

  сквозит сквозь нотные листы,

  но заглушают их системы,

  и электронные хвосты.

  От наслажденья в звуках застываю

  и в музыке Чайковского тону,

  под переливы звуков точно знаю:

  перехожу я в классиков страну.

24 января 1988

***

Не ищу одобренья людского,

и проходит оно стороной,

я ищу состоянье такое,

когда сердце не просится в бой.

И спокойно, порой деловито,

я иду по полям своих дел,

и нет мысли, чтоб быть знаменитой.

Муж меня ненароком задел.

А муж мой — он на всем экономный:

на себе, на других, на делах,

внешне он, очевидно, что скромный.

Но вот в мыслях частенько — аллах.

Преклоняюсь пред знаньями века,

а муж ими пропитан до дна,

видно мне повезло с человеком,

не бываю я дома одна.

Мы и рядом, но вечно не вместе,

до сих пор искры часто летят.

Мы вдвоем, мы как строчка из песни,

нам разлуки — века не простят.

Отчим, мачеха — это пустое,

без обиды для всех говорю.

Для детей — счастье очень простое,

быть с отцом, я его не корю.

27 января 1988

***

Нет и силушки побороть печаль,

нет возможности оглянуться мне.

Снег лежит кругом, и замерз причал,

радость с холодом улеглась на дне.

То ли снится мне в темном дне лазурь,

то ли снег летит, то ль слеза блестит.

Грусть — тоска моя, забери всю муть,

оживи меня, сердце вылечи.

Эх, и грустно мне на белом снегу

с горем — горюшком целоваться — то,

То ль сама умру, то ль его сгублю,

а вдвоем — то нам не остаться-то.

Знать моя беда бредет подо льдом,

пузырьками-то знать балуется,

а бровей твоих дорогой излом,

надо мной уже не любуется.

То ли в небе я, то ль на дне реки,

то ли в облаке, то ль на льдине я.

Но найти меня людям не с руки,

и растаяла вся до жилочки.

28 января 1988

***

Флюгером застыли на деревьях

три сороки. Смотрят свысока

на людские и свои пороки

без волнений, творческих стремлений.

С высоты взирают не дыша,

смотрят на людей — а те спешат.

В ясном небе пьедестал морозный

в инее от дышащих берез,

в этот день так мало льется слез,

и так часто смех звучит задорный.

На сороках модные цвета —

те, что в моде годы и века.

Стекла, кирпичи, часы, уступы

собрались в единый институт,

а внутри подъем, он очень крут,

и с него уходят с думой скупо

на глаза всевидящих сорок,

в армию служить обычный срок.

Армия вбирает людей умных,

тех, кто может думать и дерзать,

тех, кто может очень много знать,

забирает из компаний шумных.

И кричат, кричат тогда сороки,

сокращая жизненные сроки.

И пустеют группы без ребят,

зря резвятся полы на разрезах

юбок, что на ножках очень нежных,

ладно и заманчиво сидят.

И с тоской глядят тогда сороки —

отошли их молодые сроки.

В институте двери закрывают.

Что там изучают — я не знаю.

Знаю то, что знают лишь доценты,

ассистенты, аспиранты и студенты.

Кто же я? Профессор всех наук?

Нет, я стихотворец этих мук.

Мне по нраву топот в коридорах,

или пустота моих дорог.

Тогда слышно: чей-то голос строг,

объясняет что-то без укора

тихим и доверчивым студентам,

ходит взад, вперед в апартаментах.

Улетели строгие сороки,

ветерок уносит иней прочь.

Красота лесов — мороза дочь —

в институт идет давать уроки:

холода, терпенья, белой склоки.

Потеплев, уходит тихо прочь.

28 января 1988

***

Сосна сегодня — верх очарования,

она бела до кончика иглы,

и ей сегодня «королева» звание.

Березы в белой зависти скромны.

О, как чудесно в белой сказке леса

среди ветвей и елочных страстей,

где ветки чуть изогнуты от веса,

где снег, застыв, обвился вкруг ветвей.

Вот небеса морозны и парадны,

голубизна, сугробы облаков.

И наша жизнь проходит явно складно,

а фоном служит инея покров.

Нужна любовь или ее замена,

нужны снега и зябкая метель,

нужна как верность мелкая измена,

нужны мне руки, брюки и отель.

И в роскоши лесного наслаждения,

и в контурах белеющих берез,

и в розовом, чуть с зеленью свеченье,

мне не хватает просто алых роз.

28 января 1988

***

Спрятаться под куржаком,

отойти от пересудов,

слава точно наждаком

бьет паломников посуду.

Ошалевшая толпа

смотрит, пишет, рядит, судит.

Слухи, страсти с потолка

долго разум не пробудят.

Я смотрю за суетой,

нет ни зависти, ни лести,

будто каменной плитой

перемолоты все мести.

25 января 1988

***

  Заманчивы — космические дали,

  но красота зеленого кольца

  прекрасней падишаха дани,

  дороже королевского венца.

  ***

  Ты — моя любовь — моя природа,

  нет прекрасней в мире ничего.

  Ты — красива только недотрогой.

  Что еще сказать? Нет, ничего.

28 января 1988

***

Командировок тысячи в стране —

они источник деловой работы,

кто едет разбираться в кутерьме,

кто бегает по складам как во тьме,

кто план перемещает с криком: «Что, ты!»

И самолеты, поезда, машины

порою заменяют телеграф,

Ии остаются, чуть плаксиво жены,

скрывая раздражительные тоны,

в довольно непокорный нрав.

И я, их редкий представитель,

лечу и еду, сбросив страх.

Потом расскажут, кто с кем видел,

и не поможет черный свитер

от всех злословий, ох и ах.

А я люблю уйти с дороги

и делать в жизни первый шаг,

и перепрыгивать пороги,

пресечь словесные ожоги,

и думать, мысленно — я маг.

А за окном чернеет ночь,

и стук колес, почти не слышен,

и еду я с огнями прочь,

и говорю я лишь про дочь,

про волосы ее в цвет вишен.

А вот и цель. Морозный воздух

приятно щеки холодит,

и новый город — это отдых

от всех заброшенных обид.

И сердце с городом парит.

Стучат трамвайчики по рельсам,

везут людей на свой завод —

такие сказочные рельсы

бегут сюда из года в год.

В дороге знающий народ.

Люблю узнать я новый город,

и новый цех, и стаю мыслей,

и для стихов есть новый повод —

они над головой зависли.

Я не одна. Со мною — люди,

чей опыт разумом пронизан,

идут вопросы по карнизам,

ответы — лестницей прелюдий.

Командировка вышла в люди.

5 февраля 1988

***

Спокойствием с небес спустился снег

и равномерной белой окантовкой,

деревьям и домам добавил свет,

и лег на воротник лихой подковкой.

И влажный снег уменьшил все шаги,

и тише, и задумчивее мысли,

вот так же утром мы с тобою шли,

твои усы под снегом мирно висли.

И вот прошли любви нашей года,

где холод и жара порой встречались.

Да и теперь, возможно, не всегда

с тобою мы смиренно улыбались.

Комфортно надо чувствовать себя

среди проблем домашнего хозяйства,

и жить спокойно, вовсе не скорбя,

и я ведь не домашняя хозяйка.

Так и живем, тревожно иногда,

а в основном, в туманной атмосфере,

и тишина  зимой в душе тогда,

когда друг другу мы спокойно верим.

10 февраля 1988

***

Счастливый сон приснился ночью

и олимпийские огни.

И твои губы впились сочно,

в такой момент, ты не звони.

Как ты красив, великолепен!

Я не ждала тебя совсем.

Твой взгляд божественен и светел,

а вместе с тем, а вместе с тем.

С тобой болезни все вернулись

и горести пошли рекой.

А в жизни? В жизни разминулись.

Разлука нам дает покой.

Ты на дороге карты бросил.

Твоя любовь и на снегу.

Забыл ты только бросить восемь,

боялся, что я не могу.

13 февраля 1988

Человеческие ранги

Нельзя снимать венцы с царей умерших,

и править, возвеличив лишь себя.

Нам не спасти трагедий в ад ушедших,

и надо жить, прошедшее любя.

Довольны те, кто будто бы поднялся

повыше тех, кто равным был всегда,

на самом деле — сам собой остался,

и высшая звезда — не их звезда.

О, как все любят маленькие ранги,

и вещи, и машины, и жилье,

и презирают, мысленно яранги,

но не ценить все это и смешно.

А люди-то давно перемешались,

и разум есть у каждого из вас.

Кто в чем умен… Прослойки? Да, остались.

Они заметны только лишь у касс.

В семнадцатом пытались все исправить,

писатели спешили записать.

Мозги чужие очень трудно править.

Поэтам — трудно жизнь свою спасать.

Люблю людей: и правых, и неправых,

крестьян, интеллигенцию, верхи.

Люблю людей: больных и мыслью здравых,

их подвиги, и даже их грехи.

16 февраля 1988

***

Природа отошла на задний план,

конструкции железок на подъеме,

их сердцевину вновь вращает вал,

не поднимая мой духовный сан,

не требуя и теплового съема.

Размеры, допуски, посадки

царят на чистых чертежах,

пути в цехах не так гладки,

и надо знать друзей повадки,

и не терпеть в цехах свой крах.

Простые белые листы

годами в линиях чертежных,

как для меня они просты,

и я ищу в решениях сложных

чужие, мелкие хвосты,

чтоб быть в решениях осторожней.

Ввергаю мысли в полутьму

своих стихов из рифм сплетенных,

но в чертежи их не возьму,

ведь я люблю их — непокорных.

20 февраля 1988

***

Параллельны сухие ветви,

и не гнет их лихой снегопад,

ветер ветви живые вертит,

а для мертвых он невпопад.

Вновь примолкли в сугробах ели

под тяжелыми шубами сна,

ветви их под снегами просели,

горделивой осталась сосна.

Снегопад, что ты сделал со мною?

Ты окутал меня холодком,

ощущение, что нет мне покоя,

вместе с резким, тягучим звонком.

23 февраля 1988

***

  Я вдруг поняла, что волненья напрасны,

  что все хорошо, пусть мне плохо кругом,

  мы часто в душе своей просто несчастны,

  но вдруг улыбнемся и счастье волчком.

  Казнить мне себя за язык мой болтливый,

  совсем ни к чему я такой родилась,

  с душою, чрезмерно порой совестливой,

  я в адовы муки сама забралась.

  И мне отомстить за крамолу так просто,

  стихи написать, сбросить чей-то указ,

  иначе меня поразит чья-то косность,

  иначе закончится женский мой сказ.

1988

***

За окном — застывшая Москва,

инеем подчеркнуты строения,

а в патентах жгучие слова

ждут и ждут мои изобретения.

Подбираю нужные тома,

рядом переводчица японцев,

переводит быстро и сама,

пишет тексты до захода солнца.

Мне понятны только чертежи,

с каждым часом их  смотрю быстрее.

Прохожу патент, хоть ворожи,

где же те есть знания, что мудрее.

Как приятно воздух холодит,

из окна врывается в дыханье,

смотрит, каталог прекрасно свит,

выражает тихое признание.

За окном застывшая Москва,

инеем пронизан воздух чистый.

Вот и просмотрела класса два.

А патент? Он есть. И все в нем чисто.

26 февраля 1988

***

Милый мой городок, потонувший в лесах,

вдоль дорог расположены виллы,

где деревья стоят в затвердевших слезах,

и где дочь улыбается мило.

В снег вступила она своей легкой ногой,

темный волос сверкает на солнце,

с баскетбольным мячом и любимой игрой,

и мелькают пред ней щиты, кольца.

И весна у нее еще в снежных речах,

и для листьев пора не настала,

но улыбка ее на прекрасных губах,

чуть взрослея, с весной расцветала.

Потеплела вода, засмеялась весна,

забурлили потоки живые,

и струится вода, по протокам чиста,

и несет свои воды речные.

На лесных великанах весна прилегла,

и повисли без снега иголки,

почернела земля от притока тепла,

но становится снег утром колкий.

Улыбнитесь поэты, зачем горевать?

К вам весна — гимн красавице едет,

и не надо стихи свои льдом покрывать —

она лед тот лучами приметит.

Где по снегу, бывало, свободно вы шли —

там осталась тропа снеговая.

А весной, вы попробуйте снегом пройти —

след наполнит вода снеговая.

19 марта 1988

***

Под ногами — тонкий лед весенний,

чуть хрустят пустоты подо льдом.

День пригожий, солнечный, елейный

ослепляет инженерный дом.

Голубой, прозрачною громадой,

он стоит спокойно над прудом.

В нем есть все, что для работы надо,

все, что достигается трудом.

Только солнце ярко и нетленно

светит нам, не ведая преград,

на работу заглянуло с ленью,

освещая девушек наряд.

За окном деревья не проснулись.

Лед и снег, и талые ручьи.

Мы тихонько к тайне прикоснулись

голубой. Где тайны чьи? Ничьи.

1988

***

Снег растаял. Солнцем залиты равнины.

День прекрасный. Только грустно мне чуть-чуть.

Что такое, почему всегда ревниво

смотришь ты на мою ласковую грусть?

Утомление расплывается со снегом,

и восходит сила бодрая весной.

И зимою, и весною жизнь не бегом.

Я спокойна: снова ты идешь со мной.

Но бывает, вдруг завьюжит, заморозит

там, где снега и не ждешь давным-давно,

и в сердечко больно вколется заноза,

и из жизни получается кино.

Переливчато и звонко дрозды пели,

а сегодня что-то замерли леса,

и с небес как бы случайно пролетела

белым шариком застывшая слеза.

По туману спустилась на землю весна.

Теплой ножкой притронулась к снегу она.

Улыбнулась. И рыхло ответил ей снег.

Я тонула в сугробах их утренних нег.

11 апреля 1988

***

Я люблю Вас, голубые очи,

умный отсвет в них пленит меня.

Встречи с Вами каждый день короче,

только взгляды, словно бы звенят.

Накопились страсти до предела,

каждой клеткой чувствую, где Вы.

Замолкаю, если нет к Вам дела,

только встречи нас не ждут, увы.

Подвиги, похоже, не под силу,

я люблю Вас, только почему

Вы холодный — этим мне и милы,

а вот встречи видно ни к чему.

Как приятно видеть Ваши очи,

их огонь, пылающий внутри,

Вы примите страсть мою, нет мочи,

жить без Вас денька, хотя бы три.

19 апреля 1988

Картине «княжна Тараканова» и музыке С. Рахманинова

  Чистая, прозрачная мелодия,

  всплесками весеннего ручья,

  зажурчала в комнате рапсодией,

  нищету нещадно унося.

  Раздвигались стены от безумия

  волн воды и шелеста дождя,

  и, прижавшись к креслу, как безумная,

  уходила в счастье бытия.

  В голове отточенные линии,

  словно бы из них Ваш гордый лик,

  разогнал предсмертно страх и скуку.

  Мысли становились все ленивее

  и в воде запрыгал солнца блик,

  унося с собой остатки муки.

1988

***

  Перья птиц застыли на воде,

  пенье птиц в иголках зазвучало,

  с солнышком на елях и везде

  звонко от дроздов, синичек стало.

  Вербы распушились по весне.

  Появились у берез сережки.

  Мне приснились птенчики во сне.

  Из гнезда слышны они немножко.

20 апреля 1988

***

  Холод — холод, ветер-ветер,

снег.

  И за пять минут деревьев темных —

  нет.

  Неожиданно проглянул с неба

  свет,

  и увидел, что весны пропал и

  след.

26 апреля 1988

***

Мысли мои очнитесь, глупость уйди с тоски,

как все нелепы лики, если слова горьки.

Как надоело спорить и угнетенной быть,

Мне надоело горе, — не в чем его топить.

Если смотреть снаружи — вроде, все ерунда.

Так почему, почему же жизнь-то моя горька?

Может, сама себе я горе сие ищу,

Часто, порой напрасно, я в пустяках грущу.

И… вдруг, внезапно вижу зеркало перед собой:

Женщина очень суровая тихо идет в бой.

Как все меня удручает! В холоде есть немота.

Зеркало это не знает. В зеркале — я не та.

29 апреля 1988

***

  Усталость кончилась, прошла,

  как в полдень тень.

  Я улыбнулась и ушла

  к деревьям в сень.

  Над головою чудом жизни —

  сияет синь.

  А на ветвях сережки висли —

  попробуй, скинь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 426