электронная
140
печатная A5
382
18+
Бронте

Бесплатный фрагмент - Бронте

История семьи


Объем:
194 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5423-6
электронная
от 140
печатная A5
от 382

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Краткая история написания повести «Бронте»

Прочитав романы «Джейн Эйр», «Шерли», «Грозовой перевал», поняла, что их авторы незаурядные личности, они умны, мыслят глобально, философски, знают тонкости различных характеров и прекрасно их изображают. И у меня возник интерес к Шарлотте, Эмили и Энн, я заинтересовалась их судьбой и стала искать какую-нибудь информацию о них в Интернете.

Из кратких статей узнала о нелёгкой доле, выпавшей этим талантливым женщинам. К моему уважению прибавилось восхищение и состраданием им, мне захотелось, чтобы больше людей узнали о них, их семье и жизни. И у меня возникло желание написать о них. Но информация статей была краткой и не могла служить в полной мере материалом для повести. Тогда я стала искать книгу Элизабет Гаскелл «Жизнь Шарлоты Бронте», потому что там помещены письма Шарлотты, а это ценный материал. На русском языке книгу разыскать тогда не удалось, хотя есть перевод. Книгу нашла в интернете на английском языке.

Потребовалось некоторое время для того, чтобы перевести текст. Элизабет Гаскелл поместила в книгу письма, которые ей удалось раздобыть, кроме тех, что могли каким-то образом скомпрометировать или вызвать сплетни о ком-либо из семьи Бронте, и деликатная писательница дала минимум информации о личной жизни сестёр и их брата или кое о чём вовсе умолчала. Поэтому пришлось многое домысливать, но я старалась не увлечься чрезмерным фантазированием, потому что речь шла о конкретных людях, живших в определённую эпоху, и я опасалась, что излишнее воображение может навредить репутации прототипам.

Прежде чем приступить к написанию, мне необходимо было ознакомится с внешним видом вереска, который я никогда не видела. Дело в том, что жизнь семьи Бронте проходила вблизи вересковых пустошей, где регулярно гуляли маленькие, а потом и взрослые сёстры Бронте. Вереск неотъемлемая часть окружения семьи. Не зная как выглядит вереск, нечего и писать о сёстрах Бронте. После того, как у меня возникло представление как выглядят цветы, листья и ветви вереска тогда я приступила к осмыслению того, что хочу передать потенциальным читателям.

Есть различные версии причин смерти молодых Бронте, в том числе и криминального характера, но я считаю их домыслами. В них не версия объясняет те или иные факты биографии членов семьи Бронте, а факты притянуты, чтобы подтвердить (оправдать) версию. Хотя криминальный или сенсационный вариант изложения привлёк бы к повести больше читателей, я отвергла этот путь. На мой взгляд, более правдоподобна смерть молодых Бронте от естественных причин: загрязнённая вода, плохой воздух, сырость, слабый и болезненный организм, врождённая предрасположенность к туберкулёзу, а у брата — слабоволие, пьянство и наркотики.

Почему назвала повесть «Бронте», а не «Сёстры Бронте»? Потому что хотела рассказать о семье, о всех членах семьи Бронте. Насколько мне это удалось судить читателю. Я старалась использовать всю информацию, которую нашла тогда и которая показалась правдоподобной. Повторяю, что многое пришлось домысливать, так как сведений у меня было недостаточно.

Надеюсь, что читатель прочитав повесть о семье Бронте, о жизни сестёр и их брате задумался и о своей жизни.

Июнь 2004 г.

Бронте

У писателей своя судьба.

Латинское изречение.

То, что суждено, проложит себе путь.

Вергилий.

Глава первая. Патрик Бронте

Протянулось обширное, почти ровное поле с множеством темноватых могильных плит. Вдали горизонт закрыли мягкие складки холмов. Их контуры размыты дымкой, а основания тонут в белёсом тумане. Слева от кладбища тянется живописная пустошь, покрытая низким вечнозелёным кустарником, с вкраплениями лиловых цветов. Почти в центре поля скорби стоит небольшой двухэтажный дом из серого камня с маленьким садиком вокруг него. Несмотря на унылое местонахождение дома, внутри него уютно и весело.

Чуть больше месяца назад сюда переехало семейство пастора Патрика Бронте, недавно переведённого из Торнфильда в Хауорт, что близ Бредфорда в Йоркшире. Несмотря на обилие дел, у него находится время для своей милой жены и славных деток. А их шестеро. Старшим, Марии и Элизабет, он читает интересные, но поучительные книги, а с младшими, Шарлоттой, Брануэллом и Эмили играет. И всегда им весело. Малютка Энн, если не спит в колыбельке, то покоится на ласковых руках своей нежной мамы, которая с любовью и отрадой смотрит на обожаемых мужа и детей. А он не скрывает своей гордости за такую хорошенькую, прекрасную жену и мать, а также за детей — умненьких непосед. В гостиной всегда раздаётся весёлый смех детей, радостные возгласы отца и мягкий, ласковый говор матери.

Между тем жизнь обитателей Хауорта далека от идиллии. Городок славился распространением эпидемий, так как в нём до сих пор никто не позаботился об отводе сточных вод. Засорение почвы нечистотами приводило к загрязнению воды, которой пользовались жители для домашних нужд. Кладбище частенько пополнялось новыми могильными плитами. Уже за первый месяц Патрику Бронте пришлось служить молебен об упокоении полутора десяткам усопших городка. И печальнее всего, что большая часть из них ещё совсем молодые и даже дети.

Но уютный дом в хлопотливых руках жены и радостные лица детей с пытливыми глазёнками рассеивают грусть пастора.

Прошёл год с лишним. Клочья серых туч мчатся наперегонки, заслоняя собой бледно-голубое небо. Ветер отрывает листву от родных веток и швыряет её наземь, пригибает высокую траву и нещадно трепет седеющие волосы на склонённой голове пастора, который стоит перед могилой, где только начинают пробиваться зелёненькие стебельки. Трое мужчин осторожно кладут на них тяжёлую каменную плиту с надписью:

ЗДЕСЬ

ЛЕЖАТ ОСТАНКИ

МАРИИ БРОНТЕ, ЖЕНЫ

ПРЕПОДОБНОГО П. БРОНТЕ,

СВЯЩЕННИКА ХАУОРТА.

ЕЁ ДУША ОТБЫЛА К СПАСИТЕЛЮ 15 СЕНТ. 1821,

НА 39-ОМ ГОДУ ЕЁ ЖИЗНИ.

Он часто стоит перед могилой любимой жены, и слёзы отчаяния увлажняют его бледные и впалые щёки. Те семь жутких месяцев, которые причиняли Марии невыносимые страдания, он всё надеялся на милость Всевышнего, что он даст ей облегчение и придёт исцеление. Но Мария медленно и мучительно угасала. Теперь же она не испытывает боли в этом мире. Но каково ему, Патрику, жить без неё. С её уходом он ощутил себя беспомощным и одиноким, и понял, что именно жена, тихая и милая, которая на шесть лет моложе его, была главой их семьи, и она не заменима. Её нет, и всё разладилось, словно в каком-то механизме, который работал безупречно, вдруг сломалась и выскочила маленькая пружинка, притом, что все остальные детали остались целы, но механизм работать уже не может.

Во время своих бессонных ночей Патрик часто взывал к Богу, вопрошая, чем же он прогневил его: почему столь ужасный недуг поразил его жену, которая казалась ему безупречной? За какие грехи Творец забрал Марию так рано, когда она так нужна ему и детям? И он в полной растерянности как их растить без матери. За что Создатель поселил их в таком гиблом месте, как Хауорт, где пустынный ландшафт и болотистая местность повергают в уныние, и, где его семья вынуждена жить в окружении могил?

Несмотря на угнетающую хандру, Патрик пытается отвлечься работой. Он старается с большим рвением исполнять обязанности приходского священника и постепенно становится фанатиком в своём деле. Дети скучают, им так не хватает нежных слов и ласковых рук матери. Отца они видят редко и теперь всегда он мрачен, простужен или слишком утомлён.

Хозяйство легло на маленькие плечики старшей восьмилетней Марии, тёзке мамы. Но разве ребёнок в состоянии управиться со всем, и детей, как может, опекает служанка. Постепенно убранство комнат, некогда такое уютное, приходит в небрежение. Уже нет той почти идеальной чистоты, которая была при хозяйственной Марии. У детей обувь снашивается, одежда рвётся, а отец в своей угрюмости всего этого не замечает. Или делает вид, что не замечает? Прихожане с сочувствием смотрят, как маленькая группка хорошеньких деток, один другого меньше, держась за руки попарно, гуляет по вересковой пустоши. Платья и башмаки у них прохудились. Медленно они бредут среди зарослей кустарника, изредка нагибаясь и собирая цветы. Тихи их движения, грустны их лица, ветер трепет одежонку и волосы, выбившиеся из-под миниатюрных шляпок. Трогательная картина одиноких сироток отражается слезами в глазах сентиментальных соседей. Но предложить помощь суровому пастору, который почтёт её за оскорбляющую достоинство джентльмена милостыню, невозможно — это навлечёт его гнев.

С некоторых пор у Патрика Бронте появилась мысль жениться. Нет, конечно же, он не забыл своей любимой Марии, и её память свято чтил. Но дети! «Детям нужна мать, о них должна заботиться женщина. Она лучше понимает, что им нужно. Да и мне будет не так одиноко», — так всё чаще думал Патрик.

Прошло два года, и за это время он получал отказ дважды. Ни одна из его избранниц не решилась взвалить на себя заботу о шестерых малышках. А он ещё больше замыкался в себе, хотя его дом был всегда открыт для прихожан. Смотря на его вечно суровое лицо и слушая его строгие проповеди, теперь уже невозможно поверить, что несколько лет назад он весело распевал псалмы в кругу своей семьи и сочинял стихи. Два томика его произведений пылятся на книжной полке в полном забвении.

К маленьким Бронте приехала их тётя, Элизабет Брануэлл, сестра покойной. Она решила позаботиться о детях и доме, который здорово запустил пастор, старательно предаваясь своим религиозным бдениям. Незамужняя и бездетная тётя исповедовала методизм и решила взяться за обучение маленьких племянниц и исподволь попытаться распространить его и на них. Она учила их читать, писать и считать. А с Брануэллом, единственным сыном занимался сам отец. Но Патрик понимал, что детям ни он, ни Элизабет не смогут дать того образования, которое потребуется в дальнейшей жизни и удовлетворит их пытливые умы. Отец мечтал отдать детей в хорошую престижную школу, но не мог этого воплотить. Зато не скупился на книги, которые выписывал из Лондона и поощрял чтение.

Элизабет Брануэлл всем своим негодующим видом показывала своё отношение к мрачному супругу своей покойной сестры за то, что он довёл детей до нищенского состояния. Хозяину дома не пришёлся по душе домашний судья, но на кого же оставить детей. Тогда он вспомнил мисс Бэрдер, которая четырнадцать лет назад его любила. Но Патрик предпочёл ей миниатюрную и миловидную Марию, которая подарила ему несколько лет счастливой семейной жизни. О, она должна пожалеть малюток, ведь их отец был когда-то к ней неравнодушен. Он думал, она будет рада, услышать от него предложение руки и сердца. Верно, какое-то время позлорадствует, а потом размякнет и посчитает, что всё же он к ней вернулся, и что победила она. Женское самолюбие подскажет ей, хотя и ложно, по мнению Патрика, что была нужна ему всегда именно она. Пусть так думает, лишь бы приласкала детей и заботилась о них.

Дама слушала его, сначала сбивчивую, но затем горячую речь, которая, казалось, могла вызвать сочувствие у любой женщины. Она стояла, выпрямившись, с высоко поднятой головой, и лишь плотно сжатые губы и ещё больше сузившийся нос с расширившимися и вздрагивающими ноздрями показывали, какая буря бушевала за этой непроницаемой маской лица. Совокупность различных чувств слились в разрушительный ураган, который обрушился на её душу, покрытую язвами оскорблённого самолюбия, униженной чести и застарелой обиды.

Она ликовала, что Патрик пришёл к ней, что он нуждается в ней! Но это чувство не давало ей облегчения, и не было светлым. Напротив, оно порождало злорадство: «Вот теперь-то ты понял, как просчитался! Так тебе и надо! Ты расплачиваешься за мои слёзы и мою душевную боль!» — думала она, смотря мимо него, но видя его скорбное лицо. Она негодовала, хотя и молчала. Её возмущало, что Патрик явился не сразу после смерти жены, а спустя почти три года! И, что до визита к ней уже делал дважды предложение другим женщинам! Значит, в своей жизни он предлагает руку и сердце уже в четвёртый раз! А она! Она когда-то была первой любовью, а сейчас стала четвёртой претенденткой и будет второй женой! И он хочет, чтобы она, некогда покинутая им, заботилась о детях той, ради которой её бросил! Чтобы воспитывала «таких умненьких и славненьких» отпрысков той, которую она всегда ненавидела и, которая лишила её любимого и будущей семьи…

Вот, если бы он примчался к ней тот час, как овдовел, возможно, она и уступила бы ему, но теперь… «Ах, если бы он женился на мне тогда… Жена его, то есть я была бы жива и здорова и дети ухожены. Но он сделал другой выбор, так пусть пожинает свои горькие плоды!» — это была последняя мысль в её долгом молчании, прежде чем она заговорила твёрдым голосом и решительным тоном.

Патрик нуждался в нежном участии любящей женщины и понимал это, а также сознавал, что его детям такая женщина необходима. Пока он говорил, старался угадать ответ, но это побледневшее, почти каменное лицо стареющей женщины было безмолвно и он, чем дальше, тем больше терял надежду обрести в ней утешение и ласку детям и себе. Патрик так разволновался, что его чуть не била нервная дрожь, лицо пылало, а у корней волос даже выступил пот. Но слова этой непреклонной дамы обдали его безжалостной волной, породившей озноб и усилившей тоску и горечь своего положения. Да, в её словах был отказ и ещё месть за давнюю обиду, и пренебрежение к детям соперницы.

Патрик Бронте решил, что больше попыток жениться не будет. Крушение надежд хуже, чем их отсутствие.

Глава вторая. Школа в Коуэн-Бридж

В местечке Коуэн-Бридж открыли школу, где могли обучаться дочери священников, чей доход весьма невелик. Эта школа открыта стараниями энергичного и богатого священника Преподобного Уильяма Каруса Вильсона. Желая помочь коллегам со скудным доходом, тем самым, преследуя благие намерения, он изобрёл схему, позволявшую их детям получить достойное образование. Родители оплачивали жилье и питание, а остальные средства поступали в школу от пожертвований, сумму которых определил Вильсон в ежегодной благотворительной подписке. Школа находилась на попечении двенадцати опекунов, но главным среди них был Уильям Вильсон, исполняющий ещё и должности секретаря и казначея. Фактическая власть над порядками в школе была в его руках. И он же разработал свод правил, которыми должны руководствоваться воспитанницы школы. Так как доход на содержание учениц составлял незначительную сумму и был нестабилен, то казначей школы поощрял всевозможную экономию.

Патрик Бронте, как и другие бедные священники обрадовался возможности дать детям необходимое образование. Нельзя сказать, что он пришёл в восторг после того, как ознакомился с правилами школы, но, поразмыслив, сделал вывод: «А, может и к лучшему. Девочек приучат к скромности, порядку. Они встретят суровую жизнь не изнеженными и капризными, а готовыми справиться с любым поворотом в изменчивой фортуне».

1 июля 1824 г. старшие сёстры Бронте Мария и Элизабет покинули дом. Они едва успели оправиться после кори и коклюша, как отец отвёз их в школу.

Равнина с низкой и мягкой травой, кое-где бугрится кучками кустарников, понижаясь, образует долину Льюн. В солнечные дни, которые здесь бывают нечасто, среди яркой зелени журчит сверкающий поток по ложу из белой гальки. Через него перекинулся мост, когда-то, в незапамятные времена там упал большой обломок серой скалы. По мосту бежит дорога из Лидса в Кендал. Возле пересечения водного и сухопутного путей расположились серые домики — три с одной стороны моста и четыре с другой — деревушка Коуэн-Бридж, где располагалось здание бывшего завода, а теперь приспособленное для идеи Вильсона.

Девочки скучали по своим родным, им было непривычно шумное соседство нескольких десятков воспитанниц, и они страшились строгих преподавателей. Здесь маленькая Мария снова стала вспоминать мать, к отсутствию, которой, казалось, уже привыкла. Она остро почувствовала, что ей очень одиноко, а нужно подбадривать сестрёнку, ведь она старшая. И всё-таки хорошо, что рядом Элизабет, вдвоём не так грустно и тоскливо.

По воскресеньям белая волна выплёскивалась из дверей школы и катилась в сторону далёкой церкви, это воспитанницы в одинаковых белых платьицах шли слушать проповедь преподобного Вильсона.

Ослабленные, недавно перенесённой болезнью девочки долго приспосабливались к условиям своего нового бытия. Строгие нарекания взрослых огорчали их, длительные воскресные походы в церковь утомляли, маленькие порции невкусной еды заставляли их частенько голодать.

Марию наказывали чаще, чем её сестру. Она всё время забывала, то кровать заправить аккуратно, то причесаться гладко и волосы выбивались из-под соломенной шляпки, то дыру в платье не зашила, то чулки разорвала, то на уроке в окно смотрела, то стежки неровно накладывает, и совершает разные прочие проступки, с которыми не могут мириться требовательные и строгие воспитательницы маленьких леди. А Мария как не старалась выполнять все наставления старших, совершенно не замечала, как они вылетают из её памяти. Её захватывали другие, более интересные вещи. Она могла без устали и подолгу размышлять, куда бежит жучок и почему у него такой цвет? Если вот так посмотреть, то он просто тёмный, а, если этак, и Мария наклоняла головку в сером чепчике, приближая её к левому плечику, то спинка блестит зеленовато-золотистым цветом. Или почему у девочки, что сидит за столом справа от неё, волосы вьются, как будто она накрутила их на палочку, но она их не накручивала, это Мария знала точно. И она недоумевала, почему они у неё лежат такими красивыми волнами? А почему заболела мама? Сёстры говорят, что они уже мало, что помнят, а она помнит её, особенно глаза, такие печальные. Мария пыталась найти ответы на досаждающие её вопросы: «Почему мама умерла? Чтобы мы научились жить самостоятельно? А зачем нам так жить? Всё время делать то, что не хочешь, зачем такая жизнь? Меня всё время ругают. Наверное, они правы, а я делаю что-то не так как надо. Но откуда мне знать как надо?! Я этого не понимаю. Наверное, я глупая, поэтому нельзя обижаться за то, что меня наказывают. Им непостижимо то, что у меня в голове, а мне непостижимо какая связь между тем, как причесался или оделся, и „быть приличной девочкой“. И почему эти наставления улетают из моей головы? Как получается, что я не замечаю того, что видят другие? Отчего я обращаю внимание на то, что другим неинтересно? …Ах, какой сегодня был рассвет, я не могла оторвать взгляда и …забыла заправить кровать, за что и поплатилась».

Элизабет старалась не совершать ошибок сестры, но как ей помочь избежать наказаний не знала и страдала за неё.

В сентябре в школу приехал отец, а с ним Шарлотта и Эмили. Патрик надеялся, что сёстрам будет вместе веселее, и они обеспечат себе будущее, выучившись на гувернанток.

Мария и Элизабет жалели, что папа не может остаться подольше. Им столько хотелось рассказать. Они прильнули к нему, обхватив ручонками, и так смотрели на него, что Патрик едва сдержался, чтобы не заплакать при них. Но, когда он выехал на безлюдную дорогу, ловко управляясь с резвой кобылой, разрыдался от тоски и беспомощности, жалости к детям и бессильной злобы на себя. Ветер не успевал высушивать следы одних слезинок, как вслед им бежали другие. А девочки в это время, погоревав, что отец так скоро уехал, принялись обмениваться своими новостями. Потом старшие начали знакомить вновь прибывших с обитателями школы, рассказывать о строгих взрослых и их противных правилах.

Мария, которой шёл уже одиннадцатый год, сознавала ответственность за младших, и выступала в роли патронессы, она всячески оберегала и защищала их, несмотря на то, что ей самой доставалось от преподавателей и старших девочек школы. Она всегда спешила на выручку сестрам. Элизабет исполнилось девять лет, но она была так добра и доверчива, что её не раз обманывали хитрые и жадные воспитанницы постарше, выманивая у неё кусочек хлеба или пирога, который она приберегала для сестрёнок. Восьмилетняя Шарлотта, бойкая и говорливая. Маленькая и хрупкая её фигурка замирала при резком крике на неё или кого-либо из сестёр. Малютке Эмили, пошёл шестой год, выглядела она изящной и милой куколкой, но наглые старшие ученицы пытались обращаться с ней бесцеремонно. Мария же, не отличающаяся здоровым и крепким видом, забывая страх и себя, как орлица бросалась защищать своих орлят-сестёр.

Осень принесла частые дожди и туманы. Стало прохладно и сыро. Спальные комнаты в школе располагались на втором этаже, к ним вёл узкий и извилистый коридор. Потолки были здесь низкие, а окна маленькие и их можно было открыть самое большее наполовину. В результате помещение плохо проветривалось. Не раз ученицам приходилось ощущать кроме сырости, пробирающейся сквозь платье к их щуплым тельцам ещё и запахи сгоревшей овсянки или протухшего мяса, которые преследовали их многие сутки. Повар был давним знакомым семейства Вильсонов и пользовался неограниченным доверием казначея, который не посчитался даже с мнением преподавателей, попытавшихся обличить преступное пренебрежение повара к здоровью обитателей школы. Возмущённый Вильсон увидел в этом посягательство на его власть и напомнил учителям, что их обязанность — обучение, а управление школой и пропитание — дело его и повара. И всё осталось по-прежнему: на завтрак пригоревшая овсяная каша или жёсткая овсяная лепёшка, на обед печённая или вареная говядина или баранина, которую не разжуёшь или от запаха, которой тошнит, ещё безвкусный, иногда пересолённый картофельный пирог и скользкий, выпрыгивающий из тарелки пудинг. Животы у воспитанниц часто урчали от голода и болели от занесённой грязными руками повара инфекции или скверных условий хранения продуктов в кладовой.

Воскресные прогулки под холодным дождём и пронизывающим ветром стали тяжкими.

Колонна девочек в фиолетовых платьях и плащах движется к церкви. Одной рукой каждая из них придерживает распахивающийся на ветру плащ, а в другой зажат узелок с обедом. Дождь хлещет нещадно, башмаки шлёпают по лужам. И вот, они пришли, разместились на жёстких и холодных лавках слушать проповедь. Влага проникает сквозь плетение нитей одежды всё глубже и охлаждает детские тела, вынужденные оставаться несколько часов без движений. В перерыве между проповедями они съедают свой кусок холодного мяса с давно остывшей картошкой, а потом отправляются обратно, дрожа от стужи.

С наступлением зимы эти походы стали ещё мучительнее. Намокшие и озябшие дети приходят в церковь, которая не отапливается, и продолжают мёрзнуть часами. Они пытаются согреть заиндевевшие ножки, но тщетно. Когда им позволяют съесть их обед, дуют на закоченевшие пальцы, которые с трудом удерживают почти ледяные куски. После холодной еды детей колотит озноб. В церкви то там, то тут раздаются чихание и кашель. Воспитанницы радуются концу проповеди, но ужасает долгий обратный путь, и всё же они спешат покинуть этот ненавистный храм и поскорее забыть нудную речь их мучителя, который превратил праздничный воскресный день в ужасный день пыток все проникающим холодом. На следующее утро Мария и Элизабет еле-еле могут встать, и кашель всё больше одолевает их слабые тела.

Однажды Мария чувствовала себя так плохо, что не было сил встать. Но безжалостная воспитательница потребовала, чтобы Мария оделась и присоединилась к остальным. Бедная девочка была вынуждена подчиниться. Её бил озноб, похолодевшие руки не слушались. Едва она оделась, как воспитательница, схватив её за тонкую ручку, вытащила на середину комнаты и стала порицать больного ребёнка за то, что та поставила возле кровати ночной горшок. Воспитательница негодовала, к ней в комнату проникал запах из этого горшка (вход в комнату воспитательницы располагался как раз возле кроватки Марии). Дама была так возмущена, что своим криком совсем напугала девочку. Мария трясущимися руками ухватилась за перила лестницы, дрожащими ногами шагнула на ступеньки. Её душили рыдания, но она боялась плакать, как бы ещё больше не разозлить мадам. Мария, с некоторыми перерывами, переводя дыхание, с трудом спускалась. Но всё же за опоздание её ждало наказание.

Сёстры не могли помочь Марии, лишь сочувственно наблюдали и потихоньку плакали, а сами старались меньше давать повода к придиркам. Возможно, они не так остро переживали то положение, в котором находились, потому что были моложе её и ещё не совсем осознавали весь его ужас. А Мария, лёжа в постели перед сном молилась. Она просила мать заступиться за неё перед Спасителем, просила Бога научить её поступать так, чтобы избегать унизительных наказаний. Умоляла Творца унять мучившей её кашель. Она призывала отца услышать её мольбы и забрать её из этой гнусной школы, где ей так тяжко жить.

Маленькие Бронте улучали в строгом расписании моменты побыть наедине и пообщаться. Мария говорила, что она хочет домой, что здесь ей так плохо, что и передать трудно. Сёстрам тоже хотелось поскорее вернуться, и они считали, что дома лучше, даже, если отец и занят. Шарлотта им возражала, что как бы дома не было хорошо, ни папа, ни тётя не обладают теми знаниями, чтобы заменить учителей, и у них нет того времени, чтобы заниматься с ними регулярно. «Ведь так интересно познавать какие ещё на земле обитают народы, как они живут и как далеко от нас, а как мы теперь правильно пишем и умеем решать задачи, и постигаем, как нужно вести хозяйство. Какие интересные приборы есть у учителей и как здорово выучиться, чтобы самим учить других. За это приходиться терпеть, как бы ни хотелось домой», — убеждала она сестёр. Но Мария даже ради этого не желала тут оставаться, она ощущала себя всё слабее и хуже. Ей неприятны бесконечные напоминания господина Вильсона, что держат их здесь из милосердия, поэтому они должны быть благодарны, скромны и непритязательны.

Тягостно жилось воспитанницам в школе Коуэн-Бридж, большинство из них сознавали несправедливость столь жёсткого обращения, которое часто перерастало в жестокое и, которое убивало слабые их тела и неопытные души.

Весной постоянная слабость и недомогание среди детей переросло в лихорадку, на которую, наконец-таки обратил своё внимание Вильсон и, которая поколебала его уверенность в своём методе воспитания. Девочки выглядели унылыми и апатичными. Опекун послал к ним прачку, чтобы выяснить что случилось. Та недолго задержалась, но поняла многое и поспешила уйти, опасаясь принести инфекцию своим детям. Вильсону пришлось обратиться к врачу. Оказалось, что сорок учениц заболели сыпным тифом, к счастью среди них сестёр Бронте не оказалось. Врач высказал мнение о причинах болезни и призвал Вильсона обратить внимание на питание детей. Прачка, которую Вильсон принудил исполнять роль медсестры при больных детях, после увольнения повара стала следить за приготовлением пищи, которая с тех пор стала вполне пригодна и даже хороша.

Но Мария и Элизабет сильно ослабели. Плохо приготовленная еда из несвежих продуктов, и её недостаточное количество в течение многих месяцев, а также постоянное пребывание в холодных и сырых помещениях могли расстроить любой организм, а детский, неокрепший и болезненный подавно. Весенняя слабость оказалась последним ударом, которое испытало хрупкое здоровье Марии и Элизабет. Если последняя ещё держалась, то её старшую сестру кашель совсем замучил, и в апреле попечителям школы пришлось вызвать её отца. Патрик Бронте полностью полагаясь на Преподобного Вильсона, впрочем, как и другие родители, совершенно не предполагал, в каком плачевном состоянии находятся его дочери, и ужаснулся той перемене, какую увидел в детях, особенно у Марии. Девочка лежала с бледно-зелёным личиком, она была не в силах встать. О воспалительном процессе, который происходил у неё в организме, говорил нездоровый блеск её больших глаз. Худенькие бледные ручки поднялись, чтобы обнять отца. В тоненьких пальцах правой руки зажат большой светлый носовой платок с алыми пятнами, который она частенько подносит ко рту во время приступов кашля. С обеих сторон от неё стоят Элизабет и Шарлотта, а Эмили сидит на краешке кроватки. Они пришли проведать сестру вопреки запрету. Как только вошёл Патрик, дети бросились к нему. Он обнял и расцеловал младших дочек, прежде чем приблизил свои губы к прохладному лобику Марии и пожал её холодные ручки. Конечно же, отец не мог оставить ребёнка в школе в таком состоянии. Он помог вместе с сёстрами ей одеться, затем вынес, осторожно спускаясь по каменным ступеням.

Но, как ни ухаживали родные, как ни старался доктор, приглашённый отцом, переезд в родной дом не спас больную девочку. Всего лишь несколько дней она прожила в доме, куда так стремилась все эти долгие месяцы, когда каждый день она должна была выслушивать унижающие её порицания и терпеть наказания, холод и полуголодное существование, страдать не только за себя, но и за своих младших сестрёнок, которым ей так хотелось помочь.

Солнечный день шестого мая 1825 года ей уже не суждено было увидеть. Её веки сомкнулись навек. А Патрик потерял вторую Марию, так похожую на мать.

Элизабет, узнав о смерти старшей сестры, слегла, невероятная слабость придавила её к постели. Сёстры ухаживали за ней, как могли, но воспитатели пускали их к ней всё реже, опасаясь, что у Элизабет, как и у Марии, чахотка, но и отцу, недавно похоронившему дочь, пока не сообщали.

Шли дни, за окном солнышко всё больше пригревало, глаз радовала сочная зелень вокруг и пестрота распустившихся цветов. Весело щебетали птицы. А у Элизабет наворачивались слёзы, потому что ни молодой весенней и гибкой травы, ни шелестящих на ветру листьев, ни прекрасных летних цветов Мэри уже никогда не увидит, как и не услышит звонких птичьих песен и голоса сестёр, которые вспоминают её каждый день и будут помнить всегда.

Когда приехал отец, Элизабет тихо лежала, лишь иногда её худенькое тело сотрясал кашель. Кроткий и печальный взгляд её задумчивых глаз тронул отца, и он ужаснулся от мелькнувшей горькой мысли: «Неужели и она!» и тут же попытался себя убедить, что дома она поправиться. Тридцать первого мая Патрик отвёз домой не только Элизабет, но Шарлотту и Эмили.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 140
печатная A5
от 382