электронная
107
печатная A5
335 301
18+
«Большие сиськи, большой болт» и другие нецензурные рассказы

Бесплатный фрагмент - «Большие сиськи, большой болт» и другие нецензурные рассказы

Объем:
170 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-2238-8
электронная
от 107
печатная A5
от 335 301

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Незаконченное утро

Слово было в конце… И слово было матерное — «иди на хуй…» Как сразу меняется представление о мире!

***

А вначале произошёл Большой Взрыв. Невероятно горячий огненный шар, температура которого достигала миллиардов градусов, если хотите знать, в какой-то момент взорвался и разбросал к чёртовой матери во всех направлениях потоки энергии и частиц материи, придав им колоссальное ускорение.
Этот огненный шар, разлетевшийся на части, имел огромную температуру, повторюсь, и крохотные частицы материи обладали поначалу слишком большой энергией и не могли соединиться друг с другом, чтобы образовать атомы. Однако спустя аж несколько миллионов лет температура Вселенной понизилась, и из элементарных частиц, значится, сформировались различные атомы. Сначала возникали самые лёгкие химические элементы, поебень, так сказать. Постепенно Вселенная охлаждалась, и образовывались более тяжёлые, охуевшие элементы.
Между тем Вселенная остывала. Новообразованные атомы, в сущности, истинные шобла-ёбла, собирались в гигантские облака пыли и газа. Частицы пыли сталкивались друг с другом, чинили разборки, ежели чё, сливались в единое целое. Гравитационные силы притягивали маленькие объекты, шестёрок, к более крупным объектам. В результате, вообразите, во Вселенной со временем сформировались галактики, звёзды, планеты — некий ебаторий, полное занудство.
Примерно те же процессы, хотя и значительно в меньших масштабах, происходили и на Земле: Москва не сразу строилась. То есть земное ядро охуеть как сжималось!.. Из-за ядерных реакций и распада, в самом деле, радиоактивных элементов в недрах Земли выделялось много тепла, что образующие её горные породы не могли выдержать огромной силы, расплавлялись. Более лёгкие вещества, удивительное дело, отделялись в земном ядре от более плотных веществ, железа и никеля, и образовывали земную кору.

И вот, спустя миллиард лет земная кора затвердела и превратилась в прочную внешнюю оболочку планеты, состоящую из твёрдых горных пород, — некой платформы для дальнейших разборок, но ещё меньшего пошиба.
Но не тут-то было! Шли злоебучие дожди, дули такие же ветры, извергались вулканы, двигались материки. В результате на месте одной горной породы возникала другая. А после приходило оледенение! Подлинно, ледники волокли за собой множество крупных и мелких обломков горных пород, вмёрзших в их ледяные бока и брюха. Огромный панцирь льда толщиной до четырёх километров похоронил под собой почти всю Европу. К чёрту похоронил! Гигантскими волнами, поверьте, шло наступление холода на Землю. И всё-таки, как волна уходит назад в море, так и холод, а вместе с ним ледник, отступает назад, оставляя на поверхности камни и валуны.
Впрочем, многое из бурного прошлого отражается в горных породах. Разумеется, это летопись, краткая. Смешно сказать, малая часть, если сравнивать с целой Вселенной или звёздами. И вот я, стало быть, серый валун, оказавшийся во дворе одного многоэтажного дома, имею память (на чём, хочу заметить, основана вся нынешняя ебливая электроника) и просто так не базарю, кстати сказать, — я своеобразная форма жизни, без преувеличений, кремний! Я губка, вбирающая в себя любую информацию, которая накапливается во мне магнитной лентой кассетного магнитофона: последний слой самый свежий, самый значимый… Не зря же на моём боку соседский мальчишка написал баллончиком с краской «иди на хуй, Рома». Знать бы, кто этот Рома, вообще-то. Но я в неведении, ничего лишнего не скажу. Поэтому забудем Рому, вспомним всё то, другое, что было.
Значит, вылез я из земли, меня раскопали строители. Так случилось. Бульдозер, зараза, зацепил ножом и выволок наружу. Лучше бы мне лежать в земле. Но раз произошло то, что произошло, скажу, во мне тонна веса, и меня оставили. Там, где нашли. Теперь я красуюсь перед всеми, накапливаю информацию — я, сука, памятник природы, оставленный на растерзание природным стихиям, малолетним детям и алкашам, ссущим на меня чуть ли не каждый вечер.

Судьба, однако.
Что я помню до этих слов «иди на хуй, Рома»?.. В общем-то, ничего хорошего. Былое, как настоящее… опьянение от пивной мочи.
И это так банально!

ПОСЛЕДНИЕ ВОСПОМИНАНИЯ СЕРОГО ВАЛУНА

В отличие от грома, которого боятся все, очень редко можно найти того, кто боится камня. Считается, что камни когда-то были мягкими (да, мы кипели в лаве), но с течением времени остыли и окаменели.

Когда меня вытащили из-под земли, один строитель заметил:

— Этот камень, видимо, здесь давно живёт. Да, я запомнил эти слова, точно так же, как помню наизусть каждую секунду времени прошлого, ведь я не лежал, а именно жил. И меня вытащили на свет не по моему желанию, случайно. Выдавливание камней на поверхность грунта обычно происходит в результате внутренних вибраций земли. А я оказался заложником — стрём, конечно, — человеческой деятельности. И жизнь так стремительно понеслась вперёд, что я осознал смысл пословицы, что под лежачий камень вода не течёт.
Сначала на меня залазили, прыгали с меня — это были строители. Они удивлялись, откуда я взялся на ровном месте. Об меня чистили грязные резиновые сапоги, выливали остатки карбида, плевали в меня, рассматривали внимательно, но не получали ответа.
После, когда дом сдали, рядом со мной посадили берёзу. Сделали лавочку.
Время ускорило темп (говорю только о некоторых событиях).

ПЕРВОЕ СОБЫТИЕ

Григоров из пятнадцатой квартиры поцеловал Муравьёву из пятой. Она же дала ему леща.

ВТОРОЕ СОБЫТИЕ

Бабушка Люба, образцовый управдом, донесла родителям Муравьёвой, что их дочь проститутка. За простой поцелуй.

ТРЕТЬЕ СОБЫТИЕ

Дядя Ваня, отец Муравьёвой, ударил Григорова по лицу кулаком и сломал подростку нос.

ЧЕТВЁРТОЕ СОБЫТИЕ

Милиция увезла дядю Ваню в воронке. Он громко ругался матом, мол, он, законопослушный гражданин, блядь, кормит ментов, сука, а они его обвиняют необоснованно в смертных грехах. 

……

СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТОЕ СОБЫТИЕ

Валентина Петрова изменила мужу. На лавочке, под берёзой. С Игорем Белым. Он являлся непосредственным её начальником: она скромно отдалась, опершись щекой и руками о мою прохладную, шершавую поверхность.

……

СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТОЕ СОБЫТИЕ

Бомж N умер рядом со мной, отдав душу дьяволу по причине своего атеизма.

……

ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ СОБЫТИЕ

Колесников и Ус укололись и уснули под берёзой.

……

ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТОЕ СОБЫТИЕ

Некто, прохожий (даже камни не всё знают), изнасиловал двенадцатилетнюю Олю Смирнову, проживающую в сто второй квартире.

……

ДЕВЯНОСТОЕ СОБЫТИЕ

Гражданка N подкинула младенца, Валентина Петровна нашла ребёнка на следующий день, вызвала милицию, а после усыновила подкидыша.

……

ДЕВЯНОСТО ШЕСТОЕ СОБЫТИЕ

Маляренко, сын прокурора, с девяносто пятой квартиры, зарезал некоего Петрова. Убийцу так и не нашли.

……

ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТОЕ СОБЫТИЕ

Ус ошибся, сделал передозировку. Колесников скончался.

Ус лёг в наркологию, закодировался. Надолго? 

……

СТО ВТОРОЕ СОБЫТИЕ

Петренко Иван, ублюдок с первой квартиры, убил кошку и закопал её рядом со мной.

……

СТО ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЕ СОБЫТИЕ

Кровавая разборка завершилась перестрелкой. Три трупа и кровь на мне: третьему размозжили голову об меня.

……

СТО СОРОК ВТОРОЕ СОБЫТИЕ

Дети с соседнего дома нюхали момент. Все остались живы.

……

СТО СОРОК ДЕВЯТОЕ СОБЫТИЕ

На Новый год, некий Сидоренко, пьяный, случайно снёс башку из охотничьего ружья Кутепе, проживающему в восемьдесят восьмой квартире. Сидоренко стрелял в полночь из охотничьего ружья.

……

СТО ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТОЕ СОБЫТИЕ

Аня Любимова, местная шестнадцатилетняя красотка, порезала вены. Смерть страшна в ожидании.

……

ДВЕСТИ СОРОК ЧЕТВЁРТОЕ СОБЫТИЕ

Четырнадцатилетняя прыщавая девочка из тридцать второй квартиры потеряла девственность. Семнадцатилетний Вадим оказал ей такую честь. И сам потерял девственность. 

……

ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРОЕ СОБЫТИЕ

Некто подошёл ко мне, признался: «У меня лежит хуй на всех баб», — и обоссал меня. Этот некто, естественно, был пьян. Он являлся законным мужем Валентины Петровой. То, как она изменяла ему возле меня, говорило, что он не врёт.

……

ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТОЕ СОБЫТИЕ

Он сказал: «Я тебя люблю!» Она покраснела и ответила: «Милый!»

Это Любовь! С большой буквы! И во мне застыло радостное чувство.

ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ СОБЫТИЕ

Неизвестный поэт написал:

Хмуро, серо, утро.

За окном стена.

Дождь идёт как будто,

Ливень, град, война…

Суп на дне тарелки.

Крошки на полу.

Включен телевизор,

Шоу, мать твою!..

Август. Понедельник.

Пятое число.

Вторник не наступит

Для того, кто сдох.

Остальным смеяться!

Прыгать и скакать!

В среду станет ясно,

Кто покинет нас.

Можно не стреляться,

Яда не глотать.

Жизнь — она прекрасна,

Жизнь не любит нас.

Боль исчезла. Пусто.

Видимо, не зря

Дождь испачкал стену:

«Смерть для всех одна».

ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЁ СОБЫТИЕ

Илья, соседский мальчишка семи лет, чуть ниже стихотворения дописал: «Иди на хуй, Рома…». Зачем он это сделал, известно одному Илье.

***

Вот и всё…

Как мало — и как много произошло! Предпоследнее событие и двести пятьдесят пятое событие привели меня к мысли, что ложка мёда в бочке дёгтя — тоже не особенно здорово. Вообще, чаще влияют на тебя, не ты влияешь. Смотришь и запоминаешь. Негодуешь.

А жизнь продолжается, песок осыпается…

Чёрная смерть

Почему я пью? Этот вопрос у меня всегда возникает, когда я просыпаюсь с бодуна. Ответить на него я, естественно, не могу. Понятно почему. Ибо каждый день у меня начинается плохо.

Короче говоря, сидим мы с Борисом Ивановичем, соседом, на скамейке, напротив нашего пятиэтажного дома, где проживаем уже более двадцати лет. Он проживает с семьёй. Я проживаю один. Мы все проживаем здесь, не живём — обстоятельства такие: то свет отключат, то воды сутками нет, ни горячей, ни холодной, то канализация прорвёт, воняет на весь дом… Неосуществимые мечты, безработные мысли, кризисные планы, трясущиеся руки — это у меня. У Бориса Ивановича того хуже: неизвестно от кого беременная семнадцатилетняя дочь, остановившийся завод, жена — сука и стерва, как обычно бывает в таких обстоятельствах, тёща в больнице с инфарктом. О тёще Борис Иванович говорит прямо по Чехову: она дивный, чудный, святой человек, а такие на небе нужнее, чем на земле. Я, бывало, одёргиваю его, мол, так нельзя, а он мне в ответ: моя жизнь, мои выстраданные слова, не нравятся эти слова — не лезь в мою жизнь! Да я и не лезу, он сам, блин, всё рассказывает.

Так вот, сидим мы, значит, курим, а Борис Иванович прямо читает мои мысли, говорит:

— Эх, водочки бы сейчас испить!

— Холодной, — уточняю я.

И только мы заговорили об этом, как баба Варя с третьего подъезда подходит к нам с просьбой:

— Клавдия померла. Помочь надо.

— Благое дело, — говорю ей. — Поможем. И помянем. Обязательно.

Баба Варя почему-то плюёт себе под ноги:

— Тьфу, на тебя, Андрей! Остепенись. Звать-то больше некого, одни старики в доме. А ты нажрёшься раньше времени!

— Баб Варя, — говорю, — а чего тогда зовёшь меня, коль возмущаешься? Делать тебе нечего?

— Того — и нечего. Нет никого больше.

Родственников у Клавдии не было. Жила она одна. Как в заточении. За десять лет ни разу не вышла на улицу, даже на балконе не появлялась. Странная старушка.

Доглядывала за Клавдией тётка Ирка, также стоящая одной ногой в могиле. Десять лет, кабы не дольше, изо дня в день к Клавдии приходила. Я думал, тётка Ирка раньше на тот свет отправится. Ошибся. Ясно, что вся возня из-за квартиры, она у Клавдии однокомнатная была, и теперь переходила другому хозяину. Тётка Ирка говорила, что для сына старается, он уже седьмой год по съёмным квартирам шарахается с женой. Заработать сейчас свой угол невозможно, но я как мать должна помочь, раз силы ещё есть.

И вот, значится, мы с Борисом Ивановичем спускаем тело с пятого этажа в беседку во дворе, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу. Всё как полагается, путём делаем. Позже тётка Ирка водки, закусить передала. На следующий день похороны (решили быстрей закончить с траурной церемонией новоявленные родственники и соседи), могила засыпана, после поминки, нас благодарят, дают водки ещё (много её осталось на столах), и мы с Борисом Ивановичем два дня в коматозе, так сказать…

Снова сидим на скамейке. Молчим. А что говорить? За эти несколько дней друг другу всё высказали. Переругались. Чуть было не подрались. Но хватило ума закончить спор мирным путём: друг другу плюнули в морды и — промахнулись. У каждого из нас была своя правда. А когда две правды одна ложь получается. Да и не помнил никто из нас, о чём спорили-то.

Вижу, баба Варя направляется в нашу сторону.

— Горе-то какое! — восклицает она. — Дед Матвей помер. Что за напасть у нас в доме, а?

— Помощь, наверное, нужна? — спрашиваю я. Как вовремя смерть наступила, думаю. Дед Матвей знал, когда умереть. Хороший дед был! И смерть подгадал точь-в-точь, когда Борис Иванович и я могли сами в мир иной уйти.

— Да, Андрюша, — сказала баба Варя. — Не откажи.

— Дела как сажа бела, — промолвил Борис Иванович.

И всё повторяется вновь. Деда Матвея спускаем — только уже с четвёртого этажа — в беседку, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу… Поминки, забытьё, похмелье, бодун, скамейка: Борис Иванович и я на своих местах. Пыхтим сигаретами.

— Странно как-то, — говорю. — Две смерти за неделю. Кто следующий будет?

— Наверно, кто-то с третьего этажа, — говорит Борис Иванович. — Это уже закономерность, система.

Баба Варя знала, где нас искать. Она шла уверенным шагом, и я догадывался, что у неё плохие новости. А для нас — повод похмелиться.

— Денис, восемнадцатилетний парнишка, с третьего этажа разбился сегодня ночью на машине.

Борис Иванович толкнул меня в плечо:

— Я же говорил.

Невольным взглядом я посмотрел на дом. Окна умерших людей выходили во двор. Клавдия — пятый этаж, дед Матвей — четвёртый этаж, третий — Денис, второй этаж — там Константин Ильич, раковый больной, однозначный исход, первый этаж… у меня перехватило дыхание — я!

Баба Варя рассказывала, как разбился Денис. С её слов он на скорости сто километров в час врезался, пьяный, в дерево и вылетел из машины через лобовое стекло, но вылетел не весь: нижняя часть тела осталась в искорёженной до неузнаваемости машине. Баба Варя страшные вещи рассказывала. Я слушал краем уха, а сам думал о своей судьбе: если так будет продолжаться, то и мне придёт конец. Совсем скоро.

Похороны были грандиозные! Человек двести точно присутствовало. Наша помощь с Борисом Ивановичем не понадобилась. Там всё уплачено было другим людям. И всё равно мы надрались!

После, чувствуя близкий конец, я расплакался другу в плечо:

— Умру я скоро, Борис Иванович, как собака сдохну!

— Похороним, Андрейка, тебя похороним… не беспокойся! Честь по чести, всё сделаем по-людски.

Умел Борис Иванович успокоить, не спорю. Он пожелал мне быстрой смерти, и как только Константин Ильич отдаст Богу душу — я обязан блюсти некий ритуал, то есть не пить.

От этих слов мне сделалось совсем худо!

— Как не пить?! Да я точно тогда откину ласты! Привычка, как могила, свята! Ты чего, козёл старый, меня на тот свет раньше времени отправляешь, совсем нюх потерял, а! — И я его ударил. Дело происходило поздно вечером. Поэтому я промахнулся, попал кулаком в стену. Кость руки затрещала.

— Так тебе и надо, — заявил Борис Иванович и пошёл домой.

Злой рок навис надо мной. Ожидание.

Руку загипсовали. Я возвратился из больницы — новость не была для меня неожиданностью: Константин Ильич.

Баба Варя смотрела на мою руку и говорила, жаль, что я ничем не смогу помочь, вся надежда на Бориса Ивановича.

— Нет, — отрезал он, — хватит!

— Что так? — баба Варя стояла растерянной.

— Следующий Андрей, если разобраться.

Ничего не понимая, баба Варя махнула руками, сказала:

— Да он ещё молодой, куда ему! Сорок лет — не срок.

— Вот именно, Борис Иванович, не отказывайся, помоги. А со смертью я сам как-нибудь разберусь.

И дни полетели опадающими с деревьев листьями. Осень. Два месяца я ждал смерти, мой черёд давно уже настал. Желание взглянуть смерти в лицо пьяными глазами, чтобы не испугаться, дыхнуть перегаром — где ты, сука? — усиливалось… Боишься меня? Я тебя — нет!

Так я себя успокаивал, а сам дрожал, держа гранёный стакан, до самых краёв налитый, всегда наготове, если что…

…и появилась она, в чёрном балахоне, с косою, похожая чем-то на бабу Варю, и сказала:

— Здесь от тебя пользы нет, и там не будет. Жизненная суть твоя правдива, а весь реал жизни — лживый. — Хуйню сказала, это понятно, но зато достала бутылку водки «Чёрная смерть», поставила на стол и ушла. Больше я её не видел. Водка была кстати, моя закончилась.

Утром пришёл Борис Иванович.

— Ты ещё жив? — он каждое утро меня навещал.

— Не заметно, что ли? На хотенье есть терпенье.

— Тёща умерла, — грустно произнёс он. — И дочь родила. Всё в один день. Радоваться мне или плакать?

Я сам бы не знал, как поступить. Поэтому предложил:

— Давай лучше выпьем, смотри, что у меня есть… — и пригласил зайти ко мне в гости.

2009 год

Дозы

В гости к Магеру я захожу не часто. По необходимости. Случайно, если так выразиться.

А коль захожу, то только для того, чтобы убить время. Такое убийство, конечно, ничего не решает. Но само решение заслуживает уважения. Иногда хочется расслабиться.

Чтобы попасть к нему домой следует позвонить на сотовый телефон. Магер может шляться где угодно. И часто висеть на телефоне, общаться с какой-нибудь очередной кисой.

В этот раз повезло. Я дозваниваюсь почти сразу.

— Что делаешь?

— Привет, Седой!

— Здоров! Не занят?

— Дома.

— Я зайду?

— Приходи.

— Что взять?

— Что-нибудь. Я с подругой.

— С Викой?

— Нет, её ты не знаешь.

Отключаю трубку. Безделье — для себя. Всё остальное — для баб. Правильно, верно.

Приходит ММС. На фото Магер с кисой. Ага, меня веселят смешными рожами, делая селфи.

В супермаркете покупаю дозу смерти. И беру четыре дозы жизни. На троих достаточно. Умирать никто не собирается.

В кассу очередь. Я думаю, почему смерть стоит дешевле, чем жизнь? Должно быть наоборот…

— Эгей, — говорит кассирша. Она останавливает ход моих мыслей.

Я расплачиваюсь.

Денег в кармане не густо. Выхожу из супермаркета. Где взять? Заработать? Выиграть? Попросить у бога? Нет, лучше украсть, а после попросить прощения у Всевышнего… Верно, простит.

Так и поступаю.

Возвращаюсь в супермаркет. Краду. Дозу жизни, две дозы смерти. Прячу под плащом. Вроде не видно.

На выходе никто на меня не обращает внимания.

По пути стоит церквушка. Иду во двор. Тихо здесь. Наверное, если записать тишину и врубить на полную громкость — можно свихнуться умом! Не от децибелов, а от тихо сказанных скабрезных слов. В свой адрес. А после оглохнуть.

Захожу в церковь. Крещусь, кланяюсь, ухожу.

О боге нельзя судить по людям, которые в него верят. Все мы разные. А он — один. И его явно не хватает. Когда-нибудь ему найдут рациональное, научное объяснение, и верить мы в него не будем, а станем понимать. Пока что физики сумели доказать лишь, что частица бога есть. Остаётся определиться, чей бог к этой частице относится. Как только философы, или кто-то другой, это сделают — безусловно, разразится третья мировая война.

Мир… Ломается даже то, что не работает.

Но я верю. Мой мелкий грех несравним с масштабами глобальной войны.

В парке кто-то принимает дозу смерти. Без дозы жизни. Запивает водой. Появляются блюстители правопорядка.

Разговор длится не долго. Оправдаться не получается.

Менты забирают всех троих, увозят в участок.

Жить в постоянном стрессе и не принимать дозу — быть больным человеком. Люди в погонах не внушают доверия. Я сочувствую алкоголикам, их оштрафуют. Никто этот штраф никогда не заплатит. Вскоре каждый из них отсидит по пятнадцать суток. А потом они снова соберутся вместе…

Выхожу из парка.

Взять такси?

Решаю идти пешком. Засиделся дома, лучше пройдусь.

На пешеходном переходе какой-то автомобиль сбивает человека. Его отбрасывает к обочине. Он мёртв, мне кажется. Автомобиль скрывается. Я запоминаю номер, звоню в участок.

На месте происшествия остаюсь ненадолго. Пострадавший жив. Слава богу! Кто-то успевает вызвать скорую помощь.

Иду дальше по центральной улице. Людей не много — куда все подевались? Странно. День-то выходной.

В пачке остаётся пять доз смерти.

Останавливаюсь возле урны, на которой написано «место для смерти».

Девушка стреляет дозу, оправдывается:

— Дома забыла.

В коляске ребёнок.

— Мальчик?

— Девочка.

— Как зовут?

— Аня.

— Мне нравится имя Анна, — говорю.

— Муж хотел так назвать. Я собиралась дать ей имя Элеонора. Но мужа не стало за несколько дней до рождения дочки. Его полоса неудач оборвалась. Назвала, как он просил.

Она замолкает. Внешне я остаюсь равнодушным, иду своей дорогой дальше.

Сворачиваю в переулок, чтобы сократить путь.

Возле помойных баков дерутся две собаки. Пять или шесть смотрят на них. Ждут, чем всё кончится.

Прохожу мимо, один кобель рычит на меня.

— Цыц!

Рык усиливается.

Ускоряю шаг.

Чёрный кот перебегает дорогу. Раздумываю, что делать?

Поворачиваю обратно.

Один из дравшихся псов ебёт маленькую сучку. Остальные наблюдают.

Решаю поторопиться. Остаток пути проехать на автобусе.

На остановке стоит человека четыре. Кто-то кому-то рассказывает:

— …никто не хочет говорить правду. Одни потому, что не знают этой правды. Другие — потому что боятся. Но самое ужасное в том, что некоторые знают — и молчат! Не потому, что боятся, а, просто, им всё равно. Безразлично. С этого они снимают дивиденды.

Сажусь в автобус. Пассажиров не много.

Выхожу через три остановки.

Звонит Магер:

— Ну, ты где?

— Возле твоего дома.

— Всё взял?

— Не волнуйся.

Меня встречает незнакомая киса. Она в коротком халатике. На лице усталость. Я отдаю ей купленные и украденные дозы.

Прохожу в комнату.

Показывает телевизор. Передают новости. Говорит президент:

«Сегодня, в условиях непростой международной и экономической обстановки, эффективная, ориентированная на практические результаты работа Министерства иностранных дел, генконсульств и других министерств России приобретает особое значение…»

— Заходи, присаживайся, — приглашает Магер. Он лежит на диване, смотрит телевизор.

Я сажусь в кресло.

Киса пододвигает столик на колёсиках ближе ко мне. Чтобы было удобней.

— Как дела?

— Лучше не спрашивай.

Я замолкаю, смотрю в экран телевизора.

«Центробанк России заложил в базовый сценарий цену на нефть 50 долларов. По прогнозам ЦРБ РФ нынешнее положение должно стабилизироваться, хотя можно предположить максимальную степень риска на уровне 50 долларов, а критическую — на уровне 40 долларов».

— Что скажешь, глядя на весь этот дурдом?

— Корни настоящего уходят глубоко в жопу прошлого, — отвечаю.

Магер молчит. Молчание знак согласия.

Киса накрывает на стол. Ложится рядом с Магером. Она немногословна, и это мне нравится. Красивая! Оказывается, женщины ртом могут не только минет делать, но и молчать.

Я разливаю дозы смерти.

— За что пьём? — спрашивает Магер.

Я встаю с кресла.

— Девушки прелестны! — говорю, а сам смотрю на кису. — Не замечать этого — быть влюблённым болваном.

— Поехали! — смеётся Магер.

У кисы на лице не отображается ни одной эмоции. Похуй!

Астрологи… Звёзды… С ними не поспоришь… Эпизод постановочный. Роли распределены.

— Поехали, — повторяю. И накатываю дозу.

***

Просыпаюсь в кресле. Еле живой.

Утро. Светает. Понимаю, спал как убитый. Умер вчера за столом.

Смотрю на диван. Магер и киса спят в обнимку. Дышат оба.

Жизнь пока преобладает над смертью.

Я одеваюсь, иду домой.

Оставшуюся дозу смерти прихватываю с собой из холодильника.

9 февраля 2015 год

Огни притона

1

— Эдик!

Тишина.

Она оставила кастрюли на кухонном столе, вошла в комнату, повторила:

— Эдик, не слышишь, что ли? Мне тебя, Эдик, нужно вот на что: что мы ужинать с тобой будем? — Жанна, тридцатипятилетняя женщина, сохранившая фигуру двадцатилетней девушки, потому что бог не дал детей (а может быть, не в боге дело было), но уже уставшая от жизни — лицо и шея выдавали возраст, — обратилась к мужу. — Давай, иди за хлебом, не ленись, я картошки пожарю. — И достала из валявшейся на журнальном столике дамской сумочки кошелёк, выудила последнюю крупную купюру, мелочи не хватало на хлеб. — Сдачи, чтоб вернул, — уточнила она. — А то не дотянем — когда аванс дадут?

— Дней через десять, — Эдик потянулся в кресле, выключил телевизор, показывали новости, сладко зевнул (так зевают все, даже те, кто ложится спать, зная, что завтра утром его расстреляют) и добавил: — Кому на Руси жить хорошо — те уже в Лондоне, остальные пока в Кремле, — этими словами он хотел показать невидимому слушателю, не супруге — к подобным вещам она относилась безразлично, что есть другой мир, невидимый, но более важный, он — добро неоспоримое, и в нём существуют, не живут, его жена, друзья и знакомые.

Пространственные речи своего мужа Жанна часто не понимала — зачем усложнять себе жизнь, если и так не всё просто. Суббота всегда была для неё самым утомительным днём. Эдик обычно бездельничал, уткнувшись в экран телевизора, а ей приходилось стирать, делать уборку, готовить. Среди всех этих дел она стремилась найти часок-другой, чтобы передохнуть, потому что вечером мужу захочется её оседлать. Именно оседлать! Действительно, уставшая и не отдохнувшая, Жанна часто чувствовала себя в постели ездовой лошадью — какое там удовольствие от секса, или любви. И то, и другое понятие уже через год после замужества слились для неё воедино. В супружеской постели, а это алтарь супружества, кто-то один должен приносить себя в жертву, но жертвой всегда становилась Жанна. Так ей казалось.

— Ворона ты разнокрылая — вот кто ты, Эдя. Попроси у начальника, чтобы раньше выдал, не дотянем, сам знаешь.

— Да как же я попрошу — всё равно откажут! Унижаться, что ли?!! Хрен! — сказал Эдик и показал дулю жене, вообразив её, видимо, своим непосредственным начальником.

— Ты мне дули не крути, я не резиновая, чтобы тянуться, вытягивать семейный бюджет — мне обещают зарплату ещё позже, страшно представить. И, пожалуйста, без фокусов, без пива твоего. Всю сдачу вернёшь в кошелёк. Понял?

— Ой, не веришь ты мужу, не доверяешь, сколько уже — четырнадцать лет! Вот сама и иди.

— А ты картошки пожаришь, да? За всё это время никакой помощи от тебя. Как и зарплаты. Дура, что живу с тобой! На меня до сих пор мужики заглядываются, — Жанна подошла к зеркалу, приподняла халат, чтобы самой оценить красоту своих ног. — Не ценишь ты жену свою, надоела я тебе, опостылела, наверное.

Эдик глубоко вздохнул, поднялся со своего насиженного места, подошёл к супруге, обнял за талию, небрежно поцеловал в щёку (у Жанны создавалось такое впечатление, когда он так её обнимал, что Эдик хочет сообщить ей своими грубыми средствами немого животного что-то серьёзное), сказал:

— Сила часто в том и заключается, дорогая, что надо поддаться. Иду я, иду. Не ругайся, ага? — слово «дорогая» Эдик нарочито выделил. Дал понять, мол, с годами ничего не меняется, ценности остаются прежними. Ему не легче.

Он вышел из дому. Пляжные тапочки, засаленные шорты, порванная футболка — домашний вариант: магазин находился в двух шагах. Сел на лавочку возле подъезда, закурил. На улице царил непереносимый зной, хотя было почти восемь вечера; солнце шло на закат, жаром дышал асфальт, как больной с высокой температурой — субботний вечер плавно перетекал в воскресную ночь. Эдик старался вид иметь весёлый и довольный, но показывать его было некому. Кажется, я ей не нравлюсь, подумал он, а впрочем, господь её ведает! И загрустил.

2

Ребёнок, появившись на свет, сразу начинает сосать материнскую грудь. Как только она его отнимает от груди, ему предоставляется соска. Но если у ребёнка отнять соску — он начинает сосать палец. Вредная привычка, от которой малыша сложно отучить. Родители Сашки — отец и мать давно уже покоились на кладбище — в своё время мазали палец сыну горчицей, но ему, видимо, горький вкус нравился, и он так и не избавился от вредной привычки. Убедившись не в эффективности этого способа, отец однажды намазал ему указательный палец водкой — подействовало. Сашке исполнилось тогда уже пять лет.

Зато в семь он попробовал пиво, в восемь мог выпить стакан яблочного вина, а в девять лет пробовал водку. Выпивал чекушку.

К двенадцати годам Сашка стал алкоголиком. Во дворе дома соседи знали, что он пьёт, говорили родителям. Но отец и мать сами не выходили из похмелья. Отец бил Сашку, если ему сообщали об алкоголизме сына. Мать тоже била Сашку. А Сашка гонял во дворе ровесников, стрелял деньги на бухло, и все думали, что он долго не протянет.

Так оно и вышло. Забрали однажды Сашку менты. Ограбил он с дружками парикмахерскую, потащили оттуда шампуни дорогие, фены. А попался на сбыте он один, не повезло. И вот, стало быть: либо тюрьма, либо армия. Участковый дал выбор, сжалился, видимо, над ним, понимал, что тюрьма Сашку не исправит — наоборот, искалечит; он жил вместе с Сашкой в одном доме. И Сашка выбрал армию.

Попал в Абхазию, воевал. А когда вернулся — стал другим человеком. Поступил в университет, на юридический факультет. После работал на заводе юристом. Удачно женился.

И мог бы подняться по служебной лестнице выше, получить квартиру от завода (была ещё такая возможность), но… изменила жена.

Месяц Сашка пил горькую. Когда напивался в хлам, превращался в ребёнка и сосал указательный палец. С работы его уволили. А тут ещё отец с матерью один за другим ушли на кладбище. И Сашка стал тем, кем стал. Проживал в квартире родителей. Варил самогон на продажу. Пил сам. Тем и жил.

Было почти восемь вечера. За весь день ни одного клиента за самогоном. Сашка винил во всём жару. В такие дни пьют пиво даже самые отъявленные алкаши, думал он.

А в доме — шаром покати, холодильник пустой. Но зато на окне настаивается трёхлитровая банка самогона на перегородках грецкого ореха и на апельсиновой кожуре. Такой самогон Сашка не гнал на продажу, изготавливал для себя. И хоть был он алкоголик конченный — предпочитал себе делать не простое пойло, а золотое (приготавливаемая им жидкость имела действительно золотистый цвет), очищенное, не воняющее сивухой.

Он достал лейку, нашёл грязную стеклянную бутылку, помыл её под краном, осторожно налил самогон из банки, закупорил пластиковой пробкой, завернул в газету и вышел из квартиры.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 107
печатная A5
от 335 301