электронная
400
печатная A5
456
16+
Бой с тенью

Бесплатный фрагмент - Бой с тенью

Shadow Box

Объем:
116 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4496-5378-9
электронная
от 400
печатная A5
от 456

Shadow Box / Бой с тенью
Zak Mucha / Зак муча

2019

The poem, «All the Sky in.025 mg» was previously published in Full of Crow. The poems, «B-1 Visa Application,» «Oh, Lucky Me (for Ricky Jay),» «The Sacred Geometry of Trauma (for Father’s Day),» «St. Al’s Italian Beef,» and «Fragile Men of Noir,» were previously published in Tuck Magazine. «As Above, So Below,» was previously published in Loving Deliberately, (ed. Steven Bannow).

Cover art by Tony Fitzpatrick, The Viper Tree, 2013.

Перевод: Святослав Альбирео
Редакция, верстка, дизайн: Альбирео МКГ

Стихотворение Все небо в 25 тысячных миллиграмма было ранее опубликовано в Полон ворон. Стихи Заявление на получение визы B-1; О, везет (Рики Джею); Сакральная геометрия травмы (на день отца); Итальянская говядина святого Эла и Хрупкие люди нуара ранее были опубликованы в журнале Tuck. Как наверху, так и внизу ранее было опубликовано в Любить сознательно (ред. Стивен Банноу).

Рисунок обложки: «Гадючье древо», Тони Фитцпатрик, 2013

Слово переводчика

Я познакомился с Заком, прочитав его эссе, когда переводил книгу Эндрю Ваксса «Пересадка сердца». У нас с ним одно образование — психологическое, а я невысокого, обычно, мнения о коллегах. Но эссе было профессиональным, грамотным и, главное, полезным в прикладном плане. И очень интеллектуальным. Знаете, есть такие люди интеллектуального изящества. Это Зак Муча. Дальше Зак подарил мне свою книгу — «Эмоциональное насилие: руководство по самоообороне», удивительно полезная и красивая книга. На момент написания этого вступительного слова к сборнику лирики, книга находится в процессе перевода, но я надеюсь, что этот сборник будут держать в руках читатели того времени, когда смогут найти и полный изданный перевод Руководства.

У нас с Заком была, такая, безусловная приязнь малознакомых людей. Друзья Эндрю. Зак работает на той же ниве, что и Эндрю, я — перевожу труды Эндрю на русский. И вот, Зак выложил свое стихотворение в Интернет — «О, везет», посвященное иллюзионисту старой школы Рики Джею. У меня выдалось свободное время и я перевел его на русский. Заку это понравилось, он спросил, не возьмусь ли я за сборник его поэтической лирики. Как видите, раз вы это читаете, я взялся.

Я не буду говорить про сложность перевода лирики, про это нытье просто скучно читать! Скажу про сам сборник. Работа Зака заключается в помощи травмированным людям. Вместе с Эндрю (да и я с ними не стану спорить), они пытаются донести до социума идею, что хоть и не каждый травмированный ребенок вырастает преступником, но каждый преступник — травмированный ребенок. Работа с этими травмами, у взрослых и детей, — профессия Зака.

Сборник — яркий срез американского социума. Здесь американские отсылки, американская история, американские эмоциональные заряды. Но в нашем обществе причины травм те же — пусть другие имена, пусть не Майкл Джордан, а Децл, не церковные приюты, а детдома. Но суть одна. Может, прочитав, вы удивитесь, насколько в психологическом плане мы похожи, а не различны, как привыкли нас уверять с экранов телевизора и с мониторов компьютеров. Популярный современный стиль американской поэзии сейчас верлибр. Верлибр — свободный стих, не имеет размера, ритма, рифмы, и только выглядит, как стих. Это очень непривычно для русского восприятия. Поэтому, я перевел часть стихотворений белым стихом. Но потом, мы обсудили это с Заком, и он сказал, что хотел бы сохранить верлибр. Поэтому два стихотворения в сборнике (самые большие, я решил, так будет особенно показательно для понимания, тех, кто ранее не сталкивался с этим стилем) — Апофения и Составной скетч со многими очевидцами переведены чистым верлибром. Так же, решено в русском издании оставить оригиналы стихотворений. В этой работе мы попытались учесть все вкусы интеллектуального читателя — вы всегда сможете сравнить перевод с оригиналом, если хотите вникнуть в мысль автора глубже; вы сможете прочитать стихотворения в знакомом русском ритме, легко запомнив понравившиеся строки; и вы сможете прочитать стихотворения в современном стиле англоязычной (несмотря на то, что ver libre французское выражение, стиль особенно полюбился в англоговорящих странах) поэзии, но на родном языке. Наслаждайтесь. И пусть ваша жизнь станет понятнее и лучше.

Альбирео Святослав, @AlbireoMKG

*

Ah, gentlemen, if I had been able to read and write, I would have destroyed the whole world.

— bandit Michele Caruso upon his capture in 1863.

*

Ах, господа, если бы я умел читать и писать, я бы уничтожил весь мир.

— Преступник Микеле Карузо при аресте в 1863 году.

The Pill

Floating to the ceiling where every

sound imaginable — barge whistles, toy

dogs, grinding metal, church choirs, adult whispers —

swirling down to a cathode tube last pulse,

the seed of abrupt silence that spits out

a metal capsule seamless as a drop

of mercury and hollow as

a promise surgically

placed deep in in my ear.

Таблетка

Взмыть к потолку,

Где рисуются звуки —

Пение хора, корабельный гудок,

Собаки, шлифовка металла и тихий,

Людей шепоток.

Импульс последний в катодную трубку —

И внезапную тишь впрыснет капсула в суть.

Пустота, обещанием, слух поцелует,

Гладкой каплей бесшовной вольется, как ртуть.

B-1 Visa Application

The 110 lb. sigh of a Romanian girl

signifying the burden of knowing

enough language. She digs at her deep dish

pizza at a lakeshore picnic table

where a coked-up day trader dive bombs the

Bud Light Sunday sailors from his water-

propelled jet pack, dreaming of hedge funds, bit

coins, start-ups, and products that do not exist.

*

She wants to dig her hands into the grass,

twisting into the roots of the oaks and

birches dotting the strips of grass between

sidewalk and curb, countering the tremors

absorbed epigenetically when

the ground opened up beneath her mother

*

who knew of the irradiated rooms

the police used, allowing cancer cells

to bloom between arrest and release, no

questioning needed to nurse convictions.

The other women told how the McDonald’s

was, for six months, a three-hour wait with

couples dressed in funeral and prom best,

a respite from the generational curses.

*

Nannying the American family

this mom shows her iPhone video of

baby cooing and laughing at two months,

behind the camera, Mom asks, «Who do

you like better, Mommy or daddy?»

she sees the caul return and the adults

can be heard laughing

at the baby’s dilemma.

Заявление на визу B-1

Вздох румынской девчонки — пятьдесят килограммов,

Она знает язык чересчур хорошо.

Но ест пиццу спокойно — тут пикник, все дела,

И бог дня — милый трейдер — ведет разговор.

Он сосет свое светлое «Bud»

И мечтает —

О биткоинах, фондах,

И прочем ничто

А ей хочется гладить траву и вплетаться

В корни сильных дубов и нежнейших берез.

Помогая траве сквозь асфальт подниматься,

Растворяясь в пульсации генетических грез.

*

Кто бы знал о большой радиации комнат,

Где полиция холит настойчивый рак,

Он смертельный свой цвет каждый раз набирает,

Меж арестом и волей —

Ни за что, просто так.

*

Вот еще, эти женщины бы рассказали,

Про Макдональдс, в котором шесть месяцев ждали,

Каждый раз — три часа. Все по парам, и в лучшем —

В похоронных костюмах, выпускных белых платьях,

И старались не слышать своих предков проклятья.

*

Ожидая няню для американской семьи,

Мама покажет видос на «айфоне»

Как младенец в два месяца мямлит «ца-ца»,

А за камерой мама его вопрошает:

«Ты кого больше любишь — маму или отца?»

Она смотрит в анкету, и слышится смех —

Над дилеммой ребенка.

Вот такие проблемы сейчас бы у всех.

*

All art is a sort of hidden biography. The problem of the painter is to tell what he knows and feels in such a form that he still, as if were, keeps his secrets.

— Lewis Mumford.

The trick is not minding that it hurts…

— Peter O’Toole in Lawrence of Arabia

*

Любое искусство это вид тайной биографии. Задача художника рассказать то, что он знает и чувствует в такой форме, как будто он ничего не сказал, как если он продолжал хранить свои секреты.

Льюис Мамфорд

Крючок не думает о том, сколько боли он причиняет…

Питер О’Тул, Лоуренс Аравийский

Oh, Lucky Me
(for Ricky Jay)

10 years old he switched the Colgate

and Brylcreem, proud of the simple

subterfuge between cabinet and sink,

seeing the first signals of something

(that knowledge existed between gestures)

uncertain and disappointed to be

the son of obedient routine.

To learn how to see what others couldn’t

he sought out Catskills magicians with names

once chopped, rounded, and Americanized

by Ellis Island lines, names refracted

again balancing the urge to stand

apart and remain within the crowd.

To see how hands could move he sought out

Vegas sharps who performed in silence

with names meant to be forgotten.

He created seances of mirrors

to slow time between bright spotlight gestures,

watched his own hands from every angle

until they belonged to a stranger.

One morning he woke up ambidextrous.

He learned not to look at the ghosts of his

hands unless he wanted others to see.

He disappeared himself, looking for a

way to master that invisible gap

between people where each space signified

possible truth between words. He wanted

to find the gap where nothing happens and

nothing is said. He wouldn’t talk about

his parents, but his sister was okay.

I saw him first at a card table

in a Mamet movie, lugubrious

and hooded when calling the last hand in

the United States of Kiss-My-Ass.

He said the lines right, dead bored and angry:

«What is this «marker’? Where are you from?»

Not stomping along with the beat, drumming

a bit ahead: «Who is this broad?»

or dragging behind: «Club flush. You owe me

six thousand dollars. Thank you very much.

Next case.»

Dismayed to see him giggling with talk show

hosts, I expected a stone-faced disruption of

the showbiz mutual non-aggression pact.

I wanted the Jungian shadow of

every magician, a criminal

carrying the fantasied grace and the

palpable rage of a child ignored

and a fake name so obvious it was

more real than birth.

He built his library and a thug took it —

dismissive of the cup-and-ball trick

depicted in hieroglyphics and the

history of the world infused with fools

or tricksters since the first owl-faced God

scratched on rock — a foreclosed car lot cleared

without a drop of sweat, just the brute force

of a world where math is not memory,

but the gravity of capitalism

where there is no illusion and no grace.

He held a bemused tolerance for the

year he was born and the years in which he

stood. The name discarded, a point of pride —

like being born in a car wreck.

Against that sadness, being outside time

was another trick to save himself.

A sold-out run at the Old Vic, the true

sharps never came backstage, but sat with their

new wives just off the center aisles.

He breezed through the differences between a

Vegas shuffle, a gin rummy shuffle,

and a child’s two-palmed scramble to always

find, as he said: «Oh, lucky me,»

the ace of spades yet again.

He quoted Seneca, Villon, and Shaw

between dead cuts, bottom and second deals:

«Every profession is a conspiracy against the laity.»

Audience members at each elbow he

made the queens and aces appear at will.

He simply knew where they were at all times.

A woman from the BBC told once

of his truculent participation

in documenting his own life,

(he refused to perform for her cameras)

making her job more difficult than it need be.

Lunch in LA, he chose the restaurant,

pissed her off all day, and then, as the

waiter took the laminated menus away

from the glaring sun of the corner booth,

made a block of ice appear between them.

She didn’t know why she burst into tears.

She asked: «Why did you do this to me?»

He shrugged: «I lie for a living.»

О, везет
(Рики Джею)

В десять лет заменил он Колгейт

На блеск для волос и был горд, как легко,

Между шкафом и мойкой, добавив сноровки,

Уловки творить, почти волшебство.

И тогда уже первый звоночек раздался,

(Эти знания долго ждали его)

Что для жизни в унынии нету причины

Что не должен быть сыном он тусклой рутины.

Он учился, как видеть, что скрыто от глаз

Разыскав лучших магов Катскилла.

В Эллис Айленд осевших, дав Америке шанс,

Стать им домом, и добрым кормилом.

Он учился движениям, магии рук,

У талантливых магов из Вегаса

Тех, чье имя не вспомнишь вот так, просто, вдруг,

Но кто знает секреты волшебных наук

Создавая миры из обычных зеркал,

Замедлял он нещадное время

И на руки свои смотрел он пока

Те не стали, как чуждое бремя.

И однажды поняв вдруг, что он амбидекстер

Научился скрывать глубоко

Духов рук своих, тех, что другие

Не могли бы увидеть без слова его.

Он почти сам исчез, пока способ искал,

Как уменьшить разрыв меж собой и людьми,

Лишь из пропасти этой прыгнуть могла

Правда — разрушив мир его навсегда.

Он вселенную жаждал, где нет ничего

Ни слова, ни дела, вообще, никого.

Позабыл он совсем о родителях, близких,

Нет, сестру, вот, терпел, но лишь только в записках.

Я впервые увидел его за столом

В фильме Мамета, гения грустного

Он на вызов героя ответил с лицом

Последнего совести узника.

Он сказал свою реплику — скучно и зло:

«Что то значит?» и пошлое «Кто ты?»

Он, спокойно, не слушая музыки ритм

И тихо так, выбросив карты:

«Клаб флеш. Ты мне доложен шесть штук», — говорит.

«Спасибо. Следующий.» Умник рядом стоит.

Я с волнением ждал, что хозяева шоу,

С ним столкнутся в ребяческой битве,

Разрывая контракты, и совесть предав,

Создадут из него закаленнейший сплав.

У всех магов есть Юнгианская тень,

Это жулики с благостью сказок,

С детской яростью, именем —

Столько чужим,

Что им в душу дало метастазы.

Он построил хранилище знаний, но воры

Захватили его, все разрушив

Там про фокус, где мяч и стакан — иероглифы,

Там историю мира можно было послушать.

Со времен соволицего бога на скалах,

Про волшебников разных мастей он писал.

И все это

Тупой грубой силе досталось

Без соленого пота, без муки в труде,

В мире, где математика — глупость,

Где фантазии доброй не рады нигде,

Поклоняются капитализму.

И на жизнь смотрят сквозь эту призму.

Он был ошеломлен, как изменилось все.

Насколько честь имени ни к чему.

Сейчас один только повод для гордости —

Выжить в аварии — ни почему.

Против этой сосущей тоски

Был один трюк, чтоб себя спасти.

В Олд Вик крутые господа

Никогда не идут за кулисы,

С юными женами сидят и глядят,

Жадные, хитрые лисы.

Вегасский трюк, цыганский фокус,

Детский наивный возглас — «везет».

Еще и еще, то прямо, то сбоку,

То так же, то наоборот.

Он цитировал Виллона, Шоу, Сенеку,

Между трюками высшего мастерства —

«Профессии — заговор».

На каждом локте он

Находил, королев, королей и туза.

Просто знал, где они были всегда.

Одна, с Би-би-си, рассказала однажды

О грубом вранье его о жизни своей,

Перед камерой он предстать отказался

Сделав ее работу сложней

Обед в Лос-Анджелесе, в ресторане,

Она злилась весь день на него, а потом,

Когда ламинированый пластик

Унес воспитанный гарсон,

Забрал, как солнца кусочек,

Оставив меж них глыбу льда.

Она почему-то вдруг разрыдалась.

Спросила его: «Ну за что так со мной?»

Ответил он, пожимая плечами: «Ложь — это заработок мой»

A Natural

The man knew the federal government

killed Michael Jordan’s father as he napped

on the side of the road, explained it all

in front of the Swisher Sweets, scratch-offs, and

Chore Boy behind the counter. Men in charge

needed to keep the price of the first Babe

Ruth baseball card at the very top of

the pricing guide. For history and white

pride like Jack London defending the race

against Jack Johnson’s challenge to the myth.

Three, four or even five more — possible —

titles would have made MJ the best ever.

no questions asked. Babe, his talents were of

a freakish nature, not training-hardened

fanaticism and isolation.

The death instructions typed by minimum-

wage wet work ops codexing Craigslist

ads — the communication lines running

again just like JFK and Cuba,

Sam Giancana frying peppers and

eggs in his basement. These same people got

Liston to throw the second fight, the one

he explained to his wife, saying, «Things happen…»

*

Those off-season mornings on the golf course

were not for bragging rights. They knew he would

haul the shadow, like boys do, terror and

driven pride intertwined. Even as the

best walk-on in the world he looked like an

awkward teenager, disproportionate

to his bat, to his teammates, too lanky for

the uniform and for the park itself.

Every camera caught the haunting

whereas Ruth’s ghost was the lack of.

Every step, his shadow slipped from his heel.

*

During Pee-Wee League night games outfielders

danced their shadows, testing for consistency

and reliability, fallow and

oblivious of the meditation

men say they find in the sport. A boy flinches

at the pep talk pat-on-the-back after

two strike outs, a walk, a dropped grounder and

shrugs it away though the flinch and the shrug

stay embedded in the muscle long after

the best players become mulleted glue-

sniffers by high school, throwing empty beer

bottles at cop cars and lunch room windows.

In Boston, Cleveland, and New York

fans dropped from the bleachers to attack him

with dad hanging from the skull’s chain-link fence

and screaming like an ape, Jimmy Piersall

dissociated whole seasons of his

career to wake up late August, howling

at a hotel room that looked

just like every other.

Естественность

Мужик этот знал — федеральные бонзы

Замочили отца Майкла Джордана — тот прикорнул

У обочины.

Он все рассказал Свишер Свитс, лотерейкам и даже

Скребульке у кассы.

Все главнюки хотели держать высокую цену

На Бейба Рута —

Чемпиона бейсбольных карт.

Всё для истории гордости белой расы,

Так и Джек Лондон ее защищал,

От Джека Джонсона разоблачений.

Три, четыре, может и пять

Регалий

И Майк был бы лучшим, без всяких сомнений.

Вопросов нет. Бэйб талантлив, как сука

И не знает никто почему,

Он не убивался на тренировках,

Не фанател и часами не приходилось

Ему сидеть одному.

Распоряженья пост-смертные печатают недоплатки,

Мокрушные операторы, строчат в Крейглист рекламки —

Линии связи запущены грубо,

Как тогда с ДжФК и Кубой.

А Сэм Джанкана жарит перцы и

Яйца в своем подвале.

Это те же люди

Заставили Листона

Бой слить, про который он

Сказал жене: «Ну, бывает…»

*

Те внесезонные утра на поле для гольфа

Не для статуса.

Они же знали, что за ним ходит тень,

Как у мальчишек, в смешенье

Страха и гордости градуса.

Даже когда он стал лучшим, подобранным с улицы, в мире,

Он был похож на юнца, —

Угловат и совсем не подходит

Ни бите, ни другим игрокам, и тощий слегонца,

Для формы и для самой площадки.

Каждая камера ловит лишь то,

Чего не было у призрака Рута.

Шаг за шагом тень отставала от него, минута за минутой.

*

На молодежных играх те, что на дальней границе поля,

Тенями своими по земле танцевали

Надежно, логично, играя свои роли,

Те надежность и близость, которые слабые все,

По их словам, в спорте искали.

А парень все ежился от мотиваций и хлопаний по спине

После страйк-аутов, пробежки,

Пропущенного пущенного по земле,

Он плечами пожал, хотя эта дрожь

И внутри плеч конвульсии

Остались запаяны в мышцы долго после того

Как лучшие игроки превратились в токсикоманов в старших классах еще,

И развлекались, швыряя бутылки в машины полиции

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 400
печатная A5
от 456