электронная
120
печатная A5
605
18+
Блокноты Гоа

Бесплатный фрагмент - Блокноты Гоа

Объем:
442 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-7484-3
электронная
от 120
печатная A5
от 605

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Блокнот №1

Что делать с дымом?

Расколотый панцирь-шанс, до бара «Дублин» сто метров, амплитуда бросков поражает насупленного.

По надвигающейся стене бегает свет подлунных фар.

Я настигаю отставшего пейзажного Кюхтеля, он задержался, чтобы и я был с людьми.

На поющую смертью не сворачивай, твоя улица проложена по костям несостоявшихся женщин, синих чулков.

Перебегай и кури.

У ананасов характер. Терминал А, сухой остаток наваждения хлещет сапера, на восемьдесят процентов почившего.

Не хватает денег на лосьон, на хор Сретенского монастыря.

В рабочей верхней одежде я бы интриги не строил.

Человек, передвигающийся широко, через три полосы, дорожный шов. Помышления о пышности. У моего мотоцикла отвалилось колесо, я продал его гниющей заживо Ариадне, на скорости она утрачивает причину проклинать Бога.

Для беленькой девушки-зайца я принес настоящего опрокидывающего пойла.

Ишвара пранидхана. Посвящение воли и действий Абсолюту. Катающий меня на скрипящей повозке Каролин Абролим не желал меня обобрать.

Цикл повторим.

Реющим флагам я салют и демонстрацию зада.

Чем я уперся в пол?

Набрал оливок и пошел закусывать.

Проскальзывающую иронию постящаяся Ироида пресекала кулаком по столу.

Мне предложили такси. Осведомились насчет сигареты.

Я подумал о дыме, людей в халатах я не учитывал, дым растворяется.

Дым кормит.

О щедрости и нравственности читал у Нагарджуны, московские таксисты обнищали, закапавший бензин взывает о спичке.

На Даниловском рынке сгрызли сушку, испеченную отступающим богоискателем Кондратием. В медленном танце измучился любивший побыстрее свалиться Тристан.

Кондратий поставил задачу, рухнувшим на колени, взывал к уцелевшему на Голгофе господину Х, укажи мне выход из кирпичного могильника, перекрой помои, вырабатываемые твоими церквями, за извращенное ими учение вырви их гнилыми зубами и закинь в космическую бездну на бесперспективные в контексте зарождения жизни планеты, я собираю газетные вырезки о бреде богословском и политическом, размышляю на надгробных плитах митрополитов и депутатов, мой порыв вникнуть во взаимосвязь небес и помоек длится лет тридцать пять, придя к заключению о родственном сходстве, мне жаль, но угомонюсь.

Длинные листья знают.

Меня валит набок.

Снаряжается Гаэтано.

Какая потрясающая музыка.

Видимо, эти чувства должны быть последними,

над нами Марс или дракон.

На Сатурн я не вылетаю, к изучению информации о климате только приступил, на ступеньках нарисованные розы, когда закружатся, лепестки мне в лицо, а у меня еще после дублинских бабочек состояние неважное.

Усваивается сгибающая мораль.

Едва ли материальный бар «Дублин» выделяет любимцев образующимися у них в руках кружками.

Она меня не прервет.

Ироида на чистке лица ультразвуком.

Бар, ты готов поручиться, абсолютно восхитительный?

Без ощущения колоссального наслаждения я сидел. Кружка есть, но в ней ничего не плещется.

Выпрыгивая из лужи, обманываешься.

Шейки буду звать снеками. Договоренность с изобретателем обмахивающей книги Шейки Снеки Беллом.

Косточка — знак предков.

Толстые сигаретные стволы.

В обертке от сникерса осталась частичка энергии Вартусалама Шакиндана. Выдающаяся личность, составитель шеститомника «Милосердие», проповедник межгосударственного и межполового мира, за организацию сети бесплатных столовых от Будды ему похвала. За открытие борделей извращенной направленности порицание.

Питается скудно. Насыщается единственным сникерсом. В сексе меры не знает. На правах хозяина жадно трахает персонал и клиентов.

Накормленный бродячий мальчик.

Чуть ли не медаль.

Сундучок с утрамбованными предметами на память, бюстгалтерами и мужскими трусами.

Кокаин в пентхауз.

Оружие в Пешавар.

«Разыскивается живым или мертвым» в Индии не вывешивают, а не то бы в большинстве штатов висел.

Что-то черное напоминает пустой бассейн. Саксофон у реки играет тишь предсмертного шепота.

Касаюсь клавиш и дынь.

Свидетель неженат, я вижу ослов-лошадей, в соло ненатужно дующего вудуиста нимфоманки говорят о бурной волне.

Я нажимаю на бьющие током педали.

Полицейского неподалеку крикетной битой. Йог зависит от всех трех гунн. Капли наклонившегося ко мне дуба.

Многословные покачивания ветвями на обнаженных и не вдумывающихся.

Притворись играющим в кегли, не оборачивайся на кабана, прыгающего за тобой словно поросенок Фрикбрик.

Подскочил на Гоа за песком.

На честные дела рупии у него не выпрашивайте, я отскакиваю с булкой без джема, задвигались лопасти

Тебе, вертолет, закричу, что ты не военный.

Влюбленных ставят перед расстрельным рядом, в копошащейся тени леденящего баньяна чиркнула спичка пейзажного Кюхтеля.

Во время руления и падения плохого про высоту не говори.

Позу вытянутого треугольника не принимал жизней пять.

А я десять дней не пел о радиаторе.

До моря мы через помойку и проносящегося мангуста, поросенку Фрикбрику он бы нет, клянусь, не навешал.

Отправьтесь со мной в кипение блондинистых брызг.

Выпрашиваю поцелуи у необыкновенной дамы с клюкой и скоростью за сто двадцать пять километров.

По небу ты медленно, не чирикай Лопата Крылатая, они толпятся без меня, на свет не выходят, мертвецы начинают дрыгаться лишь под определенную музыку, ладонями я ее ритм, ноги они удерживают, а плечи задвигались, в меня полетело свернутое полотно. Думаю, артефакт.

Плащаница Гаэтано?

Крик подступил, но не вырвался. Больница «Мозгодух», отделение экстренного понимания, не увидеть бы тут дрель, к моему виску подносимую. Выстраиваю линию разноцветных пешек. Вы друг другу не враги, истинную вражескую суть вы обязаны усмотреть в помыкающих вами королях, за антиправительственную агитацию дрель мне не миновать.

Поставленная маркером точка. Долгожданный рост местного производства. Дрелью меня вы отечественной, такой, что фанерный лист четверть часа пробивает?

Боль, говорят, растянется.

Решение консилиума не отменить.

Искры от жаровни, где готовится кукуруза освещают тропинку к ковровой дорожке обратно на берег.

Челюсти над мятой шеей ходят не очень женственно.

Задние туалеты заняты, мысль о Гоа выливается в посадку туда.

Я зажигаю.

Я закуриваю.

Выкошенные площади неврастении, развязанные шнурки отсыпающегося брокера. Зимой я попробую о ней не думать. О зиме, лишающей на Гоа сугробов и открытий в метель. Ничего не закончилось, есть вопросы и к началу. Начавшуюся гангрену мне не оспорить? На скользском шоссе мне сказали о зиме. Она пришла? Чтобы меньше мучиться от его новой программы, Кита Джаррета заглушали овациями. Срывалось белье. Со свистом опрокидывались подъемные краны. Постоять на голове у Хасана Лечо на этот раз не получилось. Ураган его щепкой. Резко зайдя в помещение, я прикурил от загоревшегося стола. Сыр бы отлично пожарился. Спецодежду в сыроварне на русском проспекте Чистилища выдают? Изношенные комплекты меняют? Не за что меня в ад, не те грехи. Нагруженная наплечная сумка хочет меня усадить, припасов я набрал на зимовку в положении запертого в полую ледяную глыбу, показательным аскетом туристам демонстрировать будут.

Подрагивающий в нирване.

Важный элемент нашего павильона «Гоа, как Универсум».

Он не индус?

Индус, но от холода физиономия побелела.

Омывающаяся в швейцарских водопадах Хиневельда Шмидт. Приведут ли ее прибраться после вытаскивания моего задубевшего трупа?

Я раскрыл в ней даму, умеющую свистеть, ни о чем не думать, на продуваемом склоне мы не развлеклись, а в теплый отель не поехали.

Выбранная на улице Сушилла не поедет без шести рюмок подряд. Ленточку не ветер, ее своими выплясывающими пальцами я.

Европейские годы.

В спячке я не провел.

Идеал женщины.

Чье это определение смерти?

Подергивания в пояснице оставят Хасана Лечо, как подводное наваждение.

Говорили про самокаты с гуджаратцем бородатым и благодатно косым.

Неудачники притягивают катящиеся глыбы. Под утесом встал покурить, и тебя врыли. Не природа, а ракшасы, просветленным людям пора кивать, выказывать поддержку вылетевшей с кашлем точки зрения, свои легкие он на Гоа потрепал.

Высылаемые из рая скандалисты.

Пробирающие серебристой напевностью детские голоса.

Расставались с тобой под песню?

Она была матросской. Да раздуются паруса и не пошлют цунами небеса. Заплачет печальная чайка, но не отвинтится крепежная гайка. Ты уплываешь, ничего ценного с собой не забираешь, с чем приплыл, то и твое.

Мое. У меня и тела не имелось, но мое — это мое. В раю требовал показать мне Иисуса, метнувшись на заговаривающих зубы ангелов, намеревался их раскидать и пробиться к охраняемой ими лагуге, не в ней ли Он предается утрачивающему возвышенность отчаянию? Посеянная вера всходы дала уродливые, светлейшие умы и добрейшие души объединялись костром, утверждаемое нестяжательство приносило товарные составы восхитительно переливающихся камушков, я же желал другого. Я и тут нарочито беден. Отец мне дворец, а я в него не переехал, в однокомнатном пространстве без канализации жизнь как-то веду, за бутылочкой вина Марию Магдалину что ли послать. Выпивка у нас незаконна, но бутлегеры, думаю, есть, заплатить мне, ругаюсь, нечем. А кто в раю босс, не я? Тогда не прошу, а приказываю.

Задремавший на берегу католик.

Индивидуальность выражена ярко.

На груди раскрытый паспорт, по нему видно, что гражданство у сеньора Больони итальянское, год рождения середина семидесятых, тонкое соотношение воды и песка позволяет взглянуть на Больони художественно. Давно не брившийся исследователь Вселенной. Случайный гость на празднике лютого укуривания. Светотени исключительны, прикупив тройку красок, я бы попробовал выделиться в качестве колориста. Паспорт напоказ он сам положил? Засветил принадлежность, чтобы мы знали, какую страну насчет отправки трупа на родину беспокоить?

Покойник он неокончательный. Уголок губ, создавая подобие улыбки, трепыхается.

Младенец закутан в апельсиновый цвет.

Парную говядину я со специями и молитвами. В спортивной сумке среди ласт у монголоидного типа лекарства, мячик у меня на ноге, его я по параболе, за широкую полосу морского бурления.

Я столько не выкурил. К моему лежаку принесло и чужие окурки.

От шарфа бы кровь закипела, горло лопнуло, в пылающем лунопарке пекло помягче.

Мусор не трогают.

Парение наскучивает.

Небо внизу.

Бутылку рома приканчиваю глотками машинными, механическими, гигантскими, склонившиеся к земле местные, скорее всего, собирают урожай, не рвота же их донимает.

Массово упившимися быть не должны. Традициям не соответствует.

Вас, господа, просто от вашего существования выворачивает?

Заброшу пачку масла на горячую крышу, из-за вероятной потасовки страждующим ее не отдам, кому бы я ни вручил, битва за нее неизбежна, выхватывания с ударами по голове перешибут во мне хребет моей настойчиво атакуемой умиротворенности, в Брюгге меня угощали десертом с какао и ванильным суфле. Неспешно поедал и никакая совесть не мучила. Не то что здесь.

Я пошел?

Целая сеть тонувших пиратов.

Я могу идти?

Нам принесло по коряге, залезай на свою и заходись в мантре «Тат твам аси», автобус с полицией распространяет напряг.

Премьера песни в задрипанном баре. Вино в Индии по ценам, заставляющим пятерню в затылок и чесать.

В ловушку для осьминога-убийцы меня прошу не засовывать, ловить его на меня одобрял, но передумал.

Поросенок Фрикбрик впечатан в песок. По нему проехалась на джипе береговая охрана.

Равнина Ганга, да, ровная?

Захватив ногой, вытащил из океана разбитую бутылку, понес до какого-нибудь бака и заблудился.

Желтый круг на двери. Сверяю рисунок с увиденным солнцем.

Вскрытые сваленные презервативы. Подготовка к оргии продолжается.

Свернутый трубочкой документ в руке у современного брахмана.

За котлованом дом с огоньками. На вино мы не разорились, одутловатый китаец стонал в микрофон с энергией отрицательной.

Шагает воплотившийся в смертной материи Вселенский Дух.

Плечи у него вперед, носки ботинок сдвинуты, походка озабоченного низкими продажами наркоторговца.

Пушистый кот пережил тысячу облезлых. Меня повезли посмотреть на слона, я в такси крикнул, что мне нужно вернуться.

Асаны первого курса.

Устойчивость без равновесия.

В пруду с цветущими лотосами топиться у вас не принято?

Лепестки не сушу, у дивана думаю о съеденных прежде лакомствах.

Укладывают плотненькую, бьющуюся, как рыба.

Состоялся прием запрещенного.

Фиолетовый экипаж уехал в местность с необременительными правилами поведения.

Портрет матери Будды. Она голая. Огуречная райта кислая. На меня восстают утратившие любезность официанты в выцветших форменных рубашках. Из отверстий в песке чайки выхватывают микроскопических крабов.

Обернутое в белую ткань запасное колесо. Настроение у меня погребальное.

К развалинам португальской крепости по улице прямой, извилистой, зависит от состояния мозга в определенный момент.

Сырое яйцо размазывал по лицу. О пользе не слышал.

Коротенькие ножки в ковбойских штанах с бахромой. Не разодетый ребенок — мужик не моложе меня.

В больничной корпус через посадки, не отличимые от конопли.

На тележке провозят сломанную кровать, пейзажный Кюхтель появляется на картине с матрасом в саду суккулентов.

Мнение школы Плодотворно Мастурбирующих Невротиков не отвергаю.

Вкус неудачи заглушу газированным лаймом. Провоцирую мангуста движением руки волнообразным, змеиным.

С уханьем свалился в бассейн. Деньги из бокового кармана не вытащил.

Кого обессмертят деревянные ложки?

У кого уши с девятнадцатью кольцами?

Из чего сделана елка?

Хваткая лапа прибрежного индийского Водоса ко мне в плавки, по-моему.

Утверждение, что море здесь везде, высокий латыш сделал удолбанным.

Рвется одежда йога. Тащут на дискотеку бангладешские девственницы.

Ты нырял в Бруклине, надуй бассейн и на кладбище тук-туков.

Обглоданный сук. Мы не с голода. Покорись первичной силе. Мы бы не забрались по гладкому.

Завалившись на левую сторону, пожилая женщина в пыльных кроссовках пьет баккарди, она не присаживается.

К храму я стряхнуть пепел.

Пепельница на длинной ножке или цапля.

Зубные протезы от обучавшегося в Лидсе профи. Заказавшего пару бесплатно прокатим на слоне.

Ботинки не чищу, но шнурки за двести рупий вам завяжу.

За пропавшие барабанные палочки мой зять выбьет дух из ушедшего раньше всех.

Пятилетний мальчик за решеткой, а горе-путешественник Севастьян, вырвавшийся в Индию из Читы, жил на первом этаже и воров не боялся. Изучаемую «Автобиографию» Неру обкуривал дурью.

Отбиваю пивной бутылкой приносимую ветром газету, на море изучать прессу не тянет.

Кустарник прорежен топтавшимися — разнообразные телесные нужды. Вмятая железная дверь в закрытый на ремонт секс-клуб. Кому-то, вижу, не терпелось.

А Галетею мне оживить?

А ты ее слепил?

Подцепите меня крюком за плечо и тащите по трассе Лишенных Пылающего Мотоцикла.

Пейзажный Кюхтель с метлой среди выросших в джунглях бензоколонок.

В морской пехоте не он ли в глобальное обмеление служил?

Горло проповедовавшей индуизм Шуады разодрано изнутри русской водкой. С разбуженным для секса мужчиной обращение у нее жесткое, к собакам она добрее, кусок бросит и гладит, желает дожить до следующего дня рождения Ханумана, бродячие псы ее пока не искусали.

Вытащенный без сопротивления зуб.

У нее он еле держался, проблем не доставлял, но она от него избавилась, кинула в окно, расстроившее бы многих убывание ее не огорчило. К охлаждению сексуального пыла не привело.

Обхватившие меня ноги. Выстанываемая повеление продолжать и продолжать. Мне тяжело, на пронзаемой мною Шуаде состояние духа становится у меня угнетенным, от сети купающихся в удовольствии личностей празднично мигающего шара я отключен, мост перекинут не к раю, мысленно я удаляюсь. Вылечил ступню, побродил по Африке, желающим слушать говорил, что теплые вещи необходимы и там.

Выясняли, кто что знает о мистере Розуотере.

Спорили, кому принадлежит найденный в ихтиозавре ключ. Все от ключа отказывались. Кондиции улета не набраны.

От меня веслом не отмахивайся, честных гребцов я не обижаю.

Фонари не горят. Во мраке не разберешь, есть ли они вообще.

Нераздавленная ящерица.

Тут такая форма листьев

Поросенок Фрикбрик пробрался на карусель и на следующем круге он к вратам Дели. Августовский Ракша-бандхан с ним отметим солнечно. На восемьсот восемнадцатом я ездил по родной столице, погода стояла хоть подсаживайся на героин.

Без задержки выпиваю качественное и дешевое. Разум вызывает тревогу, но работу печени оцениваю положительно.

Бумажный мешок с углем украден из магазина господина Пригчара.

Освальдо Ноттингем написал ему записку «пожелай нам удачного барбекю».

Вещи познаем непосредственно. У катафалка облезлые покрышки.

Могут быть еще трупы.

Усатый мексиканец на упаковке слабительного, ее переложила ко мне идущая со мной в купальнике Дженни.

Со связки ключ тебе.

Ключ мне.

Ключ ихтиозавру.

Оставшиеся преподнесем раскрывшему объятия медиуму Болдеву Хачаранге. Если определит, что-то откроет.

На песке ты, Дженни не ерзай, жалобы я вечером не приму.

Коровы не пьют молоко. Освальдо Ноттингем решил проверить. К жующим челюстям стакан с логотипом издыхающей корпорации.

Уткнула руку в бок, откинула плечи, сзади неотразима.

Занимайся коровой.

Банковские котировки рухнули, акционеры сбрасывают по дешевке. По грязи скольжение нехудшее, свергнутый вождь в низину на спине, прошедшие дожди отбытие ускоряют, племя в верховьях празднует, протягивает набитые трубки наблюдателям от общественной организации «Цивилизация всем», вместе со мной она прислала Муравья Хименеса, чей взор на события из мутного в отсутствующий, старание почесать локтем щеку громадно, дым задерживается до бесследного исчезновения в недрах, к моему рассказу, что мы не у океана, на боливийском склоне покуриваем, вера у него есть, о родившейся в Боливии прапрабабушке Чочоле он забормотал. Умирающим голосом спрашивает, не пойдем ли мы с ней познакомиться.

Выберемся на лечение болезнью.

Сбрасыванием на него бомб сексуального бессилия существование исполнится праведностью.

Надо купить средство для глаз, от соли и солнца потери они несут.

При ходьбе прямо уводит влево, на стометровой дистанции сорокаметровое отклонение.

Был асом в роллах.

Для женского и собственного смеха примеривал тесную форму тайского спецназа.

Бежал бы стометровку, через двадцать метров в трибуну бы врезался.

Забытый на пляже свитер. Его стянул с себя преодолевший отходной колотун Че-Че.

Вывешено сушиться прошитое пулями подвенечное платье.

Тетушки выстирали, зашьют и снова можно использовать.

Под джин, выпиваемый в компании ряженых магарадж, вспомнилась тусовка с бананами на елке и пересыпанными шоколадом креветками.

Пожелайте дальнейшего развития погорельцу Лазурного Берега, уловившему на пепелище состояние Будды.

Для финских групповых плясок народу, говорят, не набрать.

Прислонившегося к пожарной машине Кубинца Кажется Кубинца вырвало, с собаками он на темы отстраненные.

В его рюкзак я бы влез. Меня бы он не донес, но сейчас он тащит вес, моему лишь слегка уступающий. Все пожитки, какая-нибудь литература, я видел его, читающим на пляже «Гроздья гнева». Взял с собой.

Не мог же он выбросить «Гроздья гнева».

Посредством дарения книга перешла к Хасану Лечо.

Тут за судьбу книги я не поручусь.

Выписываются чеки, выручаются помолившиеся должники, причитавший о безбожном мироустройстве фермер Ичтан плюнул на здравый смысл, вознес оглушительную молитву, через пять минут Абсолют прислал ему благодетеля. Ваш долг я покрою, но отныне вы не фермер Ичтан, а прозябающая в кордебалете балерина Фраппи.

Но я не женщина.

А вы себя ощупайте.

Громовой смех забавляющегося Вседержителя.

К перемене пола заражение сифилисом.

Тайские поэты какого века вас привлекают?

Саблей ко мне, думаю, не притронулись, вилкой в глаз у кого-то в планах, я кушал в Калангуте папайю. Мне крикнули, что я магазинный вор. Освадьдо Ноттингема я узнал и мы засмеялись.

Обругавшего подругу бородача ему вздумалось осадить. Ударю в живот, выпитое пиво рванет вверх и вниз, врежет по мозгам и хлестнет по яйцам, она же замечательная махила, какое у него право ее обижать?

Они заодно. Объединены, скорее всего, любовью. С обоими, Освальдо, драться тебе придется.

Уясненная ситуация. Отступление к живописи региона Аквитания. В сваленных для сожжения натюрмортах Арни Урни ты бы покопался?

Полотна с мертвыми курами. Скончавшимися, зарубленными, лежащими на столе, прибитыми к сараю, сидящими в измазанном кровью тазу, подвешенными над порезенными лимонами и тыквами.

Мне бы лимонную.

Забирай без спроса. Станешься интересоваться — умирающий, прибежавший из хосписа агент безбожную цену заломит.

«Курица Феента Извента».

Резольвента. Вспомогательное уравнение. Не выплескивайте их. Сохраняйте.

У кого в моче есть наркотики, пореже справляйте нужду.

Руку ей в карман не за кредиткой — оттянуть на бедре кожу, подарить ощущение.

Деятельность ночи.

Шарик на палочке.

Палочку добавлю и будет вторая. Желтеющий рис ими съем.

Мы будем обладать совершенством. Нищеты ты, Христо, не сторонись.

Нога обязана выпрямится, скрючилась она обратимо, я бы расходился, но мне не встать, мой парашют кромсается озверевшими рукодельницами Пилтой и Грубтой, при следующем прыжке приземление мне бы оттягивать, беспокоит, что будет больно не только мне, но и земле.

Засовываются ореховые конфеты.

Действовал бы язык — им бы выдавил.

Волосы разрешаю мне за уши.

От заглядывания в пропасть они у тебя не дыбом?

Беречь себя не привык, с нарезкой до противного нетвердых помидоров, размявшись, справлюсь, глаза резануло солнцем, находящимся за спиной, от автобусного стекла отскочило.

Солнце раскрашивает.

Оно возьмет натурой.

Законы кармы и по-твоему иллюзорны?

Дирол со вкусом мяты. Раскосая махила, насытившаяся бараниной с резким соусом, резинку пожевала, но крайне пряная — индийский поцелуй.

Мне показывают короткий путь до мечты. Говорят, идти по шоссе. Волны меня переворачивают, lucky crazy lazy old sun, как на вертеле, обжаривает равномерно, прижатая камнем стрекоза улетела.

Болгарский культурфилософ запрыгнул на капот и помочился на салатовый кабриолет, при знакомстве с ним на Гоа он назвался Христо.

На рюкзаке нашивка афонского общества охотников на кабанов.

Небо над раскрытым ртом разделяется на умиротворяющее и терзающее.

Освальдо Ноттингем закупился для отлета и проверяет вместимость. Чемодан не закрывается. Одиннадцатую бутылку Old monk будет вынужден выложить.

Погуляв по красному, скачу по ковру из слившихся синих лепестков, на акул мне говорят не наскакивать.

Неуверенные в свой смертности девушки слизывают с пальмового листа плавленый сыр, завывание в голове от неточной настройки.

Распаханный метр. Падение носом.

Мне в спину ногой Родри Сой, мой близнец с Альтаира.

Выстроенный из кубиков склеп, переделываю тебя в мюзик-холл.

Обломком предупреждающей вывески выметаю сор после вечеринки с излишками.

Преследуемому бизнесмену Индерпалу презентуем кокаин, добавляющий прыти.

За электронную сигарету нищего Пистамбара не допустили участвовать в мангровом пикнике.

Мигает застекленное фото деревьев, а на днях было замыкание и пожар в настоящем лесу, Пистамбар помнит, как Индерпал пошел в гору.

Помолвка с девой из семьи решительного монополиста.

Зарядка с гантелями.

Наркоограничения.

В единении с природой он хмур.

Запреты направлены на порабощение духа.

Лысый, застывший в движении манекен. Меня вело сознание достижимости свободы, волос я не досчитался.

Вилли Нельсон поет «Imagine». Бармену за хороший выбор я отрываемый от себя косяк. Объявив перерыв, он скрылся выкурить, спустя время прокричал из-за двери о скором прибытии подмены, я промолвил, чтобы никого от ни какого дела он не отрывал, в баре лишь я, а меня можно не обслуживать. Не выпью — на ипподром не пойду. Что за ипподром, нет ипподрома, ты докури, и уверенность тебя покинет. У меня она осталась. Волью в задымленный чан виски, джин, алкоголь — ее унесет вырвавшейся из пожара косулей. Не лошади, а косули. Хлопок измазавшегося кетчупом джинна, и копыта засверкали, зрители заорали, курил ли я вместо завтрака и обеда? Комплект постельного белья часов в одиннадцать я присмотрел.

Изрезали простыню на маленькие паруса. Смастерить столько корабликов Кришне меня не уговорить.

Воспитательница с красной пышной прической обнимала меня в благотворно воображаемом детском саду. Догнивающую кувшинку уносят создатели цветочных памятников.

К задумавшему самоубийство Гаэтано на балкон сел ангел, они коротко пообщались и пошли за ромом.

Дилер пляжа Вагатор сказал, что я джентльмен.

За косяк заломил чрезмерно.

Банановое суфле она после разочарования в любви. Ухлестывающий за ней штурмовик представился профессором экономики. За налет на национальный банк его взяли.

Пятки горят, крики вырываются, угли, выходит, не остыли.

От подбирающейся волны Пейзажный Кюхтель рывком. На осеннее копирование подводной чащи, предавшись воле Абсолюта, нырнет.

Пицца гробовщика Манджуната нехороша.

Золотогривые жеребцы заболевают от отказов неказистых кобыл.

Осыпание плитки вызвано попыткой суицида лбом об стену.

По вопросам сексопатологии доктор Харимчар консультирует после заката.

На Гоа русский след, у правителя этого штата, возможно, сахалинские корни. Слышал от людей приличных, обкурившихся.

Никакой грузовик песок на меня не высыпал. На берегу я лежал, лежал, лежал, и меня постепенно покрыло.

По двум практически отвесным доскам вверх катится детская коляска.

Если опрокинется, находящегося во младенчестве самого себя мне не поймать.

Иду по лужам, наступаю в залитые слезами глаза, собираюсь поднять настроение принятием снотворного и сном без сновидений.

Окурок далай-ламы.

Хватай его, не откладывая, мы не вправе его упустить.

Прыгающий в ту же волну. Он из шестого поколения выборгских алкоголиков. Марихуаной надеется пересилить.

В меня сзади уткнулась машина, на ее крыше складная лестница.

Доедем и полезем срывать плоды мудрости, до этого в огороженные частные владения я не забирался, в меня стреляли не там.

Мир вокруг меня снижает мой иммунитет, в итальянском ресторане паста начала скакать и забрызгивать шипящим соусом.

Состояния чистого сознания дергающийся во мне дух никак не достигает.

Для твоей груди, Дженни, майку мы подберем в Калангуте.

Шлифуем концепцию доминирующего возлежания. С раскованными улыбками о паранормальных явлениях под куриный рулет.

Заповеди уносятся порывом отчаяния, дискотечные танцоры кидаются душить всех подряд, купленную тобой банку безалкогольного пива я, Джапанияд, расплющу об твою глупую физиономию.

Вытащите меня из пространства мультфильма Gorillaz, освободите из разрезаемого маньяком помидора, в легком подпитии мы бы от дьявола не отмахивались, предложение надеть его носки я встречаю ударом по тянущейся ко мне руке со стаканчиком рома.

Ее задница эмпирически реальна.

Зашедшаяся в суматошном ритме послушница торгующего пряностями монастыря, кричит что жара заставляет ее сдирать с себя нижнее белье.

Стычки с монахами?

Затем пустое пространство?

Старейший индийский жулик, столетний продавец сувенирной лавки, немощно божится, что четки он нам по честной цене.

Разделяемся на медленных и неподвижных.

Захватчиков нашей планеты организованной обороной мы остановим.

Я косточка от манго, вы, соратники, знаете, во рту их неосмотрительного предводителя я большой и опасный.

Спиной испорчен асфальт, воздействующие на сердце дорожники стремятся оживить, чтобы осудить.

Корабельным производством рекомендую им не заниматься, нам и для сопротивления на суше бойцов недостает.

Поросенок Фрикбрик выбил освобождение от войны. В квартале шестнадцати мангалов он шастает — под знаменами любвеобильных поп-звезд-пацифистов.

Не выдержали заглушки. Столб наклонился ко мне прикурить.

Я отдаю должное реаниматорам.

Меня привели на беседу о категориях просветлений. С потолка не потекло, а я так мечтал о дожде.

За ревущими гитарами doom направления давайте услышим колокольчики.

Ее фары затылок мне не нагреют, следующая за мной на пыхтящем грузовике наследница Индостана приближается и отпускает, не давит и не отстает, к ее заигрываниям я без комплексов и надежд, с запуском из направленного на нее рукава снаряда-стабилизатора ситуация станет выигрышной.

Исчезающие на фасаде балконы.

Серия ощутимых тычков выскакивающего младенческого кулака.

Я проберусь в заплесневелые недра, ноготь указательного пальца сдерут за вход, корневая музыка гуронов неудовлетворенность уймет.

Ножки от кровати отвинчиваются.

Приделываются грубные винты?

Ангелы не были людьми. Произошло разветвление — мы из обезьян в людей, они в ангелов.

От раскаленной выпивки меня бросает мыслями на родину, Христо называет это синдромом вывернутого наизнанку ночного колпака.

Шоколадное масло на черствый хлеб.

Катящееся к краху рандеву я этим кажется не спасу.

Пуловеры от дизайнера Мауранги.

Забывшимся от красоты, я стоял, вход перекрывал,

когда меня во сне поедал крокодил, была не боль, было двоякое ощущение, что я уменьшаюсь.

Рельсы в океан.

Мимо моего уха махающая крыльями утка.

Вспоминаю, что же она успела мне прошептать.

Пересечемся у супермаркета Ньютон.

На бродяге новейшая бейсболка, месяц назад я видел его в грязнейшей чалме.

Знатоки местных обычаев утверждают, что надетая чалма выдает неравнодушие к религии.

Хасана Лечо подрубила собака, тащившая в зубах длинную палку. Попадание ниже колена, заваливание с угрозами, любителей животных настораживающими, чувствительная ливерпульская девственница воскликнула, чтобы вставать он не смел.

Ты дернулся, и Берта тебя приковала. Лежа собаку ты не прикончишь, светлой волей святой Берты Кентской попадешь под выскочившее на тротуар авто, чистоту она наведет. Живодера убьет, пьяного водителя отправит за решетку, Хасан Лечо слушает и в адрес собачки уже ничего не изрыгает.

Рудиментарный склад.

Запугивание высшими силами воспринимается с полнотой папуаса.

Знаешь, почему хозяин собаки на твои выпады ни слова тебе не сказал? Умный он человек, неверующий, я думаю.

Пути неба.

Ладно, можно о вечности.

Накануне перелета в Бангалор сражавшийся с волнами Акробат Инусс поинтересовался, легко ли отвинчивается шасси.

Славный своими достижениями акробат. Твой приход сравним с приходом буддизма в Японию. Не подскакивай и не бросайся во двор, резать папайю уже кто-то посажен.

Массируйте ляжки. Хлопайте цунами, жмите лапу тайфуну.

Прославившийся колесами и косяками Чунгара проводит распродажу всего ассортимента, я протираю глаза у салона оптики, устрашающая махила в индейском оперении преследует татуированного коротышку.

Боже мой, в животе есть место для сотни пуль.

Кусок батареи не греет, трясущемуся Христо его не неси.

С космической скоростью обдумывания пути отхода не продумать.

Сходи помири голубей, своим петушиным поединком сосредоточиться мне мешают.

Привезенные на икающей развалюхе трудяги лопатами выравнивают землю.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 605