электронная
180
печатная A5
420
18+
Би

Бесплатный фрагмент - Би

Объем:
212 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-6619-0
электронная
от 180
печатная A5
от 420

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

БИ… — (лат bi… дву (х) — в сложных словах указывает на наличие двух предметов, признаков.

Глава 1

«Воздушные шары эстрады»

Популярный певец и композитор Леонид Вокуев отдыхал. Загородный дом маэстро, сооружённый в конце Перестройки, представлял нечто среднее между скитом отшельника и замком цеховика-нувориша. Трёхметровый дощатый забор, крашенный зелёной краской, напоминал о жутких временах культа личности. Пусти по верху серпантин колючей проволоки и бесстрашно снимай фильм о кровожадных ребятах в фуражках с малиновыми околышами. Такие, мол, они сякие, мучители интеллигенции и народов, жаждущих свобод европейской демократии и благ частной собственности. Заманчивых предложений в аренде забора было достаточно, но Леонид твёрдо и однозначно отказывал, он не желал даже отдалённо связываться с ангажированным творчеством. Могучая стена надёжно сохраняет покой и личную неприкосновенность знаменитости. Рядом — особняки бывших властителей братских республик. Весьма приличная публика, мудро пережидающая лихолетье, чтобы возродиться в нужном месте, в соответствующем обличье.

Лёньчик прилёг на кушетку со специальной подставкой для удерживания стоп в приподнятом положении. Врачи порекомендовали не менее сорока минут в сутки фиксировать ступни выше головы. Сначала он ощущал дискомфорт, потом привык, а через год так втянулся, что получал от процесса некое удовольствие. Вот уже несколько лет наиболее важные решения принимал в столь странной для непосвящённых позе. Уставившись в видимую только ему скважину иного пространства, артист задумался…

«С каждым днём всё труднее побеждать орду младых да борзых. Им скакать и верещать дурниной хоть в тулупе, хоть нагишом — одно удовольствие. Это в «развитом» я был самый крутой, из всех динамиков неслось: «Валуны на перекате», «Иван-чай», «В той жизни былой». Теперь приходится напрягать жилы до балалаечного визга, чтоб удержаться на приличном уровне. Плоть стареет удивительно быстро. Гастроли, выжимая последние соки, изматывают, репетиции раздражают, девки обрыдли, бандюки — сволочи, клавишник — говно. К концу сольной программы хочется бросать в зал чем ни попадя, желательно весом побольше… Как то в заштатном то ли Лопушанске, то ли в Голопупинске, на пятачке перед эстрадой отрывался обкумаренный тандем: юнец с сальными патлами и, восседавшая на его плечах, жопастая подруга. Вентиляция в очаге районной культуры никакая, из зала несёт перегаром, бздом и потом, давно не мытых тел. Кто там потел и бздел, не имело значения, но очень похоже на этих двух. Мерзавцы!… Поймать бы и мутузить, мутузить, мутузить ненавистную пару, потом разобраться со своими прохвостами, разодрать куртчёнку!… Хорошо,.. но пошло. Настоящий артист представление не испортит. Вспомнил, что Лара перед выходом сокрушалась о слабо пришитом правом рукаве… Эврика! В творческом экстазе: «Друзей я многих потерял…», рванул оный и швырнул, целясь в угреватую рожу. Не долетело, но гурт дружно взвыл: «Вау!» и взалкал новой порции десерта. Осознав остроту момента, низверг в гудящий рой остальные детали художественного образа. Фаны выпали в осадок…»

Очередная фишка была найдена как всегда случайно. С тех пор, но не всегда и не везде, в конце сольной программы публике подаётся возбуждающая приправа. Проглотив штаны, галуны, бисер, косяки маринованных анчоусов превращаются в стаю акул, рвущихся к основной наживке… Увы, закон эстрадного жанра диктует кривую, обрывающуюся на пике интереса. Взбухшая пена зрительного зала ещё бурлит эмоциями, ещё надеется лицезреть кумира, может быть, даже прикоснуться, погладить, потрепать, оторвать кусочек, разорвать на части,… но он уже недосягаемо далёк. Откинувшись, расслабившись, певец «пудрит нос» в шикарном салоне дорогого авто. «Мерин», сопровождаемый бдительно гудящим вседорожником, шелестит шинами к ближайшему лесу, на худой конец, к роще «для ритуального отлива». Это фишка давняя, для своих, бытует с середины семидесятых годов… Войдя в сень самого большого дерева, не теряя достоинства, помочиться на шершавую кору и с чувством выполненного долга катить обратно… Дурь, возникшая в пику одному из конкурентов, требовавшего возить на гастроли, притараненный из-за бугра им же самим, биотуалет. Штука по тем временам крутая, но теперь этим никого не удивишь, иное дело наша «рассейская» причуда — и не стареет, и всем нравится, даже американцам… С восхищением восприняли причуду русского, правда, чой то лопотали про Гринпис и экологию. Чудаки, в России столько лесов, им и не снилось… Никому, даже самым близким, не придёт в голову встать рядом со звездой. «Всяк сверчок знай свой шесток.»

Да-с,.. пусть не велико достижение, но не бывает прогресса без причуд, без творчества, без выдумки, иначе тетива лука так не преобразилась бы в рояль, камышовая дудка — в орган… Только люди, способные к оригинальному взгляду на обыденные вещи, могут идти впереди, остальные обречены следовать за ними. Расхожее суждение, что в начале жизни, шансы у всех равны ошибочно, у будущих корифеев они на порядок ниже. Однако не верьте кокетствующим знаменитостям, утверждающим, что они тайные Обломовы, но распроклятая жизнь заставляет их быть Штольцами. Врут. Все, даже пытающиеся говорить правду, врут, ибо правда не есть Истина. Одно из бесчисленных имён Истины — Творец. Он, предрешивший явление человека в мир, даёт ему полную свободу действий. Только от индивидуума зависит куда идти, что делать. И как основная масса пользуется божественной свободой?… Довольно убого. Сбивается в стада и выискивает тучные пастбища. Только во второй половине земного бытия людям, при взгляде на своё прошлое, становится грустно. Вот если бы начать сначала… Увы!…

Перложив ноги с подставки на кушетку, Леонид Михайлович Вокуев… Впрочем, имя человека, данное родителями или служителями культа не отражает суть личности по внутреннему самоопределению, и по сему многие при взрослении не очень довольны своими именами, а некоторые просто их меняют. Фамилия — зачастую полный блеф, поскольку человек уродился в маму, а ему дают фамилию папы, и наоборот. Отчество?… Отчество, лучше бы поменять на мать… чество, так оно будет надёжнее…


Лёня спустил ноги на пол, встал, потянулся. Сверкнув брюликом, зевнул во всю знаменитую пасть… Драгоценный камень, вмонтированный в передний зуб — фишка в угоду стяжательным временам. Предполагал получить значительный эффект, но не взошло… Кого теперь удивишь бриллиантом в один карат? Сейчас требуется нечто иное, ценное,… отнюдь не в денежном выражении. Допустим, родство с Английской королевой, с эвенкийским шаманом, обладание необычными способностями, пристрастием к религии тибетских племён. Ничего подобного в биографии певца не наличествовало. Родился он в атеистическом советском обществе, вырос в деревне, закончил заурядный техникум. Подобно многим, участвовал в самодеятельности, служил в армии…

Глава 2

«Парней так много холостых…»

На шестой части суши проблема умер Иосиф Виссарионович. Страна в трауре, народ в шоке, соратники вождя никак не поделят государственный престол, а у молоденькой девчушки свои тяготы. Попросился наружу плод, туго стянутый поверх утробы шарфом. Видимо надоели зародышу конспиративные ухищрения учащейся профессионального училища по сокрытию вздувающегося к носу пуза. Клонится к завершению день, девичье общежитие суматошно собирается на танцы, а тут пора принимать роды…

Львиная доля событий выпадает невовремя.

Две верных подружки заперлись с будущей мамкой в ванной комнате. Не нашли девахи подходящий хлев с яслями, ослами, телятками, но вероятней всего не искали, поскольку Новый, равно как и Ветхий Завет, они в глаза не видели и определись местом по практическим соображениям. Юные повитухи решили принимать плод прямо в ванну. Не стоит причислять их к поклонникам сверхмодного впоследствии увлечения — родов в воду. Отнюдь. Во-первых, девчонки накрасили ногти, во-вторых, оттуда что-то течёт, в-третьих, если оно нечаянно захлебнётся,… значит не судьба. Третий пункт никто вслух не обсуждал, но все надеялись.

Сперва отошла плацента, так сказала Катька, потом в воду сигануло нечто красное, сморщенное. Катька машинально схватила это за ногу и подняла над водой.

С детства мечтала быть продавцом рыбного магазина.

Дитя издало первый писк, не больно-то мелодичный. Клавка отрезала портновскими ножницами пуповину, и они совместными усилиями замотали розовую лягуху в казённую простыню. Мамкин живот продолжал неприятное брожение, завершившееся через четверть часа появлением на свет ещё одного печёного яблока. Клавка озабоченно глянула на немецкие часики и недовольно проакала: «Хватит уже, свинаматка калхозная, на танцы апаздаем». Роженица в полном отвращении вылезла из грязной лохани. Танцы пропускать не резон, иначе Пашка-гад переметнётся к дылде Любке. Такого ухажёра потерять из-за пустяка,.. двух пустяков, да ни в жисть! Девочки допили «плодово-выгодное» и рванули в ДК имени Сергея Мироновича Кирова.

«Шила в мешке не утаишь, не сегодня завтра узнают и, в назидание другим, вытурят и из училища, и из общаги, и хоть вой, хоть в петлю лезь. Одна надежда — околеют, тогда можно в сумку да на помойку, или в речку… Только надо кирпич положить, чтоб не всплыло».

Кое-как отплясав, (Пашка на танцы не пришел, а Любка весь вечер кадрилась с Валеркой), мамка вернулась с надеждой на худшее. Тщетно. Двойнята орали дуэтом, силясь заглушить включённый на полную громкость, динамик, но куда им тягаться с Ансамблем Советской Армии. Из опаски и любопытства мамаша сунула грудь в слюнявый рот более горластого. Младенец зачмокал, присосался и произошло чудо — в девичьем сердце проснулась материнская любовь. Чем больше он высасывал, тем милее, роднее становился матери. И бровки у него тёмные, и лобик светленький, волоски курчавые, ноготочки масенькие, ручонки пухленькие, ножонками сучит, — прелесть!

Пришедшие с танцев подруги, внесли некоторые корректировки в зарождающуюся идиллию:

— Кормишь, корова? — деловито поинтересовалась Катька и добавила, — Рекордистка.

— Сами дуры! — упрямо парировала мамка.

— Втарого — та кармила, мамаша? — ехидненько пропела Клавка.

— На кой ей второй? Ай, вправду, чё делать — то станешь с двумя?

— Не ваше дело!

— Знамо не наше, только никто себя отцом двойни не признает, глупая.

— Пашка на стену палезет ат счастья.

— Они от Семёна,.. Игоревича.

— Оба?

— Не знаю, кажись оба, или один… Отстаньте от меня!

— Слышь, а второй то вроде не дышит, ты его кормила?

— Нет.

— Поди, околел с голодухи, раз не просит. Да и зачем тебе двое, давай мы его отволочем.

— Куды?

— Куды-куды… На кудыкины горы, пойдем Клавка.

— Я не пайду.

— Я те «не пайду», сучка! Держи сумку.

— Не ари, Катька, пристала ана. Кла-ади.

— Подальше отнесите.

— Ладно, к вокзалу свезём, там и кинем. Вермут купим.

С кирзовой сумкой в руках подруги исчезли. От обуявшего её ужаса комсомолка Вокуева истово перекрестилась. «Пускай несут, такой заморыш не жилец на белом свете. Он скорей всего от Рогалика, такой же чахоточный. Напоил, урод и воспользовался! А этот славненький, упитанный. Только бы нам получше устроиться… Где же девок черти носят, небось кинут в помойку возле общаги, тогда точно найдут и выгонят».

Хохоча, с тремя бутылками в руках вернулись подружки.

— Слышь, мамаша, твой засранец ожил.

— Да, мы спакойно едем адинадцатым номером…

— Оно как запищит!

— Пассажиры абалдели…

— Сама ты, Клавка, обалдела, не ври. С перепугу чуть в рейтузы не наделала. Сумку ногой пинает, от себя подальше. Я её схватила и в дверь…

— Клавку?

— Сумку, дура! Клавка за мной выскочила, стоим хохочем, а оно блажит во всю глотку. Смотрим, машина стоит…

— Пабеда.

— Да, и никого вокруг.

— Я аткрыла дверцу…

— Сунули его на заднее сиденье и дали дёру.

— Патом с ребятами пазнакомились…

— Тебе только рябят подавай, лупоглазая, открывай фугаску.

Под утро комнатный совет принял решение: «Пусть этот козёл Семён узнает, где раки зимуют.» — «Надо его козла пугнуть, как следует, козлину.» — «Выложить козлу на стол ребёнка и уйти.» — «Что он, козёл, на это скажет!» — «Козёл!» — «Мы бы пошли с тобой, но пора на занятия, а ты вали прямо к Семёну — козлу и…» — «На глани для жути стакан вер — мути и,.. ежели чё, то мы с тобой, после занятий…» — «Скажем, насильничал козёл!» — «Пей до дна…» — «А моей зачётки в сумке не было?» — «Нет.» — «Где же она?» — «Да на кой она тебе?»

Глава 3

«Цветы увядших отношений»

Козёл, он же Семён Игоревич, был, естественно, вовсе не представитель рогатых парнокопытных, а добропорядочный, советский гражданин, к тому же отягощённый наличием семьи и бременем руководящей должности. Торгово-закупочная база, вверенная козлу в управление, изобиловала не только свежей капустой и товарами народного потребления, но выполняла функцию просветительскую — предоставляла учащимся торгово-кулинарного училища места для прохождения производственной практики. Как член партии, член профсоюза, член исполкома никаких насильственных деяний, законопослушный, Семён Игоревич не совершал, он даже мысли не допускал нечто подобное. Другое дело добровольно… Допустим, существовала в стране добровольная подписка на облигации внутреннего займа или добровольный коммунистический субботник. Попробуй, добровольно не подпишись, не выйди, коль жизнь уверяет в обратном? Всех, как говорится, подвергали определённому убеждению… Ну и что, трактовать сложившуюся практику как насилие?.. К тому же, некоторые учащиеся сами стремились угодить. Так и что, отказываться?

Разгорячённая вермутом бывшая практикантка решительно вступила на кровавую тропу войны,… пардон, на ковровую дорожку служебного кабинета:

— Здрасти, Семён Игоревич!

— Я занят. Тебе чего? — Козёл начальственно вылупил зенки.

— Здрасти, Се…

— Вера Владимировна! — Руководитель привычно наклонился к переговорному устройству. — Вера Владимировна, почему пропустили?

— Она ушла, я подглядела, чтоб никто не помешал…

— Работнички, твою мать! Уволю. Как дела, Вокуева, опять на базу пришла проситься? Что ж возьму, но сама понимай…

— Я, Семён Игоревич, не на практику… Я, это, козь,.. я в горком партии пойду, если вы… У меня ребёнок родился, от вас, мальчик. Я, это, вы меня изнас…

— Что-о!? Вон из кабинета! — Семён Игоревич вскочил, приоткрыл дверь в приёмную. Никого. Лицо начальника базы озарилось пафосом гнева и оскорблённой невинности. — Вон! Всякие бля,.. соплячки! Шантажировать? Я сказал, вон!

— Я же только с вами, Семён Игоревич… Вы обещали… — шантажистка испуганно попятилась к выходу.

— Что? Что со мной?

— Это, ну вы знаете…

— Ничего не знаю, не понимаю и знать не желаю. Куда пошла? Закрой дверь, садись. Как твоя фамилия?

— Вокуева.

— Очень хорошо, Кокуева.

— Вокуева.

— Милиция разберётся, сейчас вызову наряд…

— Зачем?

— А ты считаешь, что позорить честное имя члена партии в советской стране позволительно? Ты не знаешь, с кем связалась! Государство на вас деньги тратит, учит, а вы против советской власти выступаете! Почему не на занятиях? И-и-и, да ты пьяна! Понятно — отягчающее вину обстоятельство…

— Извините, я немножко, для…

— Немножко или множко в милиции определят. — Семён Игоревич потянулся к массивному, чёрному аппарату с хищными зубами белых клавиш, нажал одну из них, поднял трубку. — Алё, товарищ начальник милиции…

— Не надо, Семён Игоревич, я больше не буду! — захныкала интриганка.

— Иван Дмитриевич, подскажи, сколько сейчас дают за шантаж? Ого, много, да ещё и с конфискацией. (У кого что болит.) А с отягчающими вину обстоятельствами? Ещё больше, это хорошо… Сядь на место! Нет, Иван Дмитриевич, это не тебе, я тут практикантку воспитываю. Некоторая молодёжь не желает жить по Уставу комсомола, приходится напоминать о безмерном долге перед государством. Нет, наряд пока не высылай, если потребуется, нажму секретную кнопку тревоги, тогда пусть едут, обязательно с наручниками. Да, а женщин в тюрьме стригут?.. Правильно, чтоб вши не заводились. Ну, Иван Дмитриевич, будь здоров… Слышала? За клевету на должностное лицо… Посадят, цацкаться не станут, они не я… И слёзы не помогут. Ну, нельзя же так, к вам по доброму… Я тебе в зачётку «отлично» поставил…

— «Хорошо», Семён Игоревич.

— Значит, не заслужила, по твоей вине семь ящиков шампанского пропало.

— Шесть, я не виновата…

— Опять «не виновата», Вокуева. Скажи спасибо, что я материалы в прокуратуру не отдал, там найдут виновного. Вот они доказательства, поняла? — Его рука нервно похлопала по потёртой картонной папке.

— Я не виновата, Семён Игоревич, меня обма…

— Ладно, не будем вспоминать, до поры. — Начальник внушительно потряс скоросшивателем и, положив на стол, прикрыл пухлой ладонью. — Ты у меня здесь, в папке. Как подам прокурору материал, так и расследует. Зачем пришла?

— Так я,.. так это, ребёнок, Семён Игоревич.

— Только давай, Мокуева, меня в свои дела не впутывай, ясно!

— Да. Как же?

— Помолчи! Никому ничего не докажешь, но навредить,.. себе навредить, успеешь. Ты знаешь, как определяют отцовство?

— Так я с вами,.. впервые, сами видели,.. простыни застирывала.

— Помолчи, сказал! Ой, выгонят тебя из училища, за аморальное поведение. И вашего директора по головке не погладят. Не знаю, чем тебе помочь. Столько натворила: за шампанское года четыре светит, плюс аморалка, шантаж… Ты комсомолка?

— Да.

— Исключат. Нельзя позорить передовой отряд молодёжи… Исключат, потом посадят, обстригут…

— Что же мне делать, Семён Игоревич?

— Не знаю, Вокуева. Разит от тебя портвейном!

— Вермутом.

— Без разницы, из одной дырки цедят. На коньячку… Лимоном закуси.

— Спасибо, Семён Игоревич.

— То-то же, Вокуева, пришла на испуг брать.

— Я не…

— Молчи! Сама соблазняла и, нате вам, разродилась. Откуда мне знать, с кем ты его нагуляла.

— С вами…

— Да помолчи, пока не спрашивают! С кем ты его нагуляла, мне безразлично, но как лицу при исполнении… Родители, где живут?

— Мама в деревне.

— А отец?

— Он, его… Я не знаю, где он, кажись умер.

— Понятно. Яблоко от яблони… Возьми конфету, печенья. На коньяк не смотри, хватит. Где рожала?

— В общаге… Одна, все на танцы ушли.

— Как назвала?

— Никак ещё, Семён Игоревич. Может, вы хотите…

— Я, хочу! Один раз захотел,… поимел заботы. Назови Лев…

— Понятно, Лев Семёнович.

— И не думай! Ильичом запиши. Лев Ильич, нет. Лучше по другому. Твоё какое?

— Отчество?.. Михайловна.

— Так и его запиши. Неплохо звучит — Лев Михайлович, правда?

— Да, но…

— Никаких «но», сделаешь, как скажу. — Семён Игоревич достал пачку денег. — Это тебе, на первый случай. Язык прикуси!

— Никто и не догадывается, Семён Игоревич, честное комсомольское!

— Комсомольским словом не разбрасывайся попусту. На, — Семён бросил деньги на стол, — бери — бери, не стесняйся, но запомни, будешь трезвонить…

— Никогда!..

— Вылетишь из училища прямо в кутузку. Ребёнка отвезёшь матери, скажешь…

— Пьяная была, не помню от кого.

— Как знаешь, может, оно так и было, тебе видней.

— Семён Игоревич! Вы же сами ругались за простыни в крови.

— Ладно, Вокуева, шутка… Теперь вставай и быстрей отсюда. Ребёнок где?

— В обща,… в общежитии спрятала. Никто не знает, Сеня, мамке скажу, что от Мишки Полуянова, его надысь бык забодал, насмерть.

— Но-но, ты не очень фамильярничай. Кому Сеня, а кому Семён Игоревич… Раздухарилась, коза! Смотри мне!

— Извините, Семён Игоревич.

— Давай дуй, не мешай. В конце коридора туалет, умойся… Стой! До конца года, чтоб духом твоим здесь не пахло. Вздумаешь интриговать, раздавлю! Мы с тобой не ровня, поняла? — Шантажистка кокетливо остановилась в проёме двери.

— Где уж, нам уж, Семён,.. Игоревич. А говорят, в постели все равны.

— В гробу, Вокуева, в гробу все равны. Закрой дверь!

Глава 4

«Там, в той жизни иной»

Через день принц вольных кровей агукал в бревенчатом замке на три окошка. Мать встретила дочкин приплод не совсем приветливо, но упускать, по крестьянским понятиям, огромные деньжищи посчитала транжирством. Оставила.

«Нехай орёт, под присмотром прабабки, покуда жива ещё маманя. Там посмотрим… Чей бы бычок ни прыгал, а телёнок, поди, наш.»

Ветреная мамаша, утаив изрядную толику известной только ей суммы, укатила обратно.

«Известно дело, сама ишо ребёнок, куды ей с дитём податься, в городе то.»

Накупила баба в раймаге разных пелёнок, распашонок, атласное одеяльце, да плюшевую шубку на зиму, да две пары туфлей кожаных, себе — на выход, матери — на погребение. Оставшиеся деньги пересчитала, перевязала бечёвкой, положила в металлическую коробку из-под индийского чая, заложила в потайную нишу под русской печью и, замазав глиной, успокоилась, так оно сохранней. Спустя некоторое время записала Льва Леонидом, себя матерью, переврав и день, и месяц, и год его рождения.

«Неграмотны мы, что с нас взять?»

Изба-то на отшибе стоит, без надобности месяцами никто в сени не вступит, вот и придумала баба закавыку, перед регистрацией подушку под сарафан затолкает и ходит по ферме, будто на сносях. Обошлось.

«Спасибо совецкой власти, рожать не запрещат, а от пересудов никуда не денесси — деревня».

Рос Лёнька на парном молоке, воспитывался на скотном дворе, певческий опыт набирал на сцене клуба, запевая: «Пионерия шагает…» «За фабричной заставой…». Национальные особенности «русского шансонье» зарождались в глуши лесов и на просторах колхозных полей, когда со товарищи во всю глотку орал матерные частушки. Надо отметить, что, на деревне Леонид был далеко не самым голосистым. Однако зазря не тужил, жилось ему легко и привольно. Мать в сыне души не чаяла, учиться не принуждала, работой не неволила, страстей не нагоняла. А как баба Фёкла преставилась, так зажили вдвоём без забот, разве что старшая дочь, сестра Лёнькина, издалече нагрянет, поругает да и уберётся восвояси.

«Скатертью дорога!… Кажный год ездит да ругат, халда… Ишь ты придумала — „христьяне нечесаные“, больно городская стала, на сраной козе не подъедешь. А мы то, деревенские, себе на уме, где сядешь там и слезешь…»

И всё б ничего, и, может, получился бы из мальчонки толковый дояр или скотник, а того гляди, бригадиром назначили, али на зоотехника выучил бы колхоз… Не судьба, не случилась престарелой матери опора на старость. Прилетела городская птица — директор магазина, расшумелась, раскричалась и увезла Лёньчика с собой. Закручинилась мать-старуха, да поздно.

«Рази с ей, с халдой-то, поспоришь? Вся важная, расфуфыренная, в голосе суровость, глядит презрительно, на деревне не здоровается. Чужая, совсем чужая стала и Лёньчика испохабит на свой манер. Зря, ой зря отдала!… А мо пусчай, мо Лёньке с ею — то лучше буде? Мо она и его на дилехтора выучит, дай-то Бог…»

Встанет баба ночью перед образами на колени и просит у Бога талану для дитятка любимого. «Мужа и двоих сынов смерть унесла, энта пошатущая от рук отбилась, одна родная душа на белом свете — Лёньчик. Помоги ему, Господи!»

Помог. При развитом, ну очень развитом социализме уважаемые граждане предпочитают затовариваться со стороны подсобного крыльца, да не у каждого смертного директор торговой точки в знакомцах числится. Устроили Леонида на учёбу в индустриальный техникум. Вступительные экзамены он сдавал вместе со всеми абитуриентами. Математические задачки решил с одним хитрым, деревенским, ответом — «четыре», то есть намекал проверяющему, какой бал следует поставить. На что настраивал, то и получил, а уж по какой причине не важно. Поселили студента в благоустроенном общежитии. Сестра недавно развелась с четвёртым, сильно несамостоятельным, мужем и встретила нового самостоятельного. В её квартире зарождалась то ли любовь, то ли первичная ячейка общества и брат, естественно, был лишним. Нет, она не гнала взашей, даже предлагала остаться… Далековато только, пять остановок, а общежитие рядом с учебным корпусом…

«Да уж конечно, нешто непонятно. В общаге то лучше.»

Лёнька устроился как по блату. Комнату дали тёплую, на две койки, с умывальником. Сосед Вовка — племянник секретаря горкома партии, тоже деревенский, малость тормознутый, но с амбициями. После сельской вольницы учёба им давалась трудновато. Вован вскоре перевёлся на вечернее и ушёл работать на завод, а Лёня, закусив удила и учил, учил, учил. Второй семестр закончил с одной тройкой, немецкий подвёл. Впоследствии разъезжая по заграницам, он с лёгкостью освоил на бытовом уровне почти половину европейских языков, но один навсегда остался камнем преткновения. Видимо тринадцать преподавателей, сменявшие поочерёдно друг друга, заложили в голове Леонида непреодолимую стену между русским и немецким языками. По остальным предметам никаких проблем не существовало, особенно хорошо давались «Сопротивление материалов» и черчение. Сергей Владимирович Шмунис, преподаватель сопромата, с ярко выраженной картавостью, говорил: «Вокуев, пьгинесите мне на стой свои чергновики и уходите, не мешайте остайным, ясчитывать байку, защепённую на одном конце. Что это за каякули? Скажите мне на ухо свои езуйтаты… Пъявйно, идите». Чертилиха — Майя Михайловна, красивая женщина с чёрными блестящими волосами, волоокими глазами, несчастной судьбой и восхитительной, по мнению однокашников, дочкой, наоборот заставляла Вокуева объяснять всей аудитории, как переносится та или иная точка с одной проекции на другую… Дочь Майи была моложе Лёньчика, платонически влюблена в него и, обладая маминым несчастливым тарсом, страдала от безответности. Леонид упорно игнорировал страстные взгляды, на кой ему смазливые малолетки!

Взгляды, флирт, кокетство озабоченных девочек — хорошо, но первые шаги в ВИА индустриального техникума, куда лучше. Сначала Лёня молотил на ударнике: «Бум — ч, бум — ч, бум — ч — ч…», потом освоил гитару, наконец, запел. Запел в силу сложившейся необходимости, солист техникума недавно «выпустился», и ребята из ансамбля искали замену. Вокуев не обладал необходимыми способностями, пел робко, гнусаво, бесталанно, но поскольку плеяды Лемишевых в технарях не наличествовало, отдали микрофон посредственности. «Пой, ласточка, пой…», все равно на танцевальных вечерах не до вокала, лишь бы звук погромче, свету поменьше, да народу побольше. Лёня, подражая мэтрам советской эстрады и, пробивавшимся сквозь рёбра рентгеновских снимков, забугорных исполнителей, шлифовал певческие приёмы. В творческом угаре певца и прилежном постижении тайн индустриальной науки пришло время подведения итогов. Дипломный проект на тему: «Расчёт зубчатых передач многошпиндельного сверлильного станка» защитил на «отлично». По прошествии многих лет, Леонид, наткнувшись на найденный заботливыми поклонниками «Проект…», поразился эрудиции дипломанта в вопросах углов заточки резца, состояния диаграммы «Железо — мартенсит», «Допусках и посадках», прочих машиностроительных тонкостях.

Однако, былое — дань вечности.

Глава 5

«Над сонной гладью бытия»

По окончании славного учебного заведения молодого специалиста распределили в не менее славное Специальное конструкторское бюро. Особо специального в нём наблюдалось: общежитие, зарплата техника в целых восемьдесят два рубля, эфемерная надежда на загадочную прогрессивку и переходящее красное знамя ГК КПСС. От щедрот министерства станкостроения и забот Горкома партии Леонид запел не своим, как ему вначале показалось, голосом, но, что главное — за деньги, а это уже шаг к профессионализму. Творческий путь, спровоцированный нехваткой средств и случайным разговором со знакомым лабухом пролёг по дощатым подмосткам Дворца культуры железнодорожников. Нет, никакого отношения к подвижному составу, ремонтной базе и гражданским сооружениям МПС Вокуев не имел, просто решил маненько подкалымить и изыскал возможность. В те времена каждая отрасль народного хозяйства, каждое предприятие и учреждение, согласно директивам сверху и амбициям первых руководителей, желали наслаждаться самодеятельной культурой. Миллионы колченогих «Берёзок», вызывая язвительные замечания, семенили перед коллегами по работе, ложкари выбивали звук в ладонях, на ляжках, на спине и пониже. Интерпретировали, кто во что горазд, соблюдая стержневой фактор — пролетарскую необходимость. «А что нужно молодому пролетарию прежде всего?» — «Перевыполнение плана и социалистических обязательств.» — «Отлично, но это на работе, а в часы досуга?» — «Работа В. И. Ленина «Что делать?». — «Замечательно. Это в читальном зале, а в ДКЖ?» — «Кажется, девки.» — «Горячо, а что с девушками делают?» — «Ну, это, е-моё…» — «Правильно, танцуют. Танцуют разрешённые танцы. Дошло?» — «Дошло.»

В субботу и воскресенье всевозможные дворцы обучали гегемон искусству современного танца. Рядиться в сарафаны и косоворотки не было необходимости, мероприятие общедоступное. Для начала рабочая молодижь кучковалась тройками в тёмных подворотнях, продолжала в туалете очага культуры. Цель тройственных союзов — поднятие тонуса способом «из горла». Занюхав мануфактурой рукава изысканный плодово-выгодный напиток, парни и девки сбивались отдельными стаями за колонами обширных фойе. Поджидая вечно опаздывающих музыкантов, втихаря курили, высматривали будущих партнёров противоположного пола. Голубой цвет в те годы очень даже презирался. Парни громко ржали, толкались, негромко матерились. Девчонки изображали целомудрие и скромность. Из комнаты ДНД спесиво выглядывали будущие чекисты, наивно полагавшие, будто все их сильно страшатся. Чем бы дитя ни тешилось… Если разгорячённые претенденты на одну и ту же деваху отлучались во двор, пустить друг дружке «юху из нюхи», это вовсе не значило, что парни кого — то там боялись. Скорее, стремились к невмешательству дружинников в сугубо личное толковище.

С традиционной задержкой, чеша затылки, зевая, на помост выходили музыканты и невозмутимо настраивали инструмент. Ропот в зале усиливался, из-за колонн летел залихватский свист, отборная матерщина. Заместитель директора дворца культуры она же распорядитель вечера, выбегала из методического кабинета и просительно требовала начинать. Лабухи: ноль эмоций, минимум внимания, главное — настройка. Анонимная матерщина, переходя в адресную, звучала громче настраивающегося оркестра. Распорядительницу сменяли бойцы комсомольского оперативного отряда, отличавшиеся от основной массы присутствующих, комсомольскими значками на груди и праведными, как у подпольщиков из фильма «Молодая гвардия», лицами. Дружненько изымали из толпы самого злостного, как они себе наметили, нарушителя и под характерный свист хулиганов, напоминавший звук милицейского свистка, уводили первую жертву на алтарь рутинных разборок. Оставшиеся живо обсуждали случившееся, позабыв о музыкантах, вот тогда, внезапно следовал первый аккорд.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 420