электронная
225
печатная A5
567
18+
Безславинск

Бесплатный фрагмент - Безславинск


5
Объем:
508 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5553-8
электронная
от 225
печатная A5
от 567

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей… свой своего продает… милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость… магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства»

Николай Васильевич Гоголь
«Тарас Бульба» 1835 г.

В антифашистском романе «Безславинск» все события, места действия и персонажи вымышленные, а любые совпадения с реальностью случайны.

Пролог

Залитая солнечным светом Трафальгарская площадь, тяжелый, пропитанный гарью воздух, автомобильные гудки, пробка из ярко-красных двухэтажных автобусов, крики продавцов, зазывал и туристов, лязг, дуденье, звон и громыханье уличных музыкантов, шум фонтанов и кишащие люди, люди, люди напоминают разворошенный муравейник. Здесь сходятся три вестминстерские улицы, образуя большое кольцо — главную транспортную развязку Лондона. На одной из этих улиц, неподалеку от площади в небольшом старом здании располагалась частная клиника.

Неуютный гинекологический кабинет был ослепительно ярок: солнечные лучи колкими стрелами заполняли всё малогабаритное помещение, отражаясь от белых, закруглённых к высокому потолку стен и черного кафельного пола, ударяли в девятигранное зеркало и через окно устремлялись обратно на железобетонную улицу.

Аскетический интерьер с металлической медицинской мебелью напоминал камеру пыток, где изощренный садист-медик мучает свою жертву цинично, со знанием дела, не давая жуткой боли покинуть страдающее тело ни на минуту.

В углу разместился инструментально-процедурный медицинский столик на подвижных опорах. Такой же столик стоял и у гинекологического кресла, в изголовье которого на полке из нержавеющей стали притулился аппарат для прерывания беременности, напоминавший забавную миниатюрную субмарину 60-х годов прошлого века. Под зеркалом, висевшим рядом с дешевой напольной ширмой из пластика, стояла третья тумба, являвшаяся камерой для хранения стерильных изделий.

На гинекологическом кресле с электроприводом — удивительной конструкции, способной удовлетворить самые взыскательные требования вышеупомянутого садиста и обеспечить ему комфортное выполнение самой изысканной пытки с проникновением через влагалище, — лежала щуплая девушка. Она была обнажена снизу по пояс, и, несмотря на жару, царившую как на улице, так и в помещении, её сильно знобило. Девушка крепко держала своё лицо руками, почти до крови впиваясь ногтями в щёки, и постоянно повторяла одно и то же:

— Господи, помоги! Господи, услышь меня!

Это была девушка двадцати лет, носившая еврейское имя Ализа. Ей только недавно посчастливилось закончить Донецкий медицинский колледж, но она уже успела выйти замуж за ирландца и переехать жить в Лондон. Её муж — христианин-католик — не знал о намерении Ализы прервать беременность, а потому ей было страшно вдвойне.

— Дай мне силы пройти через это! Не покидай меня! Господи всемогущий, дай мне силы! Поддерж… — шептали бескровные ее губы.

Оглушающее стучала кровь в висках, толчками билось сердце.

Гинеколог с недельной щетиной и короткостриженой головой напоминал скорее уголовника или могильщика в состоянии длительного запоя, чем английского врача.

Он спокойно, не торопясь мыл руки и курил прямо в кабинете, что явно было недопустимо. Потом гинеколог погасил сигарету, натянул перчатки, взял в руки кюретку для вакуумной аспирации (прерывания беременности), в упор посмотрел на бледную пациентку.

В его глазах не было ничего, ни малейшего намека на эмоции, даже на саму жизнь, будто это были не человеческие глаза, а чёрные стеклянные протезы.

— Дай мне силы, Господи… — до боли в руках сдавила прорезиненные рукоятки кресла Ализа. — Зачем они мне это сказали? Лучше бы я ничего не знала…

Не понимавший по-русски гинеколог приблизился к Ализе, положил руку на живот и тихо процитировал великого Шекспира:

Hell Is Empty, And All The Devils Are Here (Ад пуст. Все демоны сюда слетелись…).

— Что? Что вы сказали? — тревожно спросила Ализа по-английски.

— Это, деточка, не я сказал, это из классики…

Ализа плотно закрыла глаза ладонями, содрогнулась, завыла каким-то нечеловеческим голосом. Врач медленно наклонился, словно смакуя всё происходящее, ввёл инструмент, и Ализа затряслась, будто в лихорадке. Она ещё и категорически отказалась от анестезии при проведении аборта — с юных лет панически боялась любой формы наркоза.

Неожиданно то ли от сильного порыва ветра, то ли от сквозняка распахнулось окно, и фрамуга сшибла всё с подоконника. С грохотом попадали на кафельный пол горшки с кактусами (даже цветы здесь были какие-то колючие), всевозможные баночки-скляночки, что-то разбилось вдребезги. Гинекологический светильник, напоминавший бытовой напольный вентилятор с оторванным пропеллером, покатился на врача, тот отпрянул от пациентки, поскользнулся и, словно подкошенный, завалился спиной на пол, жёстко выругавшись:

— God damned!

Померкло солнце, набежали свинцовые тучи и, как это бывает в фильмах ужасов, жуткий, черный смерч возник из-под земли, через зловонный канализационный люк вырвался на улицу и закрутил всё подряд на своём пути. Неожиданное совпадение природного катаклизма с внутренним состоянием Ализы возымело своё действо — её будто подкинуло, и она вскочила с кресла, крикнула:

— Нет! Я оставлю его! Я не убийца!

А после, снося всё на своём пути, бросилась прочь из своеобразной камеры пыток.

Фактическое рождение её ребенка произошло здесь, неподалёку от Трафальгарской площади, в затрапезной частной клинике, на гинекологическом кресле с электроприводом, а не несколько месяцев спустя, когда так много людей готовилось к его физическому появлению на свет.

Глава 1

Прошло 17 лет. Лондон
(Великобритания)

Вдоль набережной Темзы росли и благоухали магнолии. Модницы вышли на улицы в мини-юбках и в кедах на танкетках, модники — с прическами на косой пробор и высоко выбритыми висками, в парках резвились огненные бельчата, был месяц май.

Всё сдвинулось с привычных мест, всё поплыло и забурлило в душе Линды: не по-английски размеренно, а бурно, по-славянски непредсказуемо. И она ухватилась за первое попавшееся — не думать о том, что будет с нею, картинами, галереей… Тревожило одно — что будет с МарТином.

И хотя она искренне верила в удачный исход предстоящей поездки на Украину, было у неё и опасение: вдруг что-то не сложится, что-то воспрепятствует её благому намерению, и всё пойдёт наперекосяк. Вдруг никудышная мать МарТина Ализа передумает, не отпустит его обратно в Англию, и тогда с ним случится нечто непоправимое — а глаза у его матери были как у тихо помешанной, когда в позапрошлом году она прощалась с Линдой в аэропорте Хитроу.

А сейчас щуплая Линда, пятидесятилетняя художница из Дублина, стояла у окна галереи, которую она недавно унаследовала от своего почившего старшего брата, и теребила пальцами левой руки кудрявые локоны ярко-рыжих волос, впервые окрашенных, как бы омертвевших, прилепленных к голове дешевой куклы. Правой рукой она прижимала к уху телефонную трубку. Говорила она по-английски, хотя её собеседником был служитель украинской канонической православной церкви — диакон Сергий, к которому Линда давно испытывала неравнодушное влечение не как к духовнику, но как к мирянину во плоти.

— Серж, мой добрый друг, даже не верится! Наконец-то документы готовы, и я могу забрать МарТина! Осталось лишь получить визу. Я не сомневаюсь, я знаю: на родине, в Лондоне, ему будет лучше. Там у вас небезопасно.

— Искренне рад за вас обоих! Но ты хорошо подумала? Ведь здесь же его мать. Они должны быть вместе, и с Божьей помощью у них всё получится. Нельзя отлучать сына от матери, тем более такого. Да и потом, ты же говорила, что его мать живет в Харькове, а там всё спокойно.

— Серж, славный ты человек, пойми! Ему там не место. Он другой. Там у вас его не поймут и никогда не примут. Я даже не уверена, получает ли он сейчас необходимую медицинскую помощь, ведь у него заболевание сердца, — протараторила Линда, достала из пачки сигарету и ловко, будто выступая перед публикой, прикурила, — Телефон МарТина заблокирован уже третий месяц, в интернет он не выходит, а его мать… Да ты и сам про неё всё знаешь лучше меня! Она отослала его подальше от Харькова, от Киева, а там сейчас идёт настоящая война! Даже иностранных послов эвакуируют из страны! Я это знаю!

— И всё же… — настаивал диакон Сергий, но Линда его перебила.

— И всё же, он для них был и останется инопланетянином. МарТин здесь рос и только здесь сможет жить по-человечески, достойно. Неужели ты этого не понимаешь? И потом, я наслышана о вашей политике и социуме! Если его там не убьёт шальная пуля, то это сделает окружающая обстановка.

— Возможно, ты права… Послушай, Линда, как возьмешь билет — сразу сообщи. Я непременно встречу тебя.

Линда благодарила своего украинского друга за поддержку, периодически затягиваясь крепкой сигаретой, дым от которой частично расплывался по просторной галерее, касаясь полотен висящих повсюду картин, частично исчезал в открытом окне, выходившем прямо на уютную Портобелло роуд, где располагался один из самых известных в мире блошиных рынков. Не миновал дым и картины, находившейся на самом видном месте. Умелой рукой мастера был создан сказочный сюжет: на фоне разноцветного средневекового замка гордо красовался юный гренадер-монголоид в старинном красно-синем мундире. Картина была названа художником «The Steadfast MarTin Soldier», то есть «Стойкий солдат МарТин». Tin по-английски означает «олово», так что название картины можно было прочесть еще как «Стойкий МарТин — оловянный солдат».

Глава 2

Безславинск (Новороссия)

Над Донецким краем углём-кормильцем сгустилась беда ещё с осени, сухменной и ветреной. Зима выдалась бесснежная, словно отснятая на черно-белую плёнку. Всего лишь сутки побуранило, да и то лютый ветродуй смахнул песочно-сухие снега в овраги и русла рек, сорвал с пашен и озими почву. Весною река Собачеевка и её притоки не вскрылись, не вышли из берегов, а томились под черным льдом, пока он не растаял. Не капнул дождь за весну, по-монгольски сухую и знойную. Реки разорвались на озерца, разлученные потрескавшимися перешейками.

Казалось, что природа, под стать человеческой злобе, готовилась к чему-то трагическому, к чему-то безысходному и необратимому.

Бугорчатый, местами продавленный асфальт мостовых был абсолютно сухим; грязь в канавах напоминала осколки гончарных изделий, вдоль стен домов и заборов росла пыльная трава, по которой неустанно скакали кузнечики. Самый беззаботный и жизнерадостный пофигист, попав в эти места, постепенно становился печальным и потерянным пессимистом, как и многие здешние жители. Правда, иногда случалось с точностью наоборот: приедет сюда заносчивый и надменный столичный ханжа, поживет какое-то время в этой всемирно «прославившейся» глуши, и уже не узнать его: он теперь жизнерадостный и целеустремленный оптимист.

Провинциальный городишко Безславинск, называемый некоторыми украинцами Безславинськ или Безславиньск, расположенный на Безславинской возвышенности в месте слияния двух рек, Собачеевка и Татарка, встречал знойное лето 2014 года. Такое же знойное, каким оно было ровно двести два года назад: все болота тогда высохли, а травы пожелтели да повымерли. Да ещё и война шла с французами: «Горящие вокруг селения и предместья города, улицы, устланные ранеными и мертвыми, поля, умащенные человеческой кровью и усеянные множеством трупов, грабеж, насильствования и убийства обезоруженных жителей», — такой была зарисовка с натуры одного из свидетелей вступления войск Наполеона в Витебск.

Вот и сейчас, как тогда в Витебске, в Безславинске льётся человеческая кровь и идёт очередная, жестокая и бессмысленная изначально война! Разница лишь в том, что два столетия назад нашу землю топтали французские захватчики, а теперь брат пошёл на брата…

На часах пробило восемь утра. В сельмаге, расположенном на улице Крематорской, кондиционирование помещения не предполагалось ещё с далёких советских времен. Зато теперь, по прошествии двух десятков лет, картина ассортимента сельмага и посещающая его публика явно изменились. Ведь что было раньше? Небогатый, даже скудный выбор продуктов: черный хлеб, подсолнечное масло в розлив, сухой горох, невкусные консервы, соевые сладости и невесть как затесавшееся «Советское шампанское», пользовавшееся ограниченным спросом среди местного населения лишь дважды в году — на 8 марта и Новый год.

Какая-нибудь плечистая продавщица с двойным подбородком и рыхлой «борцовской» шеей, украшенной красными пластмассовыми бусами, лениво разговаривала с местными старушками, а во времена активной борьбы с самогоноварением торговала ночами водкой по завышенной цене. Теперь всё иначе — прилавки ломятся от разнообразия, заграничное и отечественное производство поражает провинциальных едоков пестротой своих упаковок и диковинными продуктами, нет очередей, а за прилавком можно увидеть вполне симпатичную особу женского пола. И даже появилось название, в отличие от советских времен, когда почти все продовольственные магазины именовались попросту «продмаг». Теперь над входной дверью красовалась вывеска с разноцветными буквами «ЁПРСТ», значение которых было известно только хозяину магазина. А местные жители шуточно называли этот мини-маркет исключительно аббревиатурой «ЁКЛМН».

Вот только раньше, в далекие советские времена, не было окон с разбитыми от взрывов стеклами, и их не забивали фанерой и досками, а фасад магазина не был изрешечен осколками и пулями. А что до изобилия и разнообразия, так всё это было совсем недавно, несколько месяцев назад, пока не началось противостояние Донбасса и Киева, пока не начались боестолкновения между силовыми структурами, подчинёнными властям Украины, и вооружёнными формированиями повстанцев в Донецкой области.

А сейчас на прилавках снова было хоть шаром покати…

Теперешним сельмагом заправляла продавщица, стройная казачка с полной грудью и с «ласковым» прозвищем Людон. Фамилия у продавщицы была под стать её внешности — Молошникова. Казалось, у Людон вместо крови по венам бежит парное молоко, а вместо мозгов у неё — творог со сметаной.

Она была не слишком молода и выглядела старше своих лет, но по-прежнему оставалась привлекательной. В свои тридцать с небольшим она была похожа на всех женщин, видавших виды, хотя внешне отличалась отменной ухоженностью, эдакая задиристо-заманчивая самка с ненасытно-порочным взглядом. Обычно такие женщины не придают значения чувствам и всяким там телячьим нежностям, хотя способны на большую искреннюю страсть. Её можно было смело назвать продвинутой модницей, даже франтихой, пусть местечкового разлива, но всё-таки франтихой, поскольку её манера одеваться, укладывать свои пшеничные кудрявые волосы и наносить макияж явно не соответствовала нормам безславинского представления о гардеробе и внешности современной женщины «бальзаковского возраста». Её весёлый отец-забулдыга Колян, озорно подмигивая парням, ухаживавшим по молодости за его средней дочерью, говаривал:

— Людка моя не девка — лиса-огнёвка, испепелит, оберёт и сожжёт! Раз-раз, по рукам — и в баню, по зубам — и в харю!..

Прямо напротив Людон у самого прилавка стояла Светлана Дмитриевна Верходурова или, как звали её в округе, физрук Лана Дмитрина. Работала Верходурова в местной школе, ученики сочинили про неё стихотворение, которое написали черной краской на туалетной стене:

Весёлая и пьяная — учитель физкультуры,

Вы обладатель потных ног и жирненькой фигуры.

Готова пить, курить и спать «спортивная» Светлана,

Чтоб ни на грамм не похудеть и мужу быть желанна.

Это была «спортивная» женщина неопределённого возраста, мордовка по национальности. Она обладала довольно странным телосложением — длина её плотных ног была явно меньше половины всего её роста, а сильно выпиравшие ягодицы напоминали мешок с мукой, туго перевязанный прочной бечевкой прямо по центру. Маленькая грудь и узкие плечи смотрелись как-то по-детски на фоне короткоостриженной большой головы. Её опухшее лицо было покрыто багровыми пигментными пятнами, выделялись увеличенные носовые пазухи и толстые губы.

Говаривали, что когда-то, ещё в далекие советские времена, Светка Верходурова танцевала на сцене Киевского академического театра оперы и балета, но из-за собственного лицемерия и пристрастия к алкоголю и мужчинам была вынуждена уйти со сцены. Затем, облапошив своего первого мужа, главного балетмейстера театра, отсудила у него трехкомнатную квартиру в престижном районе Киева на Крещатике, пожила там какое-то время с любовниками, которых меняла как перчатки, после залезла в страшные долги, продала квартиру и подалась в бега по незалежной Украине…

Остаётся радоваться лишь одному — она была бесплодна и не могла при всём желании родить себе подобных!

Дешевый спортивный костюм, плотно облегавший телеса Ланы Дмитрины, был настолько застиран, что понять, каков был его изначальный окрас, не представлялось теперь возможным.

В своих руках она держала подержанную видеокамеру, которую разглядывала с интересом человека, впервые увидевшего некий предмет, информация о предназначении которого хранилась на уровне государственной тайны. Хотя её интерес можно было объяснить — камера работала исключительно в черно-белом режиме.

— Короче, камера как бы бракованная, — нехотя пояснила Людон, — как бы показывает, но только в черно-белом режиме, поэтому и продается с большой скидкой. Но, согласись, гражданочка ты моя, что есть в этом мире вещи, на которые в цвете лучше не смотреть. Одним словом, цена на камеру, как говорит молодежь, ваще нереальная!

— Это мне понятно… И про молодежь тоже понятно… Но тут, Людон, проблема в другом… — Лана Дмитрина запнулась, а продавщица томно затянулась сигаретой (курила она прямо у кассы) и вопросительно посмотрела на собеседницу, которая с выдохом продолжила: — Я возьму, не торгуясь, если ты мне цену в чеке другую укажешь.

— Какую такую другую? В каком таком чеке, если я торгую мимо кассы? На кой ляд тебе это далось? Яценюки и яроши пристрелят тебя, как только с этой камерой заметят. Ты им решила чек показать?

В этот момент в магазин зашёл старый, остриженный под польку худощавый еврей. Посетитель опирался на палку или, как он сам любил говорить, «на бэтажок-таки»:

— Дэбрейшего утречка! А где у нас случилось? И кто шо надыбал?

Местные жители звали его просто по отчеству — Натаныч. Высокий породистый лоб Натаныча был изрыт влажными, запылившимися оврагами морщин, а растрепанный веник рыжеватой бородки судорожно подергивался при каждом глотке и вздохе. Стекла очков с толстыми линзами отчего-то были покрыты множеством трещин, поэтому они не столько помогали, сколько мешали своему владельцу видеть окружающий мир, однако его длинный волосатый палец упорно возвращал их на прежнее место, стоило им хоть немного выскользнуть из накатанного углубления переносицы на большом длинном носу. В руках Натаныч отчаянно теребил пару помятых червонцев и газетёнку, а взгляд его был растерян, словно у владельца «Мерседеса», пойманного на краже чебуреков из придорожного кафе.

Короче говоря, ещё один покупатель производил впечатление человека, который не успел отпрянуть в сторону, когда откуда-то с небес на него обрушилось несчастье.

— По данным представителей народного ополчения Донбасса, — сообщил он неопределённо кому, читая отрывок из газетёнки, — украинская армия атаковала окраину Безславинска — деревню Бачёновка и ее окрестности. Наряду с реактивной системой залпового огня «Град» и минометными снарядами, военные применили запрещенные во всем мире фосфорные мины и химическое оружие!

— Уже мочи нет всё это слухать, — выдавила из себя Людон.

— Ну, я вас умоляю, прекрасная Людмила! Вы же знаете за старика Натаныча! За мной не станет! Не хочете за «донецкое сафари», таки другая новость дня имеется: меня подло ограбили! — не мог угомониться старый еврей, делая столь странный упор на слове «подло», словно бывают и честные ограбления. — Причем прямо таки среди бела утра и в самом центре нашего славного Безславинска, можете себе представить?!

— Запросто, хорошо, что не прибили, — более дружелюбно кивнула Людон, а Лана Дмитрина, увидев старого еврея, явно засуетилась и, понизив голос, продолжила,

— На одну… нет, на полторы тыщи больше! Ну, так трэбо, понимаешь? Врубись об чем толкую? Денег на другой подарок не хватает. Выручай, Людон! Помогай молодежи!

Тем временем в углу магазина, где расположился торговый ряд с посезонными вещами, притихшими на вешалках, рядом с железной сетчатой корзиной, в которой горой были навалены шляпы, кепки, панамки и ещё какие-то головные уборы, стояла молодая женщина с сыном десяти лет. Таких мальчишек, как этот розовощёкий, взъерошенный весельчак, в народе обычно называют пронырой или вождем краснокожих. Он был совсем небольшого роста, с сильно кривыми ногами и нечесаной копной рыжих волос, что придавало его облику комичность. То ли благодаря цвету своих волос, то ли чрезмерному темпераменту, все в округе, включая собственную мать, звали мальчугана исключительно как «Рыжий жох». Он и сам настолько привык к этому прозвищу, что, кажется, позабыл своё настоящее имя. И, быть может, в противовес этому свою маму Рыжий жох называл только по имени — Вика, причём ей самой это явно нравилось.

Вика представляла из себя хмурую двадцатисемилетнюю невесту, у которой сегодня должна была состояться скоропостижная свадьба. Хмурость её была небезосновательна, ведь только утром разразился скандал с женихом, который пригрозил: «Не верю, что ты ждала меня из армии и не изменяла! Не буду жениться на тебе! Профура хохлацкая!».

Низкорослая, квадратная, как шкаф, с черными бегающими глазками, Вика была женщина упрямая, несколько лет назад прибывшая в Безславинск из Львова в гордом одиночестве (в смысле без мужа, но с сыном). Эдакая фарисейка, с трудом скрывающая истинное лицо под маской благочестия и добродетели. При взгляде на конопатую Вику невольно вспоминается мнение западных «знатоков» женского пола, утверждающих, что тело провинциальной украинской женщины после родов становится рыхлым и не особо привлекательным, в отличие от женщин востока и Азии. То есть чем бы она, украинка, ни занималась для сохранения своей женской красоты, все равно после родов она будет выглядеть менее привлекательно, чем рожавшая, например, узбечка или вьетнамка.

Мнение спорное, но к Вике вышеупомянутая теория подходила как нельзя кстати.

— О! — обрадовался Натаныч, завидев мать с сыном, — Мадам Виктория! Как поживаете? Наслышаны за вашу свадьбу!

— Здоровеньки булы! Казалы батько и маты, и мы с Генкой кажем. Приходьте до нас на свадьбу!

— Придём-придём! — на два голоса ответили Людон с Ланой Дмитриной, ещё намедни получившие приглашения.

— Придем-таки и мы! Так вот, — продолжил своё повествование Натаныч, облокачиваясь на прилавок, — прямо на улице, прямо-таки перед храмом у меня самым подлым образом выудили пятьдесят гривен. Отоварили по полной программе! П… Пионэры оголтелые! Окружили, дай, щебечут, дед на конфетки, ну я и не устоял…

Натаныч слукавил, хотел сказать: « — Параститутки малолетние! Наркоманки! Повалили меня прямо таки в пыль! Оседлала одна из них, юбчонку задрала, а сама без труселей! И кричит, шобы я монету гнал за то, что мохнатку её рыжую понюхал. Я таки забрыкался, а они все карманы вытрясли и отпинали ещё не за что! Параститутки!», но передумал, стыдно стало, про такое говорить, вот и выдумал на ходу «пионэров».

— Какой же это грабёж? Сам и виноват! Тоже мне история, — констатировала Людон и, недолго думая, выписала приходник Лане Дмитрине, указав необходимую сумму денег за проданную видеокамеру. А тем временем Рыжий жох выхватил из корзины огромную алую шляпу с широкими полями и искусственными розами на боку, напялил себе на голову и в восторге завопил:

— Мамо, мамо, дывись, який у мене капелюх красивий!

— По-росийськи ховори! — прервала его мать.

— И я в этой шляпе буду красивый на свадьбе! Купи себе и мне!

— Що ты робышь?! — возмутилась его мать, — Що ты до женской шляпы уцепився, як мала дитына за грудь мамки? Ты идиот?! Ты що, баба?! Ты бы ещо трусы женские напялил! Що ты как педераст бабье барахло хватаешь?! Вон ещо лифчик напяль! Поди, поди, вон лифчик примерь или чулки!

— Це не я уцепився, це ты не подумавши щось змолола, а тепер робишь гарну мину при поганий гри, — вежливо грубил матери хлопчик.

— Я тебе скилькі раз ховорила, балакай тилькі по-русски! — кипела Вика, отвешивая легкую оплеуху сыну.

— И какой гад её с утра укусил? — тихо спросила Натаныча Людон, поправляя прическу.

Внезапно Натаныч с непередаваемым анекдотическим «одесским» выговором, грассируя и помогая себе жестами, заявил:

— Таки, мадам Виктория, ви уже напрасно инструктируэте мальчика! Имея с детства рядом такой образэц женщины, ваш мальчик легко станет педэрастом без дополнительных инструкций!

— А тобі, Натаныч, нихто и не спрашивает! У вас в Израилях взагали мужики з косами ходють! — Вика отбрила нежеланного пророка и грозно добавила, обратившись к сыну, — Пишли отседова!

— Ви были во Израилях? Там-таки есть на шо взглянуть! — подколол старый еврей, знавший об Израиле ненамного больше самой Вики.

— Да отчепись ты вже от меня! — неистовствовала Вика.

— Шо ви кричите? Я понимаю слов! — обиделся Натаныч.

— Ну, мамка, опять ты мне ничего не купила! А обещала наряд на свадьбу!

— Обойдешься! Похано собі ведешь! Я и соби-то ничохо не купила… — Вика выкатилась из магазина, утаскивая за собой своё неспокойное рыжее чадо.

— Ой, таки живите как хочете! — напутствовал маму с сыном всё с тем же одесским прононсом Натаныч.

Откуда-то издалека послышался гулкий звук разорвавшегося снаряда или чего-то схожего с ним, и троица замерла. Поводя глазами по помещению магазина, Людон облегченно выдохнула.

— Сразу ж видно! — съязвил Натаныч, — Интеллэгэнтая особа эта мадам Виктория, но не пойти на свадьбу — будет моветон!

Лана Дмитрина, как показалось Натанычу, услышав незнакомое слово, спешно последовала примеру Вики, унося ноги и захватив бракованную видеокамеру. Остались Натаныч и Людон. Первый поправил волосатым пальцем очки и поинтересовался:

— Ну, шо?

— Шо «шо»? — вопросом на вопрос ответила Людон, после чего Натаныч взглядом указал на бутылку горилки, стоявшую на прилавке и стоившую семьдесят гривен.

— Ну и? — опять спросила продавщица.

— Дозвольте взглянуть в ваши светлые глаза! — из-за угла зашел он.

— Ой, ну не канифоль мне мозги!

— Не способен на подобные глупости, Людмила Николаевна! Пятьдесят можно завтра занесу? — поинтересовался Натаныч, протягивая две десятигривенные купюры.

* * *

— Ну що? Бачиш якого-небудь пса у формі камуфляжу? — спросил подползший боец нацгвардии Украины у снайпера, затаившегося в кустарнике на нейтральной полосе. Позиция была выбрана снайпером исключительно грамотно — вся Отрежка была как на ладони.

— Поки що не видно. Але, думаю, що скоро намалюється хто-небудь.

Боец притащил снайперу сухой паек и маленький термос с кофе.

— Приніс чим вмазатися? — с нервным вожделением спросил снайпер.

— Немає. Лише завтра буде…

— Ось біс!

Снайпер с недовольной миной начал открывать термос.

— Не тряси ти кущі! У них теж снайпери є… — возмутился снайпер, когда боец принялся раздвигать кустарник, чтобы рассмотреть в бинокль раскинувшийся в долине Безславинск.

Снайпер был настоящим профессионалом — стрелковая подготовка отличная, маскировка безупречная, крайне осторожен, на простые приманки не реагирует. В тридцати метрах от своей засады он уложил под небольшой кустик чучело с биноклем, нахлобучив на муляж головы пятнистую каску хаки. Перед ним вырвал траву — создал явно расчищенный сектор обстрела.

Привязал к кустику и к чучелу прочную леску, за которую периодически тихонько подёргивал — ждал, когда снайпер-ополченец выдаст своё укрытие, начнёт расстреливать чучело, и вот тут-то он накроет противника своим точным, годами отработанным выстрелом.

— Ось дивися, терорист корову веде! Онде, недалеко від ставка пожежника.

— Бачу, але це не терорист, — возразил снайпер, разглядывая в прицел дедка, ведущего за собой на веревке большую корову.

— А чому він в камуфляжі? І чому у нього холова в кривавих бинтах?

— Та біс його знає! Це ж просто дід якийсь. Поранений, вже.

— Тоді пристрели корову, хай ці гади без жрання залишаться!

Снайпер аккуратно поднял приклад винтовки, стоявшей верхней частью ствольной коробки на раскладных сошках — это сильно увеличивало точность стрельбы. Припав лицом к прицелу, снайпер замер, как замирает зверь, неожиданно столкнувшийся с охотником. Изо всех сил старался он задержать дыхание и вел прицелом вдоль хребта животного. Он планировал стрелять из засады сверху вниз, так что точка прицела на корпусе животного должна была быть несколько выше, чем при прямом горизонтальном выстреле.

Увидев на сетке прицела качающуюся при ходьбе голову коровы, снайпер дождался нужного момента и с некоторым упреждением на движение цели плавно нажал на спуск.

Пуля обожгла шею коровы чуть ниже основания черепа и прошла навылет. От мощного удара восьмисот килограммовое животное взревело, споткнулось, упало на передние ноги на землю, будто кланяясь своему хозяину. В предсмертной агонии корова резко метнулась в сторону, увлекая за собой старика в камуфляжной куртке. Она ударилась о ствол пирамидального тополя, завалилась на землю рядом с поваленным фонарным столбом, забилась в конвульсиях и за считанные секунды околела.

— Класний постріл! Дивитися на твою роботу — одне задоволення! — похвалил снайпера боец нацгвардии, разглядывая в бинокль неподвижную тушу коровы и несчастного старика, обхватившего свою почившую кормилицу за кровоточащую шею.

— А зараз десерт! — лукаво сказал боец, достал из бокового кармана два одноразовых шприца по 50 мг и покрутил ими перед глазами своего однополчанина.

— Ах, ти пес! Обдурив мене! — обрадовался снайпер и резко сел в позу лотоса…

Через какое-то время им обоим стало глубоко наплевать, что «у них теж снайпери є…».

Тем временем гордая Лана Дмитрина, совершившая, по её мнению, сделку века, ехала от сельского магазина по разбитой дороге на допотопном смешном мотоцикле с проржавевшей коляской. В коляске сидел огромный игрушечный Кролик DurenBell — точная копия розового «пасхального» кролика из одноименной телевизионной рекламы, являвшегося символом долгой работы батареек фирмы DurenBell.

Дорога проходила по окраине Безславинска через микрорайон Отрежка, представлявшего собой самую обычную забытую Богом славянскую деревушку. Но было в этом «забвении» своё преимущество. «Маленький провинциальный городок — это когда лично знаешь тех людей, которым адресованы надписи на всех стенах, заборах и гаражах…» — подумали Вы, мой дорогой читатель? Нет-нет, я сейчас не об этом, а о том, что дорога, петлявшая между домишками, проходила мимо красот невероятных: плачущие ивы склонились над речушкой, за ними простирались холмы и дальние дали, внушающие спокойствие и умиротворение, тишину и радость, дарящие ощущение настоящей деревенской жизни и открывающие смиренную красоту славянской провинции. Со склонов горы Кобачун, напоминавшей своим видом здоровенный кабачок, открывался замечательный вид на Безславинск и окрестности.

Даже облака здесь были какими-то другими, не городскими, не западноевропейскими, если хотите. Они являлись взору путника в виде величественных картин, написанных самой матушкой природой. Кого только не увидишь на небе: и оленя, продирающегося сквозь метель и вьюгу, и водопад, ниспадающий в бездну, и джунгли, окутывающие гору Кобачун, и небоскрёбы, и даже галактики, а кто-то видит Ангелов. Белые, пушистые, они как крылышки небесных созданий летят себе над землёй русской да украинской и всё видят с неба…

Именно такую картину могла лицезреть Лана Дмитрина еще совсем недавно, но теперь по окраинам виднелись самодельные блокпосты из покрышек и всякого хлама. Слышались редкие выстрелы на разных концах города. Навстречу прошел небольшой вооруженный отряд ополченцев с георгиевскими ленточками на рукавах. Поваленные заборы, проломленные крыши домов после артобстрела, резкие, оглушительные, частые удары по подвешенному на дереве рельсу — загорелось складское помещение при магазине хозтоваров. Черный столб дыма ворвался в небо и закрыл оленя, продирающегося сквозь метель и вьюгу, и водопад, ниспадающий в бездну, и джунгли, и Кобачун, и даже Ангелов.

Но физруку Лане Дмитрине было не до облаков! Переполненная мыслями о братоубийственной войне, об игрушечном кролике и видеокамере, она лихо управляла мотоциклом, куря сигарету без фильтра прямо на ходу. Местные жители провожали её взглядами, не оставляя своих дел: на лавке сидели невозмутимые древние бабки и лузгали семечки, белобрысая девочка-подросток вела за веревку козу с огромными рогами, по пояс оголённый мужчина с татуировкой русалки на плече ковырялся в двигателе своего любимого автомобиля, наполовину сожженного после взрыва мины, мальчишка-озорник залез на дерево, пытаясь снять оттуда соседского рыжего кота, ополченцы на носилках несли окровавленное тело женщины.

Вдруг прямо посреди дороги перед Ланой Дмитриной возникла неожиданная преграда — будка с привязанной к ней на цепи собакой. Выглядел будка очень странно и неестественно — она была перевернута вверх дном.

— Ёптудысь-растудысь! — вырвалось у Ланы Дмитрины, и, чуть не врезавшись в будку, она лихо объехала её по лужайке под заливистый лай лохматой собаки. До школы оставалось недолго, и физрук Верходурова, переполненная эмоциями — столько разных событий за одно утро — добралась до пункта назначения, сама того не заметив.

Глава 3

Школа имени ДГ

Так получилось, что Т-образная двухэтажная школа №13 имени Джузеппе Гарибальди, или как её называли попросту школа ДГ, была построена на отшибе Безславинска почти полвека тому назад. Конечно же, здание находилось не в аварийном состоянии и было не настолько ветхим, чтобы развалиться от сильного майского грома или пулеметного обстрела, но капитального ремонта требовало однозначно. Хотя это было не важно, поскольку школу любили, любили по-настоящему, несмотря на её убогий внешний вид, бедность, несовременность, даже несмотря на то, что подобные провинциальные школы чаще всего критикуются за низкое качество обучения.

Школа была замечательная и всегда славилась, если можно так выразиться, человечной обстановкой! Да и как было не любить эту школу? Ведь её строили всем миром, всей округой, как часто в те времена бывало, после уроков, после работы, в выходные дни — все дружно клали кирпичи, с песнями вставляли косяки (в те времена под этим подразумевалась установка дверных проёмов, а не то, над чем может приколоться продвинутый читатель), с шутками мастерили мебель. Понимали: строят для себя, для своих детей и внуков. А после целыми поколениями учились у одних и тех же учителей. Лишь одно обстоятельство по-прежнему оставалось загадкой для местных жителей: почему местная Безславинская школа носила имя Гарибальди Джузеппе? Кому в голову в далёкие советские времена пришла эта мысль — присвоить школе №13 имя итальянца? Может быть, самому Джузеппе? Или его потомкам? Или тому, кто видел в безславинцах глубоко запрятанный бунтарский дух и желал таким образом посадить семя борьбы за независимость в почву векового раздора? До сей поры это остаётся загадкой для всех безславинцев.

Конечно же, жители Безславинска знали о подвигах народного героя Италии, одного из вождей национально-освободительного движения, родившегося в 1807 году и, как любят говаривать в Англии про самый печальный день в жизни любого человека, «присоединившегося к большинству» в 1882 году. Им, безславинцам, также было доподлинно известно, что бунтарь Гарибальди не имел никакого, даже косвенного отношения к строительству их любимой школы, да и вообще к самому городишке Безславинску!

«У нас и своих бунтарей хватает! Хоть отбавляй!».

Однажды директор школы нарыл информацию, что в России, в городе Таганроге, имеется даже памятник этому герою Италии, который был установлен в память о его недельном пребывании в Таганроге в 1833 году. Именно тогда, 8 апреля 1833 года, шхуна «Клоринда» с грузом апельсинов зашла в Таганрогский порт. На её борту был тогда ещё совсем молодой Джузеппе… После этой информации жители Безславинска относительно спокойно вздохнули, но, посудите сами, уважаемый читатель, понять их недоумение можно: ведь сколько собственных героев взрастил Безславинск за время своего существования, даже сама средняя общеобразовательная школа №13 славилась учениками-спортсменами, особенно боксёрами. Учителями славилась, один военрук чего стоил! Во время Великой Отечественной войны он был легендарным лётчиком-истребителем — героем Советского Союза! А тут, понимаешь, какой-то двадцатишестилетний Джузеппе…

С другой стороны, радуйтесь, жители Безславинска, что школа №13 не была официально переименована в честь главного героя американского фильма ужасов «Пятница 13» Джейсона Вурхиза — кровожадного маньяка в хоккейной маске, вооруженного мачете.

Когда поздней весной на заброшенный местечковый аэродром соседнего городишки в новенькой черной форме без каких-либо знаков отличия высадился десант карателей и началась атака Безславинска бэтээрами, тогда войскам нацгвардии Украины, на тот момент уже три раза входившим на окраины города, но постоянно отступавшим назад, удалось разбомбить много домов и школу.

Один из снарядов попал в крышу здания, пробив кровлю, и разорвался в актовом зале второго этажа, в котором всего за несколько минут до этого преподаватели с учениками закончили подготовку к выпускному вечеру. Раздался жуткий взрыв, все вокруг сразу окутало пылью, посыпались стекла, педагоги и дети кинулись в подвал. По наружным стенам не раз прошлись пулеметной очередью с бэтээра. Другой снаряд разнёс класс физики и химии, вспыхнули реактивы. У входных дверей дежурили вооруженные казаки-ополченцы, которые быстро заняли оборонительную позицию внутри школы у окон первого этажа.

Тот казак, что был с черной бородой-лопатой, припал на колено и повел стволом. Его нахмуренные смоляные брови, красивое загорелое лицо, искаженное злобой, стало целью для десантника-карателя, который нажал на спуск. Бородатый казак взмахнул руками, откинулся назад, упал навзничь с пулевым отверстием у переносицы.

Второй ополченец отстреливался ещё пару минут, пока в окно не влетела осколочная граната дистанционного действия. Последнее, что он успел почувствовать, был огненный ливень, обдавший всю его спину и правый бок.

Подоспевший отряд казаков отбил школу, отбросил в поля отряд карателей, помог затушить пылавшие классы и библиотеку. Чудом спасли любимую школу от изуверского нападения.

Хотя из многих сгоревших книг были и такие, которым огонь пошёл лишь на пользу. Например, учебник по истории Украины для пятого класса, где в разделе о первобытнообщинном строе сказано: «В то время как другие народы охотились на мамонтов и жили в пещерах, украинцы жили в аккуратных двухэтажных домиках»…

Отступая, на территории школьного двора каратели оставили в брошенном автомобиле своих двух тяжелораненых солдат, умышленно заминировав их тела и корпус авто большим количеством взрывчатки. Когда казаки попытались вытащить из останков машины украинских бойцов, прогремел тяжёлый, содрогнувший землю взрыв. Скелет машины разорвало на части, подбросило, осколки хаотично разлетелись по сторонам, убив и изувечив нескольких казаков. Страшное зрелище предстало тогда взору десятков учеников — в школьном дворе были разбросаны изуродованные раненные, дымящиеся трупы и фрагменты человеческих тел.

Именно после этих мрачных событий молодежь, а затем и вся округа так «юмористически» окрестила это учебное заведение в честь главного героя фильма ужасов «Пятница 13» Джейсона Вурхиза. Оно и впрямь напоминало заброшенный дом из американского триллера со своими заколоченными окнами, выгоревшей библиотекой и некоторыми классами.

На левой от входа стене кто-то из горожан написал белой краской: «Кто победит в борьбе за Украину: Евро-майданский Союз или Россия?»

Одним словом, нелегко стало школьникам всей Украины. Одних обстреливают снарядами, других по указу премьера-министра Украины пичкают уроками информационной войны: не могут рыть окопы — так пусть слушают идеологические бредни и превращаются в агрессоров!

Вот и теперь директор школы, очень грузный мужчина пенсионного возраста с огромными кустистыми бровями и низким лбом, придававшем ему необычайно угрюмый вид, сидел на стуле в помещении небольшого холла около раздевалки и, предположительно, думал о возможности переименования школы, хотя переименовать следовало его самого. Ведь звали директора Изиль Лелюдович Огрызко. Расшифровка имени и отчества была проста: Изиль — исполняй заветы Ильича, Лелюд — Ленин любит детей. Слишком уж дед и отец нынешнего директора школы верили в светлое коммунистическое будущее. Ну а фамилию его даже и расшифровывать не приходится, настолько она самодостаточна.

Своим гигантским носом, обворожительной улыбкой и чрезмерной полнотой директор был похож на известного французского киноактера Жерара Депардье. Зная это, он даже прическу носил такую же, отрастив жидкие седые волосы по плечи.

Должность директора досталась Изилю Лелюдовичу, бывшему завучу, совсем недавно — прошлогодней осенью, когда прежний директор уехал на семинар в Киев и по неизвестным причинам обратно не вернулся.

Рядом с задумавшимся Изилем Лелюдовичем стояла его жена, Лана Дмитрина, только что присоединившаяся к готовившейся церемонии поощрения выпускников и много лет назад отказавшаяся брать «такую паскудную фамилию» мужа.

Кроме того, она была крайне сексуально неудовлетворенной. Достаточно было окинуть взглядом ее мужа, «Жерара Депардье», её саму, бывшую балерину борцовского телосложения, оценить их «трогательные» отношения — и всё становилось ясным. Секс, Изиль Лелюдович и Лана Дмитрина были сторонами треугольника, разбросанными по галактике в неизвестном направлении, и для воссоединения этих сторон уже давно не было никакой возможности.

Окружала их группа разновозрастных учеников, состоявшая из сорока или чуть более подростков.

— И особенно, — опомнившись, начал взволнованно директор школы, — я бы хотел отметить вашего отважного иностранного соученика, который проучился с вами совсем недолго. Спасибо тебе, МарТин! Большое спасибо за разрисованную стену нашей школы.

Заговорил Изиль Лелюдович без особого ораторского жара. Но каждое его слово, казалось, было давно и заботливо им выращено, обдумано. Потому ложилось оно в души ребят глубоко и запоминалось надолго.

— Столько краски дорогой напрасно перевели… — негромко вставила Лана Дмитрина. Ей хотелось тоже «поблагодарить» МарТина, только, может быть, другими, не такими гладкими и умными словами.

— М-да, — согласился Изиль Лелюдович, — Ну да ладно теперь.

Кто-то подтолкнул МарТина в спину, и он вышел в центр холла, оказавшись ровно в пяти шагах от директорского стула.

МарТин… Странный юноша, непохожий на всех, толком не понимающий по-русски и тем более по-украински. Черные волосы на его голове были забавно взъерошены, как прическа его любимого мультипликационного героя Барта Симпсона.

МарТин… Он стоял и широко, и искренне улыбался, приподымаясь на мыски, стараясь скрыть свой маленький рост. Но у него это плохо получалось, совсем уж наивно. Слабые мышцы и словно разболтанные суставы не слушались своего хозяина. Косой разрез глаз, маленькие рот и нос, поперечная ладонная складка и немного плоская форма головы делали МарТина и правда похожим на инопланетянина.

У МарТина был синдром Дауна.

В руках он держал англо-русский и русско-английский словарик — вечный свой спутник, подаренный любимой мамой, по которой МарТин так часто скучал.

Немного покачавшись на мысках, МарТин радостно обратился на своём родном языке к долговязому Шарипу Ахмедовичу — учителю английского:

— Шэрьеп Ахметоч, я и ещё могу разрисовать! Только скажите! Будет красиво!

Кто-то из грамотных учеников, опередив Шарипа Ахмедовича, выкрикнул:

— Он еще может намалюкать!

Изиль Лелюдович скрипнул лошадиными челюстями, почесал шею, внимательно посмотрел на МарТина, затем отрезал:

— Нет-нет! Не трэбо! Нам хватит и этого зарубежного творчества. Так… о чем это я? А! Вот тебе и подарок, — директор подмигнул Лане Дмитрине и, неуклюже протянув руку, взял со стола видеокамеру, после продолжил: — Видеокамера, так сказать! И не просто подарок, а некий инструмент для нового творческого задания. К нам в Безславинск через три дня приезжают журналисты с иностранного телевидения. Сними маленький фильм, МарТин, типа репортажа о мирных людях, пострадавших во время перестрелок, сними для… — здесь он задумался, загибая пальцы на левой руке, словно что-то считая. — Вот! Вспомнил — «Рашша Тудэй» называется, а через пару недель его покажут по английскому телевидению… Прославишься, заработаешь деньжат, сделаешь маме подарок, а ещё слетаешь на родину в Лондон…

Шарип Ахмедович старался переводить слово в слово, к слову, его знания английского языка заметно улучшились после появления МарТина в Безславинске.

Причиной обсуждения было незамысловатое панно на стене. Панно создавалась с привлечением различной техники: были здесь и нити, и краски, и кусочки разноцветной бумаги, ставшие воплощением индивидуального видения МарТина. В центре композиции на фоне российской деревни был изображен стойкий оловянный солдатик, держащий за руку танцовщицу. Лицо у героя сказки Ганса Христиана Андерсена было схоже с лицом самого МарТина.

— Ну, Монголу подфартило… — брякнул чей-то голос из кучки учеников, и прямо вдогонку кто-то из той же кучки добавил:

— Дырку над тобой в небе!

— Так! А ну-ка там, потише! — приструнила Лана Дмитрина.

— И ещё, дети, радостная новость: около полусотни солдат Национальной гвардии Украины, принимавших участие в атаке нашего города, отказались дальше сражаться в знак протеста против проведения силовой операции! Война скоро закончится! — резюмировал своё выступление Изиль Лелюдович.

— Внимание сюда, — обратился к ученикам Шарип Ахмедович, — скажите своим родителям, чтобы они обязательно заклеивали окна скотчем крест-накрест: если всё-таки и выбьет стекла, не будет мелких осколков! А сейчас идите по домам группами.

Ученики начали расходиться, Лана Дмитрина шепнула что-то на ухо учителю английского, и тот смущенно улыбнулся. Кроме пристрастия к алкоголю и лицемерию, физрук Верходурова имела ещё один недостаток — врать для неё было так же просто, как дышать! Вот и теперь, обманув мужа и коллег, присвоив себе деньги от махинации с видеокамерой, Лана Дмитрина чувствовала великий душевный подъем. А тут ещё и свадьба на носу! Гулянка!

— Да! МарТин! — воскликнул директор, будто забыл сказать самое главное, — Когда будешь снимать свой репортаж, не вздумай лезть под пули. Только про мирное население!

МарТин, получив видеокамеру, кинулся по коридору к лестнице, взлетел на второй этаж и завалился в миниатюрный спортзал. Часто дыша, он нажал на красную кнопку, и камера заработала, пошла запись. Первая, кто попала в его объектив, была Анна, его одноклассница, девушка с разноцветными глазами. Ах, сколько шарма придавали Анне её левый зелёный глаз и правый голубой! Бывало, стрельнёт ими в кого-нибудь — и пиши пропало.

МарТин звал её на свой английский манер — Энни, что ей лично не нравилось, поскольку она с детства представлялась всем не как Аня, Анечка или Анюта, а именно Анна. Так звали великую, легендарную русскую балерину Анну Павлову, которую все знатоки балета запомнили как ожившее вдохновение или как танцующий бриллиант. И наша героиня, подражая самоотверженному служению искусству Павловой, хотела быть русской Анной, а не заморской Энни. Хотя, что поделаешь с этим чудаком МарТином, который и по-английски-то говорит смешно, с ошибками, порой произнося самые обычные слова так, что замучаешься их угадывать. Поэтому Анна сделала исключение для иностранного одноклассника и без обиняков откликалась на Энни.

Девушка заканчивала каждодневные упражнения у шведской стенки под ритмичную музыку Селены Гомез. Песня звучала из портативных колонок, присоединенных к ноутбуку. Её виртуальным педагогом был москвич-хореограф, проводивший индивидуальные занятия через Интернет с использованием всемирно известной программы Skype. И, несмотря на то, что стаж работы московского педагога составлял двадцать лет, его практика преподавания с использованием интернет-видеосвязи находилась на начальной стадии, а потому он очень старался, и у него это весьма неплохо получалось. Причем за эти уроки он не брал со старательной девушки из Безславинска никакой платы.

Благодаря усердным стараниям москвича, Анна в последнее время много и упорно тренировалась: слишком высоки были требования к поступающим в Академию танца Санкт-Петербурга. Анна во что бы то ни стало хотела учиться в Академии, ведь танец превратился в смысл её жизни. Во время занятий она полностью погружалась в атмосферу танца, забывала обо всех проблемах, обо всём негативе, оставляя в душе только свет, движение и музыку.

Краем зеленого глаза Анна увидела МарТина, но не обратила на него должного внимания и продолжала, двигая телом, тихо подпевать:

I, I love you like a love song, baby

And I keep hittin’ repeat-peat-peat-peat-peat-peat…

МарТин же, напротив, смотрел на девушку, но видел только ее большие глаза. Порою они исчезали во время очередного поворота головы, но он снова и снова ловил их взгляд при первой возможности. В плохо освещенном зале они казались ему больше и темнее, а прекрасное лицо — бледней и тоньше.

Первая любовь сделала неискушенного, застенчивого парня еще более робким: он ни за что не отважился бы сказать Анне о своей тайне и лишь только смотрел и смотрел на нее. Но Анна и без слов понимала, что творится в сердце МарТина. И было бы неправдой сказать, что ей это нравилось. Иногда девушку это даже раздражало.

МарТин, улыбаясь, подошёл ещё ближе к Анне, которая неожиданно и даже немного резко спросила по-английски:

— Что тебе нужно? И не надо меня снимать на камеру!

— Мне от школы подарили эту камеру и дали задание снять репортаж о военных событиях в нашем городке, ну и вообще…

Анна на секунду задумалась и, не останавливая разминку, продолжила,

— Причем здесь я?

— Ведь ты же часть жизни и событий, — и совсем тихо добавил: — часть моей жизни.

Анна говорила по-английски весьма бегло, в отличие не только от всех своих сверстников, но и многих жителей Безславинска. Низкий тому поклон вышеупомянутому Skype, поскольку именно через Интернет два года назад она нашла себе единомышленницу из Брёкелена (самое населённое боро Нью-Йорка), которая взамен на уроки русского языка учила нашу героиню английскому.

Анна замерла, внимательно посмотрела на МарТина и, как ей самой показалось, в голове у неё родилась «бредовая» идея:

— МарТин, приходи сегодня вечером на свадьбу к Вике с Генкой. Снимать жениха с невестой! Come on, Martin!

МарТин почувствовал, как задрожала камера в руках, от нахлынувшего волнения, как застучало сердце. «Энни зовёт меня!»

Анна засмеялась, закрыла крышку ноутбука и выбежала из зала, а МарТин выключил камеру, прижал её к груди и прошептал:

— Я такой счастливый!

К слову, танцовщица на панно была так сильно похожа на Анну, будто та позировала МарТину во время его работы.

Последние месяцы он все чаще и чаще думал об Анне, каждую ночь видел ее во сне — тонкую, гибкую, с жаркими губами, подобными спелой вишне. МарТин просыпался и подолгу не мог заснуть, вспоминал её глаза, голос, милый грудной смех.

Целые дни, когда МарТин не видел Анны, её образ не покидал его, неожиданно возникая то из кустов цветущей сирени, то на кипенно-белой рубашке берёз, то в компании старшеклассников.

А вечером, снова сидя с дедом и бабушкой перед телевизором в уютной хате-мазанке, МарТин подолгу глядел на экран… Приподняв руки, Анна поправляла темно-ореховые волосы, игриво смотрела на мир своими разноцветными глазами и беззвучно смеялась…

* * *

Анна зашла в класс русского языка и литературы, который по совместительству был классом пения. У школьной доски, над которой по центру висели пожелтевшие от времени традиционные портреты Н. В. Гоголя, А. С. Пушкина, Т. Г. Шевченко (портрет великого и, наверное кто-нибудь другой написал бы в этом месте: «одновременно с тем „нетрадиционного“ П. И. Чайковского», но я этого делать не стану, а просто сообщу, что портрет Петра Ильича по иронии судьбы-злодейки притулился с правого края от всех остальных и висел как-то криво), стоял учительский стол с наваленной на него кучей тетрадок и учебников. Рядом с окном пристроилось чёрное пианино, за которым сидела бабушка Анны — Александра Петровна. Статная красивая женщина в облегающем зеленом платье выглядела гораздо моложе своего пенсионного возраста. Ухоженными пальцами с красивым маникюром она играла гаммы, а рядом с пианино, плотно прижав согнутые в локтях руки к округлым бокам, стояла смешная упитанная девушка. Толстуха — по-другому её и не назовёшь — «пела» низким голосом.

— Пой кругло и тяни на задницу! — учила Александра Петровна, — А теперь фальцет, хватит басить! Пой, Дуняша, как будто ты блюёшь! Развивай слух и память, в конце-то концов!

Назвать заунывное мычание пением было сложно, ведь Дуняша была не просто кривая толстуха, но ещё и немая с детства. Своеобразным пением занималась она у Александры Петровны по настоятельному и беспрекословному желанию её старшей сестры — прокурорши Ромаковой. Та считала, что во время пения человек задействует иную область мозга, чем во время речи, а значит — пение может помочь Дуняше, перенесшей глубокую душевную травму, восстановить и речь, и мозговую деятельность.

На странице блокнота — вечном своём спутнике, Дуняша быстро и коряво написала:

«Как это, Александра Петровна? Вот так что ли?»

И сразу же выдала следующий звук:

— Уээээ…

— Как будто, а не реально! Господи! Рот шире! Натягивай, чтобы зубы были видны! Челюсть вниз! Не бойся, не поджимайся!

Анна постучала о косяк двери костяшкой пальца, а Александра Петровна, испугавшись, что её «спалили», загасила сигарету прямо о собственную ладонь. Увидев в дверях родную внучку, выдохнула, успокоилась. Анна подошла к бабушке, повисла на шее, упрекнула:

— Ты же обещала во время уроков не курить…

— Тут с этими оглоедами не то что закуришь, а горькую пить с утра до ночи будешь. Пять минут перерыв, — указала она на стрелку наручных часов упитанной ученице.

— Бабуля, моя любимая!

— Что, лиса? Опять будешь цыганить?

— Бабулечка, сегодня я иду на свадьбу к Генке и Вике! Помнишь?

Александра Петровна встала, деловито подошла к учительскому столу, села в офисное кожаное кресло с протёртыми подлокотниками — один из немногих подарков от спонсоров — и молча принялась перебирать тетрадки. Да-да, она преподавала литературу, русский язык и пение «по совместительству». Не для одной тысячи безславинцев Александра Петровна стала «учительницей первой моей». На её уроках было слышно, как муха пролетит: ее боялись, любили, уважали, в общем — обожали! Она никогда не повышала голос, и даже если кто-то не был готов к уроку, она, чуть прикрыв глаза и иронически улыбаясь, пронзительно смотрела на провинившегося и говорила: «Эх, деточка, и кому только такое счастье необразованное в будущем достанется…»

Александра Петровна была настоящим педагогом, умела найти подход к каждому ученику — она не просто вела уроки, она прививала любовь к русскому языку и литературе, к музыке, наконец, к самой Родине. Вот только личная жизнь её не сложилась: рано потеряла мужа — он, будучи офицером советской армии, геройски погиб в Афганистане при исполнении интернационального долга. Одна растила дочь, одна растила внучку…

— Александра Петровна! Баба Шура! Что затаилась?

Тем временем упитанная ученица достала из сумки пачку печенья, зашуршала оберточной бумагой и принялась наворачивать за обе щеки. Александра Петровна встрепенулась:

— Конечно, помню, а ещё я помню, что сейчас идёт самая настоящая война! И эти ироды свадьбу придумали играть! — покосившись на кривую Дуняшу, перешла на шепот, — Такое впечатление, что эта прокурорша Ромакова издевается над нами…

— Перестань! Ты преувеличиваешь — про войну, прокуроршу и иродов.

— Забыла, как позавчера мы у соседей всю ночь в погребе просидели? Какой страшный был артобстрел!

— Ну пожалуйста! Бабэля, жизнь-то продолжается! А если начнут стрелять — спрячемся в подвале у Генки. В их подвале и поживиться чем-нибудь можно, — шутила Анна, изображая вампирчика.

«Господи! Защити Ты её Христа ради! Я уже не в силах что-либо изменить», — подумала Александра Петровна и добавила:

— Почему ты у меня такая непослушная и неблагодарная?

— Баба Шура, прежде чем ругать — похвали!

— Ладно… Бог с тобой! Оденься поприличнее, а не как обычно…

— Когда вернусь — не знаю, может, даже утром.

— Мне не нравится эта идея про ночевку по двум причинам: во-первых, я не хочу, чтобы ты была до утра в этой, — переходя на шёпот и косясь на Дуняшу, — подозрительной компании — вдруг начнут бомбить, куда вы там все денетесь? Сто человек в подвальчик заберется? И, во-вторых, — она взяла паузу, — ведь завтра же возвращается твой отец, с которым ты так давно не виделась…

— Бабэля, всё будет хорошо! Я тебе обещаю! А подвал у прокурорши огромный! Туда при желании весь Донбасс поместится! Правда, Дуняша?

— Эээээ… ммммм… — закивала та в ответ, кроша на пол печеньем.

Не хотела говорить Анна своей бабушке истинной причины её неистового желания попасть на свадьбу к сынку прокурорши, а причина на то была, но об этом чуть-чуть позже…

* * *

Несмотря на то, что Анна росла спокойным и молчаливым ребёнком, Александру Петровну смущала быстрота, с какой внучка её входила в самостоятельную вольную жизнь. Что и говорить, девушка умна не по годам, ладная, даже больше — красавица, с характером, но ум её был не по душе ей. Порой не понять было, откуда ветер дует под её крылья, поднимая всё выше. Высота та не во внешней привлекательности, а во властной уверенности, с которой Анна идёт к своей цели — стать известной балериной, причём не на родине, а в далёком зарубежье, в Америке. Случись с другой горе великое (в шесть лет внучка Александры Петровны трагически и навсегда лишилась матери, надолго потеряла отца), руки бы опустила, замкнулась. А Анна перенесла эту беду как взрослая, с пониманием.

Когда упитанная ученица, эдакая весёлая хрюшка, тихонько закашляла, стряхивая крошки от печенья с юбки, Александра Петровна очнулась от своих мыслей и продолжила занятие по сольфеджио для немых.

Глава 4

Дорога домой

Родившийся в центре Лондона, проживший всю жизнь в городских джунглях, в глаза не видавший коровы или козы и уж тем более не представлявший себе славянской провинции, МарТин не переставал восхищаться даже осадкам в виде дождя и снега, мол, как они здесь вообще выпадают и почему? Часто ловил он себя на мысли, что самая обычная стрекоза, лихо лавирующая между рогозом, представляет из себя куда больший интерес, чем современный сверхмощный вертолёт. Именно здесь, в Безславинске, далёком от Лондона и всей его мегаполисной суеты, для МарТина стало очевидно, что земля и всё живое на ней — гречиха, полюбившаяся ему с первого раза, клевер, трава, лес, животные, птицы, рыбы и сами местные жители, почти поголовно рыжие люди, являющиеся неотъемлемой частью этой природы, — всё это и есть самое главное в жизни.

«Люди…» — подумал МарТин, но уже через мгновенье в его голове кружилось и порхало только одно имя — Энни. И еще он думал, что Энни не могут ранить или убить люди в черных униформах, просто не могут, и всё!

Несмотря на то, что у МарТина никогда не было подобной устаревшей модели видеокамеры, он очень быстро разобрался, как она работает. Тем более, у него появилось такое важное задание — снимать репортаж для английского телевидения! Не было предела счастью в его наивной и чистой душе, ведь светило солнце, пели птицы, всё вокруг благоухало живым, неподдельным проявлением природы-матушки. И даже тот факт, что видеокамера работала исключительно в черно-белом режиме — это явно было заметно на её крохотном квадратном мониторе — не омрачало настроения нашего героя, а даже напротив, придавало его репортажу некую оригинальную целостность или, если пожелаете, изюминку. Просто фотографировать и снимать кино в ЧБ — модно!

Ведь сама действительность, попадая через объектив внутрь старой, державшейся на честном слове видеокамеры, трансформировалась, принимая причудливые формы (монитор был тоже поврежден, изображение вытягивалось в левый верхний угол). Явь превращалась в фантастику ночного сказочного леса: колодец становился похож на избушку Бабы-яги, покосившийся забор — на ряды орлесианских копьеносцев, а полностью сгоревший автобус напоминал цитадель, служащую домом Оркам, кровожадным дикарям, уничтожающим всё на своём пути. Люди же вообще смахивали на каких-то странных пришельцев из далёких галактик и с разных планет, а потому не понимали друг друга, очевидно, были воинственно настроены, и чем больше МарТин глядел на монитор, тем больше он понимал, что реальная действительность — там, в видеокамере, но не вокруг него.

Вдруг, раздался гулкий хлопок и неприятная боль пронзила затылок МарТина. Вслед за хлопком послышался заливистый мальчишеский хохот — это развлекался Рыжий жох. МарТин чуть не выронил камеру из рук. Последовал ещё один хлопок и Рыжий жох крикнул:

— Монгол, меня сними в кино! Я Дрантаньян!

МарТин повернулся, потёр затылок и увидел в руках пацана недавно изданную, но уже сильно потрепанную детскую книжку, которой он и огрел МарТина, со странным названием «Дрантаньян и тры мушкетёры». Помимо названия, прочитать которое МарТин естественно не смог, на обложке был изображен не менее странный персонаж, напоминавший скорее запорожского казака с длинным чубом, нежели героя-гасконца описанного некогда Александром Дюма.

МарТину понравилась и широкая улыбка Дрантаньяна-украинца, и его длинная шашка, и мундир! И как-то само по себе вспомнилось приключение его любимого сказочного героя, про которого МарТину часто рассказывал отец, ставя в пример стойкость и мужество маленького оловянного солдатика. Вновь, как и много раз раньше, закружилась история в мыслях МарТина с самого начала, причем историю эту он помнил именно в исполнении отца, который с чувством и выражением читал каждое предложение:

— «Было когда-то на свете двадцать пять оловянных солдатиков, все братья, потому что родились от старой оловянной ложки. Ружье на плече, смотрят прямо перед собой, а мундир-то какой великолепный — красный с синим! Лежали они в коробке, и когда крышку сняли, первое, что они услышали, было: — Ой, оловянные солдатики! Это закричал маленький мальчик и захлопал в ладоши. Их подарили ему на день рождения, и он сейчас же расставил их на столе. Все Солдатики оказались совершенно одинаковые, и только один-единственный был немножко не такой, как все: у него была только одна нога, потому что отливали его последним, и олова не хватило. Но и на одной ноге он стоял так же твердо, как остальные на двух, и вот с ним-то и приключится замечательная история».

— Ти що заснув? — крикнул в ухо МарТину Рыжий жох и пару раз шлёпнул ладонью по затылку новоявленного кинокорреспондента.

Очухавшись от оплеух, МарТин продолжил съёмку. В объектив видеокамеры попадало всё подряд, будто само пыталось забраться в это маленькое устройство через стеклянный глазок: и дурацкая улыбка Рыжего жоха, и будка с привязанной к ней лающей собакой, и дразнившие МарТина мальчишки-сорванцы: «Эге-гей! Монгол-монгол, в штаны накакол!». Мужик на телеге, перевозивший старые шины от автомобилей для строительства баррикад, помахал ему рукой, и даже тетка с авоськой, удручённо качавшая головой, тоже забралась в видеокамеру. Вот только какой-то старенький дед с перевязанной окровавленным бинтом головой не стал забираться в видеокамеру. МарТин отвел ее в сторону, а дед так и остался сидеть на поваленном фонарном столбе возле трупа коровы, безмолвно плакать и сминать трясущимися руками камуфляжную куртку.

— Sorry, — тихо произнес МарТин и засеменил прочь: он очень не любил слезы, не терпел кровь и не принимал смерть.

Вдруг на лицо, на руки стали накрапывать тяжёлые капли. Начался грибной дождь — первый за последний месяц засухи.

Солнечные лучи резвились между длинными серебряными нитями дождя и, ударяясь обо всё, что попадалось на их пути, рассыпались на тысячи мелких солнечных зайчиков. МарТин прислонил видеокамеру к пеньку, да так, чтобы объектив был направлен прямо на большую лужу в центре дороги, где уже плескались мальчишки во главе с рыжим пронырой.

Эта никогда не пересыхающая глубокая лужа была брендом Отрежки да и самого Безславинска! Возможно, что когда-то она образовалась из-за неисправной водоразборной колонки, стоявшей неподалёку, возможно, из-за крохотного восходящего родника, а может, это было просто необъяснимое чудо, которых на земле украинской и русской — хоть отбавляй.

Недолго думая, МарТин разбежался и плюхнулся в самую необыкновенную лужу в мире, которую не сравнишь ни с одним из лучших существующих аквапарков. Отрыв по полной! Грязь! Смех! Толчея! Визг! Лето! Счастье!

Вдоволь накувыркавшись, МарТин вылез и подбежал к видеокамере, чтобы посмотреть получившуюся запись, но только он взял её в руки, как услышал за спиной голос отца:

— Martin! Hey, Martin!

МарТин резко повернулся, но, кроме мальчишек, на улице никого не было. «Послышалось опять», — подумал он и переключил видеокамеру на режим просмотра.

— МарТин!

Снова раздался знакомый голос. И тогда МарТин принялся внимательно всматриваться в густой ряд ветёл по окоёму пожарного пруда, и ему уже явно показалось, будто в полуденном зное шевельнулась как-то по-особенному верба, вроде передвинулась на шаг, сгустив зеленые ветви. И из этой зелени вроде бы самосоздался его отец. Настоящий ирландец Гаррет Маккарти, в дорогом домашнем халате и тапочках. Правда, халат его давно потерял изначальную яркость, приблизился по цвету к коре молодой ветлы. Отец МарТина держал в левой руке большой белый зонт, пальцы правой руки элегантно поигрывали эбонитовым мундштуком курительной трубки. Он широко улыбался, клубами выпускал дым изо рта и носа, медленно шёл навстречу своему любимому сыну. Отец был первый, кто убеждённо сказал МарТину о том, что он красавчик! Он считал красивыми даже все его недостатки. Рассыпанные по лицу и шее родинки ласково называл «шоколадными крошками», которые оставались после очередной съеденной МарТином шоколадки, чуть писклявый тембр голоса — вызовом на дуэль назойливого комарика, ни на шаг не отлетавшего от своих родителей.

И, конечно, отец учил МарТина рисовать и любить литературу. Именно он перед сном читал своему единственному сыну сначала сказки, потом рассказы о путешественниках, а когда МарТину стукнуло тринадцать, он стал знакомить его с настоящими героями романов Джека Лондона и даже украинских и русских классиков, считая, что его сын обязан знать максимально много о своей второй родине — Украине! Один Николай Васильевич Гоголь чего стоил со своими «Мертвыми Душами»! Или «Вий», например, бррр — мурашки по коже! А на подробное изучение сборника «Кобзаря» Тараса Шевченко, состоявшего аж из семнадцати произведений, ушло более трех лет!

Хотя «Кобзарь» Тараса Шевченко не очень талантливое произведение, важно лишь то, что любой Русский человек может прочитать его без использования словаря. Выходит, что в девятнадцатом столетии никакого украинского языка не существовало…

Но единственным творением, которым больше всего дорожил МарТин в исполнении своего отца, был «Стойкий оловянный солдатик».

— Привет, па! Почти неделю не виделись! Ты где пропадал?

— Здравствуй, сынок! Закрутился, извини, не я, а ты… Как твои дела?

— Все удивительно! Я получил задание! Теперь снимаю кинорепортаж про войну, возможно, его покажут по телевидению! — фонтанировал МарТин.

— Прекрасно! Творить, МарТин, и созидать всегда лучше, чем разрушать! Я рад за тебя! И помни: успех сам никогда не приходит к тебе… Ты идешь к нему. Но будь крайне осторожен, ведь если тебя ранят, то ты не сможешь закончить свой репортаж, и задание провалится.

— Меня не ранят! Я это знаю.

— Супер, такая уверенность мне нравится.

— Но я знаю, что тебе вряд ли во мне понравится…

— Что же, МарТин?

— Знаешь, вокруг идёт настоящая война. Ты превратился в какой-то призрак и приходишь ко мне редко. Маму я совсем не вижу, будто умерла она, а не ты. За последнее время я видел столько человеческого горя и смертей, что становится жутко. Но я не чувствую себя несчастным. Скорее, даже наоборот, я чувствую себя бесконечно счастливым. Сам не пойму почему…

— Не лукавь, сынок! Ты очень даже хорошо знаешь, почему ты такой счастливый.

— Ты считаешь, что это из-за…

— Именно из-за неё. Любовь и война, МарТин, два понятия, неразделимые между собой.

— Как же такое возможно?

— В этих незамысловатых словах кроется глубокое понятие о самом важном. Кто-то воюет из-за любви к Родине, кто-то из-за любви к деньгам, кто-то готов отдать жизнь на фронте из-за любви к семье, а кто-то, как ты, например, просто любит и не может противиться этому прекрасному чувству.

— То есть, ты считаешь, что мне нечего стыдиться? Это нормально?

— Я думаю, что это удивительно! Я так хотел видеть тебя счастливым, и вот — ты им стал. И, главное, я не сомневаюсь, что ты пойдёшь воевать с любым врагом, чтобы защитить свою любовь.

— Кажется, мне всё понятно, — облегченно сказал МарТин, широко улыбнулся и выпустил газы с сильным трубным звуком. Нет-нет, он сделал это не специально, просто так получилось: за завтраком на пару со своим дедом съел много горохового крема с гренками, чесночком и сальцем, и теперь эти «пуки» выходили самопроизвольно, без его желания и контроля.

— О! Это был салют? — пошутил Гаррет и его сын от души рассмеялся. Дальше Гаррет вспомнил, как несколько лет назад взял на пару недель у своей сестры Линды взрослого немецкого боксера по кличке Дюк. И когда Дюк так же, как и МарТин, непроизвольно выпускал газы, он смотрел на всех эдакими жалостными глазами невольного проказника, что неудержимо хотелось смеяться. И все — Гаррет, Ализа и МарТин, конечно же, ухахатывались от души. А потом всей компанией вместе с Дюком шли гулять в Финсбери-парк, где носились друг за дружкой быстрее ветра, быстрее смеха, быстрее самой жизни, поскольку они не замечали ничего и никого вокруг. Были только Гаррет, Ализа, МарТин и Дюк!

МарТин с отцом зашагали дальше по пыльной дороге, весело болтая о всякой ерунде, но в какой-то момент МарТин остался один, а его отец растворился так же неожиданно, как и появился, будто его и вовсе не было. Скорее всего, столь неожиданное появление почившего отца МарТина было очевидно исключительно самому МарТину.

Тогда юный лондонский художник побежал вперед быстро-быстро, изо всех сил, едва касаясь ногами земли, и громко-громко, прямо-таки ангельским голосом запел, по его мнению, самую весёлую песню на свете!

На самом деле быстро-быстро бежало только доброе его сердце, а громко-громко пела его славная душа. Сам же МарТин шел так же, как обычно возвращался домой из школы, ну может быть, лишь чуточку быстрее. Но почему-то ему казалось, что если прежде никто из встречных прохожих не обращал внимания на его состояние и на то, как поет его душа и бежит его сердце, то теперь все только и делают, что глазеют на него!

Глава 5

I love You

Наконец он дошёл до хаты бабушки и дедушки. Напротив хаты возвышалась небольшая церквушка — гордость микрорайона Отрежка. Она была самой удалённой от центра Безславинска и самой последней освященной церковью. Сделанная из красного кирпича, увенчанная невысоким куполом и четырьмя декоративными главками, с разноцветным фасадом, на фоне окружающей ее безликой архитектуры она была похожа на теремок из русской сказки.

В начале минувшего столетия отреженцы решились на строительство собственного прихода во имя Всевеликого Войска Донского. Ещё до окончания строительства церкви местные жители обустроили примыкавшее к ней кладбище, действующее и сейчас — за последний месяц убиенных хоронили каждый день, не по одному разу.

МарТин не любил это место, хотя кладбище в Отрежке — единственное в Безславинске, сохранившееся со столь давних времен. Ему казалось, что по ночам там бродят привидения священнослужителей, жестоко репрессированных в далёком 1936 году органами местного управления НКВД. Со слов Натаныча и Шарипа Ахмедовича, учителя английского, МарТин сделал вывод, что неповинные казненные священники, так и не дождавшись реабилитации, пытаются теперь сами наказать потомство НКВДшников, для чего рыщут по Отрежке и всему Безславинску, особенно во время полнолуния.

В церкви служил отец Григорий. Он был родом из Безславинска, а потому его любили как-то особенно, по-родственному. Когда ему исполнилось 14 лет, пришел он на богослужение в эту же церковь — тогда она вся была в лесах, ремонтировалась после пожара, учиненного оголтелыми комсомольцами под предводительством их вожака — Володьки Романова, к которому мы ещё не раз вернемся.

Настоятель церкви — протоиерей Анисим. Он и архитектор, и строитель, и просто очень талантливый батюшка, впоследствии стал одним из ярких наставников отца Григория. Вот и теперь священник и его жена, матушка Анисия, возились у ограды, где в ряд в пыли лежали девять фанерных гробов, обтянутых дешевой тканью. Небольшой экскаватор заканчивал свою работу — вдоль дороги копал ров, предназначавшийся для захоронения ополченцев.

— Зряще мя безгласна, и бездыханна предле жаща, восплачите о мне братие и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день бесёдовах с вами, и внезапу найде на мя страшный час смертный… — читал отпевальную стихиру отец Григорий. Шестеро мужчин в комуфляжной форме склонились над простыми деревянными крестами — черной краской писали имена погибших.

Матушка Анисия прикрепляла к входной калитке фанерки с надписями: «Женщинам разрешен вход в храм в платке и юбке» и «Не благословляется у ворот храма подавать милостыню цыганам», хотя сами цыгане давно не появлялись в осажденном городишке, да и людей, имевших возможность подавать милостыню, стало куда меньше.

— Thanks to God! — крикнул им МарТин и помахал рукой.

— Спаси Бог! — отвечали ему православные. — Спаси Христос!

МарТин не совсем понимал, почему в одной и той же жизненной ситуации русские говорят «Спаси Бог», а англичане «Thanks to God», что означает — Спасибо Богу. Он просто делал так, как учил его отец — благодарил Создателя за жизнь, а вот о том, чтобы просить о спасении, он ещё не задумывался.

Во дворе старой, кособокой и давно некрашеной украинской хаты-мазанки меж боковых дорожек разбиты прямоугольные грядки, напоминавшие свежесооруженные могилы, с перьевым луком и чесноком, обсаженные щавелем, петрушкой и редисом, а по углам их стоят совсем неухоженные плодовые деревья. Крыша хаты была покрыта не традиционной соломой или камышом, а осиновой дранкой, которая из года в год меняла свой цвет и обрастала слоем зеленого, пушистого и ворсистого мха. С одной стороны крыши, вцепившись тонкими корнями в мох, росла маленькая берёзка. Дедушка подумывал срубить её, но МарТин умолял его не делать этого!

МарТин обожал хату бабушки и дедушки, поскольку она — непонятно, правда, чем — напоминала ему домик хоббита из его любимого фильма «Властелин колец». Ни большой и круглой деревянной двери, украшенной массивными коваными петлями, ни ослепительной средиземноморской зелени, окружавшей миниатюрный каменный домик, ни забавных окошек и высокой каменной трубы не было во дворе бабушки и дедушки. Но каждый раз МарТин, открывая калитку, прищуривался, улыбался и говорил: «Бильбо Бэггинс, это ведь ты нашел кольцо, принадлежавшее темному властелителю Средиземья Саурону! Теперь Саурон хочет вернуть себе власть над Средиземьем. Я твой племянник Фродо, которому ты должен отдать кольцо на хранение! Впусти меня в свой дом хоббита!».

Под сенью двух берез врыт в землю овальный стол, выкрашенный в противный болотный цвет, и вокруг него поставлены самодельные скамейки. В самый разгар лета, когда бывает такое жарило, что в пору выводить цыплят без помощи наседки, здесь распивают чай или что покрепче — те из соседей, кто достаточно близок с хозяином дома Натанычем, чтобы позволить себе эту роскошь.

Вот и теперь за круглым столом расположился дед Кузьма, явно претендовавший на звание друга Натаныча. Кузьма был в опрятной праздничной украинской рубахе-косоворотке, окантовка воротника, размашистых рукавов и подола которой вышита синими нитками. На нем были заношенные синие брюки, сандалии и кепка-хулиганка набекрень. Он сидел, выгнув спину, скрестив на груди руки, на его медном от загара лице светился только один правый глаз навыкате — следствие Базедовой болезни. Левый глаз Кузьма потерял по молодости, на танцах заступился за дивчину, был сильно избит инородцами, вот и остался инвалидом. Тридцать с лишним лет, словно одноглазый пират Флинт, он проходил с черной «пиратской» повязкой на глазе.

К слову, дождавшись выхода на заслуженную пенсию, Натаныч собирался после работы агрономом стать гипнотизером, пойти по стопам своего младшего брата — артиста областной филармонии, давно эмигрировавшего с семьёй в Израиль. И он осуществил свою мечту — став пенсионером, он стал гипнотизером.

И как раз успел, кстати, поскольку не только в Новороссии, но и во всей Украине с недавних пор стали особенно активно верить в гипнотизеров, в ясновидящих, колдунов и всевозможных ведьм, поголовно наряжаясь в национальные костюмы без всякого на то повода. Видимо не читали украинцы «Странника и его тень», в котором Ницше четко определил: «Везде, где ещё процветает невежество, грубость нравов и суеверие, где торговля хромает, земледелие влачит жалкое существование, а мистика могущественна, там встречаем мы и национальный костюм»…

Натаныч перегипнотизировал почти всех близживущих селян, особенно успешно — одиноких старух, искренне поверивших в его неординарную практику гипноза. Так что теперь они даже откровенно побаивались его, а тётка Василиса, издали завидев Натаныча, принималась натужено кашлять — тот отучивал её от курения.

Вот с дедом Кузьмой ничего не получалось. И нельзя сказать, чтобы он относился к очень уж волевым, самостоятельным натурам, скорее был просто упрямым и хитрым. Из тех, что прикидываются. Да и дедом-то его звали непонятно почему, поскольку Кузьме пятьдесят стукнуло только в прошлом году. Такие обычно выходят на сцену, делают вид, будто уснули и подпали под власть гипнотизера, а потом «мочат корки», от которых всё представление летит в тартарары. Брат называл таких «психами-провокаторами».

— Раз… два… три… четыре… — ласковым, томным голосом считал Натаныч, вперив в деда Кузьму «сосредоточенный» взгляд. — Чувствуешь, как постепенно расслабляются мышцы… Тело наливается усталостью, приятным теплом… Следи за мыслью! Тяжелеют, медленно закрываются веки… И ты засыпаешь, засыпаешь…

Натаныч сделал паузу, прищурился, присмотрелся: кажется, засыпает — начал глубоко и ровно дышать через огромный сизый нос. Однако не мешает проверить. Чуть-чуть, лёгким прикосновением пальца он дотронулся до выглядывавшей из-под кепки-хулиганки лысины Кузьмы — если не спит, притворяется, то непременно моргнёт. Не моргнул!

— Ты спишь, крепко спишь и с этой минуты выполняешь мои приказания… Только мои приказы…

Дед Кузьма неожиданно открыл глаз, почесал за ухом, будто шелудивый пёс, и сказал совершенно бодрым голосом:

— Не буду!

— Шо не буду?! — Натаныч с трудом сдерживал ярость (при сеансе никаких эмоций, боже упаси!).

— Не буду выполнять твоих наказив. Теж мени ослозавод, понимаешь! Покемарить — ради Бога! А що до наказив — видпочивай от этой мысли! Начальник знайшовся, едри его в гойдалку!

— Но мы жеш договаривались.

— Що до сну — домовлялися, — фыркнул дед Кузьма, — Це вирно. Мени перед свадьбой циею полоумной жуть як отдохнуть треба. А подчиняться — у мене тут и без тебе командирив видимо-невидимо!

Натаныч в изнеможении опустился рядом на лавку. Ну что ты поделаешь с этими сельскими жителями! И это уже пятая неудачная попытка. Тоскливо подумал: «А не разыгрывает ли он меня? Может, придуривается, чтобы я ему перцовой самогонки налил на халяву?»

На краю стола стояла непочатая бутылка горилки, приобретенная недавно в долг у Людон.

— Еще зроби так, щоб свадьба весела вийшла и сегодни, и завтра не обстрилювали нас, и нихто щоб про войну не згадував! Понял?

— Понял. Давай попробуем ещё раз?

— Давай, — сразу согласился дед Кузьма, снова поудобнее устраиваясь на скамейке. — Только ти, Натанич, давай чаклуй шанобливо, — Натаныч не понял, он совершенно не знал украинского языка, и дед Кузьма пояснил, — колдуй поуважительнее, повежливее, так сказать. Тоди я, може, и засну.

— Это, братец, не колдовство, а наука целая.

— Ну, хоч наука, хоч чаклунство, а уважуху прояви.

— Проявлю-проявлю, — вздохнул Натаныч, опять приладил на столе никелированный бильярдный шарик для привлечения внимания пациента и начал монотонно считать:

— Раз… два… три… четыре…

Кузьма задумался. Костистая худоба плеч выпирала из-под праздничной косоворотки. Большой одинокий глаз был сосредоточен.

Вскоре он задремал, но и на этот раз сорвалось, поскольку дед Кузьма резко дёрнулся, открыл глаз и затараторил:

— Овва, ось що вспомнил! Пробуджуюся сьогодни у себе на пасеки, бошка трискотить! В рот, будто кошаки насрали! Самогонка вчора була з курячого помета штоли… — кроме прочих профессий Кузьма самостоятельно освоил пчеловодство и стал пасечником-самоучкой. — Хотел похмелиться, йду до будки сабачачей, ну я в ний обычно опохмел тримаю, глянь, а пес разом з будкою втик, убёг, понимаешь. Жуть и только! Натанич, дай похмелиться!

Сын древнего народа тяжело выдохнул, немного подумал, после закурил свою любимую козью ножку и недружелюбно посмотрел на своего несознательного пациента, который не мог угомониться.

— А? Натанич! Опохмели по-соседски.

— Послушайте, Кузьма, шоб ви здохли со своим опохмелом! — Натаныч неожиданно перешел на «Ви» и одесскую манеру разговора, — Ви мне нравитесь! Но, шоб вас козёл понюхал, разве ж это был жуткий рассказ? Простите, но это жэш просто история за кобеля дэбила! Зачем ему было сбегать-таки с будкой? И кудой здесь можно вообще сдрапать? Тем более, ваша жена прокурорша мало того, шо погрязла во взятничестве, она ещё-таки тоннами гонит горилку и торгует ею ночами напролёт, а ви трезвый ферментируете! И вообще, верните мне мою кепи! Шо ви её натянули на свою пустую голову?

— Зараз обижусь и пийду до хаты!

— Идите, обижайтесь и кидайтесь хоть головой в навоз! А мне больше не интэрэсно ходить с вами по Отрежке!

В этот самый момент калитка распахнулась, и во двор зашёл МарТин, державший на вытянутых руках важный подарок — видеокамеру. Он выглядел потешно: грязный, растрёпанный, как забавный чёртик из табакерки. По-русски МарТин говорил плохо и несвязанно, но некоторые слова ему удавались легко и даже непринуждённо.

— Хорошьо презент! — отчеканил он, делая акцент на «шьо» и «пре». — I love You, Дэд-Натан!

Именно так звал МарТин своего родного дедушку по матери. Не задерживаясь, МарТин прошел мимо мужиков прямо в хату.

Внутри пахло кислыми щами, к вкусу и запаху которых МарТин, как, впрочем, и его дед, никак не мог привыкнуть. Его вообще напрягала русско-украинская стряпня бабушки, словно та готовила исключительно назло — всё было с каким-то странным привкусом кисломолочных продуктов. Но это не мешало МарТину любить свою бабушку той настоящей неподдельной внучатой любовью, которую мы впитываем в себя с молоком матери, которая прививает нам самые главные принципы жизни — любить легче, чем ненавидеть! В Отрежке звали бабушку просто — баба Зоя, но МарТин со своим видением русских словосочетаний называл её ласково: Бэб-Зая.

Что-то в ней, в бабушке, было примечательное, неброское, такое, в чем хотелось разобраться поглубже. Несуетливая аккуратность, присущая в общем-то многим женщинам? Пожалуй, да. Она сидела у окна, свежая, собранная, с безукоризненно отглаженным белым воротничком на кримпленовой синей кофте. Опрятно уложены седые волосы, плотная цветастая юбка, из-под которой выступала только одна нога, вторую бабушка потеряла давно, упав с лесов во время покраски безславинского клуба имени Павлика Морозова. Бабушка пела немного грустную русскую песню и гладила дешевым старым утюгом любимую футболку МарТина с изображениями мультгероев Симпсонов. Рядом с ней, у подоконника, аккуратно стояли костыли, чьей-то бережной рукой перемотанные цветной изолентой в области предплечья. «Конечно, — подумаете Вы, — именно эта её основательность и ясный спокойный взгляд создают общее впечатление: перед тобой человек набожный, привычный к труду, порядку и постоянному общению с людьми».

— Господи! Где ж ты так измазюкалси-то?! — не столько строго, а скорее с сожалением вскрикнула бабушка Зоя.

— How is the kitten? — поинтересовался МарТин, указывая на коробку из-под обуви, стоявшую на полу рядом с костылями. В ней на мягком лоскутковом подстиле лежал малюсенький слепой котёнок четырёх дней от роду. Рядом сидела его мать — пятнадцатилетняя кошка Маруся. У неё был рак молочных желёз, и потому на Марусю надели попону, чтобы малыш не мог тыкаться в её больные соски. Бэб-Зая трогательно кормила котёнка каждые три часа из бутылочки с соской. Давала она и МарТину покормить малыша, приговаривая: «Ишь ты, какой малой, а уже соображает, — и, переводя глаза на Марусю, продолжала, — Шож ты нам на старости лет притащила этого мальца? Шож ты натворила-то, проказница?».

— Киттен твой в порядке, — успокоила Бэб-Зая, не останавливая глажку футболки.

— Бэб-Зая, please, — заглядывая в словарь и переходя к главной теме, взмолился внучок, — трэбо ходьить швадба — wedding! Бэб-Зая, там Энни! Вместе to celebrate a wedding! Кино дельать, — хвалясь видеокамерой, продолжал он свой чудной лепет, — Reporting! Бэб-Зая, ходьить Please!

— Я всё поняла. Знаю я про эту свадьбу полоумную. Нечего тебе там делать. Нет. Не пойдешь! Да и война кругом! Стреляют ведь, окаянные, без разбора! Пойми ты!

— Бэб-Зая! Please!

И вдруг МарТин неожиданно упал на колени перед бабушкой и посмотрел на неё такими глазами, что она, забыв про утюг, рванулась к нему, наклонилась, обвила его шею своими тёплыми заботливыми руками.

— Да ты што? Мартынушка ты мой дорогой! Ты што ж это творишь? Встань немедля! Встань, мой хороший!

МарТин встал, обнял бабушку, после посмотрел ей прямо в глаза, и в его глазах она прочла одно огромное «пожалуйста».

— Господи, пойми же ты, наконец, боюсь я за тебя, напьются ведь они тама, окаянные, начнуть хулиганить, не дай Бог, чего с тобой сотворят. Тебя ещё напоят… Или не приведи Господь взрывы начнутся!

— Бэб-Зая, please!

Вдруг запахло горелым и из-под утюга повалил дым.

— Бэб-Зая! — вскрикнул МарТин, и они оба бросились к столу, но было поздно, поскольку футболка с Симпсонами была сожжена и восстановлению не подлежала. МарТин натянул свою футболку на бабушку, улыбнулся и прошептал:

— Бэб-Зая, Энни! I have to go!

— Господи, далась тебе эта Анька. Не мог никакую другую себе придумать. Забудь ты про неё. Греха ж не оберемся…

— Please…

— Людям жрать толком нечево, время-то щас тяжолое какое, а эти спенкулянты свадьбу затеяли.

— Please!

— Ладно, Бог с тобой. Иди ты на эту свадьбу. Отправлю деда, штобы приглядел за тобой. Я бы и сама пошла, да на кого этого Киттена твоего оставлю… Только помойся сначала и переоденься. Не принято у нас так на люди ходить.

Не найти счастливее человека — в этот момент даже маленькая победа казалась МарТину огромной.

Выдувая губами мотив задорной английской песенки, он принялся угловато и одновременно очень трогательно вальсировать по комнате, держа перед собой видеокамеру. Бабушка смотрела на своего странного внука, не похожего ни на кого на свете и, наверное, думала, что он подобен барону Мюнхгаузену, воображавшему себя кем угодно, но только не тем, кем он был на самом деле. Конечно же, её внук был чужд и одинок в провинциальном Безславинске, но сколько гармонии и света было в его одиночестве, сколько добра и надежды исходило из его глаз…

— Я придумал оригинальный подарок на свадьбу! — затараторил МарТин по-английски, — Я сделаю его своими руками. Ты мне поможешь?

— Хватит лепетать уже. Все равно не пойму ничего, — отговаривалась она, немного подумала и организованно продолжила, — Сейчас деда до Ощадбанка отправлю, пущай с моей карточки деньжат сымет, а то без конверта на свадьбу ходить негоже, а ты иди мыться.

Слово «мыться» МарТин знал и любил. Ведь это означало не поход в ванную комнату в Лондоне, которая была для МарТина оазисом комфорта, образцом современного дизайна, уединения и даже творчества — там он любил сидеть в пенной воде и придумывать новые образы для своих картин. То было самое настоящее приключение, поскольку под словом «мыться» в деревенском смысле слова подразумевалось пойти в сарай, где в небольшой, покосившейся от времени пристройке, весьма отдалённо напоминавшей душевую кабину, не было даже дверцы. Зимой от сильного ветра дверцу сорвало с петель, а Натаныч так и не приладил её на место.

На крыше пристройки на весьма хлипкой конструкции из досок едва держалась проржавевшая от времени бочка, служившая естественным приспособлением для подогрева воды, правда вода могла в ней нагреваться исключительно летом и только в солнечные дни, поскольку никаких других агрегатов, кроме солнца, изобретателем столь лаконичной конструкции не предполагалось. Внутри самой пристройки, кроме лейки, трубы и крана, был ещё скользкий дощатый пол, именно по этой причине во время мытья рекомендовалось одной рукой держаться за косяк отсутствовавшей дверцы. Зато какой вид открывался из этой «душевой кабины»! На самый настоящий огород с фруктовыми деревьями! По дорожкам между грядок, потряхивая длинными хвостиками, все время прыгают, бегают и перелетают веселые трясогузки. Человека они почти не боятся, и МарТин всегда пытался заигрывать с этими доверчивыми птичками — брызгал на них водой во время мытья, а после подкармливал хлебушком. А ещё МарТину нравилось, когда за процессом его омовения подглядывал соседский толстый кот. Причем его не сразу заметишь, эдакую хитрую морду, сядет под лопухом и смотрит…

МарТин подошёл к пристройке, разделся и вдруг снова начал накрапывать недавно закончившийся грибной дождь, а голос отца выразительно зазвучал в ушах:

— «Начал накрапывать дождь, капли падали все чаще, и наконец хлынул настоящий ливень. Когда он кончился, пришли двое уличных мальчишек. — Гляди-ка! — сказал один. — Вон оловянный солдатик! Давай отправим его в плаванье! И они сделали из газетной бумаги кораблик, посадили в него оловянного солдатика, и он поплыл по водосточной канаве. Мальчишки бежали рядом и хлопали в ладоши. Батюшки, какие волны ходили по канаве, какое стремительное было течение! Еще бы, после такого ливня! Кораблик бросало то вверх, то вниз, и вертело так, что оловянный солдатик весь дрожал, но держался стойко — ружье на плече, голова прямо, грудь вперед».

Прохладная вода весело лилась из лейки на голову МарТина, а он взял швабру и, подобно оловянному солдатику, держался стойко — швабра на плече, голова прямо, грудь вперёд и чуть-чуть растопырены ноги, чтобы не упасть. Но вдруг послышался треск кустов и тихие мальчишеские голоса, минуту спустя конструкция пошатнулась, заскрипела и, едва МарТин успел выскочить наружу, с грохотом повалилась наземь. Голый МарТин стоял не шелохнувшись, а хулиганы-сорванцы под предводительством Рыжего жоха с громким хохотом кинулись врассыпную. Почему-то именно Рыжий жох ассоциировался у МарТина с маленьким мальчиком из сказки, который радостно кричал и хлопал в ладоши, когда ему на день рождения подарили оловянных солдатиков.

По дорожкам между грядок побежали ручейки, спугнув стрекоз и бабочек, прятавшихся от дождика под огуречными листьями. Юные подсолнухи удивленно смотрели на МарТина, закрывшегося шваброй, их янтарные лица не могли оторваться от такого зрелища. Они будто ждали: что же случится дальше? Поначалу струхнувший МарТин настороженно озирался по сторонам и чувствовал себя несколько неуютно, стоя голышом среди бела дня, но потом его настроение сменилось на игривое и он с громким смехом принялся скакать по огороду, оседлав швабру, гоняясь за бабочками. Именно в таком виде его застали Кузьма и Натаныч; заслышали грохот падающей бочки и прибежали в огород с нескрываемым интересом в глазах. Они напоминали двух старых мокрых петухов, удивлённо разглядывавших «невидаль заморскую», голого подростка, забравшегося на территорию их родного курятника. Вот действительно любопытный зверь!

— Дывися, Натанич, твий монгол всю омивальню розколошматив!

Глава 6

Безславинск городишко!

Вы говорите: «Що питимете?»

Приблизительно так рассуждал о попойке мой товарищ и соратник по перу Олег Суворов, кстати сказать, преждевременно почивший в самом расцвете сил именно от этой нескончаемой российско-украинской попойки. Земля ему пухом!

Итак, российско-украинская попойка имеет удивительное сходство с пожаром. Подобно тому, как пожар, раз начавшись, не успокаивается до тех пор, пока не переварит в своем огненном нутре все то, что попадется ему на пути, так и попойка будет неуклонно стремиться к расширению и продолжению в пространстве и времени. Это не западный способ пития, где каждый деловой разговор начинается с неизменного вопроса: «Что будете пить?». На Украине и в России пьют все, что пьется, и отнюдь не для того, чтобы можно было занять руки бокалом во время деловой беседы, а для того, чтобы отвлечься — и от всех дел, и от всей смертельно надоевшей бестолковой обыденности. А потому алкоголь на Украине — это не вспомогательное средство, это образ жизни, противоположный работе — недаром же слова «пить» и «гулять» стали почти синонимами. Однажды знаменитый атаман Платов, отвечая на вопрос императрицы, гулял ли он в Царском Селе, сказал, что особой гульбы не вышло, «а так, всего по три бутылки на брата».

И в этом главная особенность российско-украинской попойки, вполне отражающая основные свойства раздольной славянской души — ведь гуляют здесь так, чтобы не только собственную душу вывернуть наизнанку, извергая обратно остатки немудреной закуски, но и так, чтобы чертям стало тошно.

«То ль раздолье удалое, то ли смертная тоска» — вот два знаменитых полюса, между которыми мечется все разнообразие русской и украинской духовной жизни.

После первого тоста, когда впереди еще много блаженных минут, участники попойки впадают в «раздолье удалое», которое постепенно, по мере убывания «огненной влаги», сменяется тоской, грозящей стать совсем «смертной», если не удастся восполнить естественную убыль того, что питает славянские духовные силы. С наступлением этого рокового момента ощупываются карманы и пересчитывается наличность, нетвердой рукой тыкаются в губы последние сигареты и, гонимые сладкой надеждой, участники попойки отправляются «добавлять», при этом непременно так громко хлопая всеми попадающимися по пути дверьми, словно это является составной частью ритуала.

Именно в таком виде и с таким же шумом в один из жарких военных июньских дней из дверей местной гостиницы «Бунтарик» славного городишки Безславинск, ужасно гордящегося тем, что упоминается в летописях на 3 года раньше Киева и тем, что в Безславинском районе найдены курганные могильники древних кочевников и места поселений эпохи бронзы, вывалились два недавних собутыльника. Более молодой из них, высокий и смуглый, с копной темных вьющихся волос, делавших его похожим на нестриженого пуделя, с веселым и крайне нагловатым взглядом, выйдя на свежий воздух, с шумом выдохнул струю сигаретного дыма в направлении белеющего через дорогу постамента, символично водруженного между Районным Домом Культуры «Вековой» и Храмом Рождества Пресвятой Богородицы. По сей день давно не крашенный постамент служит пристанищем языческому идолу нашего века, непременному атрибуту почти всех российских и украинских городов.

И если можно предположить, какие чувства испытывали безславинцы, выходя из Дома культуры и глядя на этот памятник, то с трудом представляются ощущения прихожан, которые крестятся при входе в православный храм рядом с пролетарским постаментом.

Однако вышеупомянутый памятник В. И. Ленину отличался от всех его ныне существующих собратьев весьма странной позой. Слегка отогнувшись назад, бетонный Ильич в расклешенном пальто словно призывал своей чрезмерно длинной правой рукой к весёлой российско-украинской попойке: «Чего, мол, ждёшь? Наливай!».

Левой же рукой Ильич что-то почесывал себе сзади или прятал что-либо под пальто — задумка давно почившего скульптора так и останется загадкой для потомков.

Кроме всего прочего, на голове, лице и груди Ильича проступали следы от красной краски. Кто-то ночью обильно измазюкал Ленина после указа бывшего президента Украины Виктора Ющенко о полном демонтаже оставшихся в стране памятников коммунистического режима: «Украина должна наконец окончательно очиститься от символов режима, который уничтожил миллионы невинных людей». И как ни старались местные власти отреставрировать памятник, революционер и создатель партии большевиков по-прежнему стоит с пятнами, словно напившийся крови из утробы убиенного младенца.

Молодой человек, весело засвистев и поправив вертикальный бейдж журналиста, болтавшийся на шнурке вокруг жилистой шеи, повернулся к своему спутнику:

— Ех, Безславинськ мистечко! Видпочинок для души. Чистисиньке повитря, чистисиньки продукти, дуже смачний самогон!

— М-да, — по-кошачьи протянул собеседник. — Весылый городок рыжих людей! И что их здесь так много?..

— Кстати, а Безславинськ — це що означаэ? — поднял бровь молодой человек.

— М-м-м, Безславинськ или Безславиньск, может быть, «Безс» значит «чёрт», а «лавинськ» — «ловить». Поймать Дьявола или Дьяволом пойман… — рассуждал собеседник с едва улавлиевым акцентом. Из нагрудного кармана его голубой рубашки торчала темно-серая международная профессиональная карточка журналиста.

— Интересний ход думки. А вот и дидусь Ленин нас закликаэ, а, Олежа Валерич? А, господин пригожий? — продолжал веселиться молодой человек. — Не хочете чи взобраться и застыть поряд з ним навики в бронзи або гранити?

— Что ж, предложение неплохое, — рассудительно отвечал его собеседник, весьма высокий и крупный мужчина лет пятидесяти пяти с женскими чертами лица — приподнятые изогнутые брови, сдобные губы, небольшой гладковыбритый подбородок и выразительные глаза, словом, он выглядел так, будто над ним поработал пластический хирург. Волнистые волосы аккуратно уложены, слегка прилачены и явно покрашены в каштановый цвет. Ухоженными пухлыми руками с бесцветным лаком на ногтях он придерживал лямку небольшого рюкзака за плечами и фотоаппарат на груди,

— Но, я думаю, нас в данный момент интересуют несколько другие вещи.

— И состоять они в удовлетворении все зростаючих духовних потреб? А тому путь наш…

— На свадьбу! И говори там только по-русски.

— Да знаю я, — на чистом русском подтвердил молодой человек.

— И не пей много, а то развезёт на жаре.

— Головне, щоб хохлы ж або кацапы не пидстрилили, поки йти будемо, — совсем тихо добавил «нестриженный пудель» и надолго притих. Их путь лежал через славный городишко, изуродованный артиллерийскими обстрелами и превратившийся в эдакое сплошное поле боя, состоявшее из тотальных руин.

Кто-то гордо сравнивал Безславинск с осажденной крепостью — на каждом перекрестке оборудованы баррикады, центр городка перекрыт бетонными арками и мешками с песком. На улицах хаотично разбросаны засады ополченцев, где дежурят бойцы с винтовками. Безславинск круглосуточно патрулировался людьми с автоматами и гранатами…

А кто-то стыдливо называл Безславинск городом-призраком, ожидающим трагедии и гуманитарной катастрофы: запасы продуктов заканчиваются, ограничено электроснабжение, скудеет запас топлива всех видов, энтузиазм и желание бороться улетучиваются…

Первое, на что обратили внимание собутыльники, был флаг Народного ополчения Донбасса, поднятый над зданием облуправления внутренних дел Безславинска. Олежа Валерич щелкнул его на фотоаппарат, протер влажной салфеткой шею, руки, мыски дорогих кожаных лоферов — его любимые пунцовые ботинки, купленные недавно в «Washington Redskins», — и собутыльники отправились дальше.

Глава 7

Свадьба

Время давно перевалило за полдень. Некоторые районы Безславинска остались без воды — в результате ночного артобстрела повреждения получил городской водопровод. Кроме того, отдельные части городка оказались обесточены, были оборваны линии электропередачи — это нацгвардия начала массированные удары по Безславинску и окрестностям. А обстрел продолжался, и к Отрежке, по словам ополченцев, стягивалась бронетехника, но уже всё было готово к тому, чтобы праздновать свадьбу по-домашнему, по-славянски.

Кстати, а что бы это значило: деревенская свадьба по-славянски? У большинства людей деревенская свадьба ассоциируется с убогой традиционностью, массой суеверий и морем горилки. И, возвращаясь к рассуждению о русско-украинской попойке, хочется сказать, что и поныне хватает не только на Украине, в Новороссии, но и в России таких свадеб. И особенно печально, когда гулянье превращается в обычную свадьбу-попойку со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но мы будем надеяться, что бракосочетание Геннадия и Виктории не превратится в жуткую бухую вакханалию на фоне братоубийственной войны.

Хотя кто знает, недаром эту тему затрагивал сам Александр Сергеевич в своём бессмертном произведении «Пир во время чумы».

Ведь чума, как и война, — стихийное бедствие, угрожающее жизни мирных людей.

В своей трагедии Пушкин прямо поставил задачу разрешения проблемы смысла жизни, личного достоинства и трагической необходимости выбора.

В «Пире во время чумы» люди не в силах ни бороться со стихией, ни спастись от неё. Кроме чревоугодия и пьянства, их не интересует ничего. Они обречены и знают, что неминуемо погибнут. Александр Сергеевич не фокусировал внимания на социально-исторических событиях, но для него было важно то, как ведут себя его герои при трагических обстоятельствах, что именно они противопоставляют страху смерти. Всплывут ли низменные, варварские инстинкты, охватит ли их паника, смиренно ли склонят они голову, или встретят «одиночества верховный час» мужественно и благородно?

«Избави нас, Господи, от чумы, голода и войны» — и если этими словами начиналась молитва французских крестьян в XVII веке, то как же надо было начинать свою молитву безславинцам в те страшные дни, когда штурмовая авиация ВВС Украины наносила удар за ударом? А снайперы национальной гвардии отстреливали мирных жителей по принципу «подобається — не подобається».

Итак, во дворе добротного двухэтажного особняка под навесом от солнца или дождя, сооруженным на скорую руку из жердей, верёвок и плёнки для парников, стоял длинный стол. Яркая красная скатерть лежала на нем, а по центру стоял здоровенный медный самовар, окруженный кучей баранок и леденцов — настоящая традиция! Украинские деревенские разносолы уютно разместились на широком столе, украшенном вышитыми носовыми платочками и вязаными салфетками. Крученики из сала, колбаса домашняя свиная, холодец домашний, сельдь с луком и картофелем, овощи с грядки, сало копченое, утки жареные, капуста квашеная со свеклой, всевозможные салаты и солянки — чего только не было на праздничном столе!

На столе, кроме яств и винно-водочных изделий, стояли садовые цветы в трёхлитровых банках и крынках, бережно обмотанных цветастой клеёнкой — эта идея пришла в голову высоченной бабище с бородавкой на подбородке, Степаниде Владимировне, матери жениха.

Личностью она была известной, и не только в Безславинске, но и во всей округе, поскольку когда-то работала судьей, а теперь занимала место прокурора. Правда, слава её была не как у поп-звезды или всенародно любимого писателя: знали Степаниду Владимировну, как взяточницу и человеконенавистницу, по непонятным причинам преисполненную злобой к людям.

У ее поросячьих глазок был стеклянный взгляд, сама она имела безгрешный вид тюремной надзирательницы, готовой вдруг взорваться, наказать построже. Да и вообще было видно, что ради облегчения своей судьбы она пойдет на все: предаст и Иисуса Христа, и Николая II, если бы Христа и Царя можно было предать повторно.

Сколько человеческих судеб загубила она за время своей судебной практики, сколько ещё предстояло загубить на должности прокурора — одному только Господу Богу известно. Всё-то у неё было схвачено ещё с советских времен! Отец Степаниды Владимировны всю свою жалкую жизнь посвятил пропагандистской партийной работе, тонко разбирался кому, где и что сказать, как правильно «подмазать», сколько именно денег дать в качестве взятки, чтобы достигнуть поставленной цели. Вот и дочь свою единственную, от природы страшную, как ядерная война, научил товарищ Ромаков всем тонкостям судебной и прокурорской карьеры.

Единственным слабым местом железной прокурорши Ромаковой был ее сын, унаследовавший, к счастью, гены отца. Ради него она готова была пойти на всё! Исполняла любой его детский каприз! А сколько раз она «отмазывала» своё детище от уголовных статей! Любил сынок кулаки почесать, всё правды искал да, по его мнению, мерзавцев наказывал.

Вот и свадьбу сыночку закатила совсем не под стать военному положению осажденного города, когда во многих дворах не было ни света, ни газа, ни воды, даже крупа у многих закончилась. А на свадьбе у Ромаковых столы ломились от яств.

Было у Ромаковой еще одно потаённое увлечение — она души не чаяла в своем мраморном доге по кличке Айдар, который лежал на крыльце парадного входа в особняк, приняв грациозную позу. Но об этом пристрастии прокурорши я расскажу чуть позже…

По каким-то своим бабьим соображениям Степанида Владимировна на 8 марта покрасила свои сильные густые волосы, и они приобрели игривый рыжеватый цвет. Теперь волосы отросли, и от корней как бы запенилась седина белоснежной выделки. Она носила очки в позолоченной оправе — нервная жизнь совсем посадила ей зрение.

По обеим сторонам вдоль стола вперемешку стояли короткие лавки и стулья, спинки последних были трогательно обвязаны разноцветными ситцевыми лентами. Недалеко от калитки, на месте, предназначенном для парковки автомобиля, организовали небольшую танцплощадку, в углу которой виднелся из-под покрывала большой письменный стол, державший на своих мощных деревянных плечах высококлассную английскую аудиоаппаратуру.

Главной декорацией свадьбы во дворе стал, конечно же, сам двор — хозяева и их помощники на славу постарались, чтобы подчеркнуть его «очарование»: на высокий забор прикрепили большие искусственные цветы и букеты живых полевых ромашек, ствол высокого пирамидального тополя, стоявшего у крыльца, украсили воздушными шариками, прямо на землю настелили яркие ковры и половики, а поперек всего двора повесели гирлянды из отрезков ткани, бумажных жёлтых помпонов и даже из новогодних елочных игрушек — эта идея пришла в голову Рыжему жоху. На стене особняка на самом видном месте висела бечёвка с разными фотографиями молодоженов, которые крепились бельевыми прищепками — дань современной моде. А что вы думали, только в столице себе такое могут позволить?

На гвозде притаилась отполированная подкова на удачу. Не забыли и про фуршет — за клёном на трёх журнальных столиках лежали домашние пироги на подносах, печенья, ягоды и фрукты в вазах, компоты и домашнее фруктовое вино в пятилитровых банках. Но основной гордостью свадебного двора стала арка, сделанная отцом жениха — Кузьмой. Стояла она прямо у калитки и являлась пределом фантазии современного дизайна, поскольку была выполнена из металлической арматуры и обильно обвешана стеклянными баночками разного калибра, в которых сидело по нескольку десятку живых пчёл. Кроме пчёл, в баночках находились небольшие записки с пожеланиями на украинском и русском языке: «Сладкой жизни», «Медовой любви», «Пчелиного трудолюбия» и так далее. Уж больно любил одноглазый Кузьма пчёл и ставил их во всём примером: «Бджоли і джмелі — це наші кращі друзі, вони ж всі обпилюють. І годують нас, і лікують і розуму учать!»

К тому времени много гостей пришло: сидели за столом, стояли во дворе и курили, помогали прокурорше Ромаковой хозяйничать, выпивали и слегка закусывали, но в основном ждали приезда молодых. Как будто от их приезда что-то зависело, могло произойти некое чудо или таинство невиданное.

Физрук Лана Дмитрина была к тому времени уже навеселе.

— Выпивайте, гости дорогие, закусывайте, а то этих молодых век не дождешься! — говорила она громко, широко разводя перед собой руками, украшенными в честь праздника дешевой китайской бижутерией.

— А ты, Светлячок, смотри не налегай на горькую, — на правах «любящего» мужа, советовал ей директор Огрызко, — а то так гляди и сама никого не дождешься.

— Я в норме, Изильчик Лелюдовичечик. Я сегодня тамада! Поэтому всем руковожу! Ятидрёшкина коть! Ну-ка, дай сюда! — и бесцеремонная Лана Дмитрина резко вырвала из рук у мужичонки баян, приладилась к нему и запела:

Мы сидели вечерком,

Пивом забавлялися,

Вот бы свадебки такие

Каждый день справлялися!

Тут Лана Дмитрина сорвалась с места и пошла в пляс, свистнув и топнув пару раз по-мужицки, она продолжила:

Этой свадьбы окаянной

Я, признаюсь, жду давно.

Потому напилась пьяной

И пою на все село!

— Дмитрина, ти що таке буробишь? Яка це в мого Генке свадьба окаянная? — возмутился дед Кузьма, привстав со стула. — Фіг знаэ шо несёт!

— Да ладно тебе, Кузьма! Подпевай, давай! — успокаивала распоясавшаяся Лана Дмитрина. — Радуйся, что они вообще жениться-то порешили!

— Лана Дмитрина, ты, как грится, особо не разводи тута басни, и так вся Отрежка не пойми чево про маво Генку собирает, — выкладывая на стол нарезку и домашнее сало со смалецом, посоветовала Степанида Владимировна, подразумевавшая: «Если бы ты не была женой Лелюдыча — в жизни бы здесь не оказалась! Думаешь, я дура? Думаешь, не знаю, что ты с моим мужем-придурком уже три года шуры-муры крутишь?».

А Отрежка про Генку «собирала» следующее: «Вот дуралей! Своих девиц бездетных на выданье — хоть отбавляй! А он себе пришлую выбрал, старше себя, да ещё и с „прицепом“ полоумным!»

— Ты, Кузьма, когда свою будку с кобелем назад на пасеку оттащишь? — опомнился мужчина в парадной форме милиционера.

Административный участок Отрежка обслуживал участковый инспектор милиции, старлей Ябунин Иван Геннадьевич. Он был устрашающе огромен и толст. Выхоленное, тяжелое тело его было бело-розового цвета — вылитый свинтус. Ширина спины, плеч, объем опустившегося живота так велики, что казалось, никакие женские руки на свете не в состоянии даже и обхватить его. Ябунин был в фуражке, белой рубашке с длинным рукавом (тщательно скрывал обильные псориазные бляшки по всему телу), в широченных брюках и в шлепанцах, потрескавшиеся ступни его ног быстро уставали, а потому он не любил носить полагающуюся по уставу милиционерам тесную обувь. С высоты своего роста он смотрел на деда Кузьму, как на подростка.

— Сам сдрапал, Иван Геныч, сам нехай и назад вертается! — отрапортовал Кузьма и опрокинул рюмку горилки, смачно занюхав её жареным солёным огурцом, фирменным блюдом прокурорши Ромаковой.

— Да не мог, кобелюка, сам уйти! — вмешалась продавщица Людон. — Небось, Кузьма пучеглазый по пьяни выставил его на дорогу для хохмы, а теперь отпирается!

Перед тем как заговорить, размалеванная безславинская «франтиха-продавщица» жеманно подбирала пухлые губы, потом складывала их в трубочку и закатывала под лоб глаза.

— И то верно. Права Люсяня! Начудил — признавайся! — допытывался участковый инспектор.

— Да я в жизти на таке не способен, укуси тебе цеглина! Делать мени нечохо — з будками по селу скакати!

— Короче, Кузьма, так: чтобы завтра у меня этой будки здесь не было! Кудой хош — тудой и девай её! — приказал старлей Ябунин, затем жестом попросил Кузьму наполнить его стакан. Когда Кузьма налил горилки чуть больше половины стакана, участковый инспектор другим, не менее понятным жестом остановил его. Выпив холодной горилки, Ябунин сразу подобрел, причем именно сразу, моментально.

Во двор богатого особняка забежал Рыжий жох и громко заголосил:

— Урааааа! Жених и невеста едут! Мамка и Генка! Жених и наречена! Встречайте!

— Ну, наконец-то! Слышь, ты, — толкнув локтём в бок своего мужа, распоряжалась Степанида Владимировна, — свекор хренов, тащи быстрее каравай!

Одноглазый Кузьма, смешной и добрый мужичок, беспрекословно засеменил в особняк, а жена его, прокурорша, поправив обеими руками бюст, словно готовясь к встрече с любовником, а не с сыном, взяла зеркало в красивой резной рамке и направилась к воротам. Из-за забора послышались продолжительные гудки трактора, и все гости, последовав примеру Степаниды Владимировны (но не тому, о котором вы сейчас подумали, дорогой читатель), засуетились, встали из-за стола и направились к воротам. Образовав некое подобие шеренги, гости выстроились от калитки и арки с пчёлами до самого стола.

Лишь немецкий мраморный дог прокурорши оставался невозмутимым — с поднятой головой Айдар грациозно лежал на крыльце, периодически зевал во всю пасть, обнажая страшные зубы и длинный розовый язык, и с высоты взирал прищуренными глазами на суетившийся во дворе люд.

В этот же момент к воротам особняка подъехал самый обычный сельскохозяйственный трактор, на капоте которого восседал игрушечный медведь в обнимку с сердцем. Единственная особенность трактора заключалась в том, что в кабине кроме тракториста восседали священнослужитель отец Григорий со своей женой Анисией. Ну, а в прицепе вместо сена или навоза находилась разнопёстрая компания молодых людей, улюлюкавших на всю округу, и жених с невестой — Генка и уже знакомая нам суетливая Вика, которая утром отказалась купить себе и своему сыну женскую шляпу.

Генка совсем недавно демобилизовался из военно-морских сил Украины и в подтверждение того решил не менять форму моряка на традиционный свадебный костюм-тройку. В белой бескозырке с надписью «Черноморский флот», задвинутой на затылок, он смотрелся залихватски! При первом взгляде на Генку бросалась в глаза необычайная прочность его фигуры. Морячок среднего роста имел такую широкую и высокую грудь, что, казалось, не сгибая шеи, не наклоняя головы, мог видеть, как при дыхании поднимаются нагрудные карманы белой сорочки. Плечи, руки, туловище, ноги — все прочно, словно выковано из железа. И при всем том легкость, собранность и подвижность чувствовались во всем его теле.

И, кстати, кататься по Отрежке на тракторе, а не на мамином дорогущем Мерседесе, была именно Генкиной идеей, поскольку он всегда претендовал на неординарность.

В противовес странной идеи жениха не надевать традиционный костюм-тройку, невеста вырядилась в пышное свадебное платье, напоминающее цветастую занавеску с линейными вставками из тюли. В фате, в букете невесты и бутоньерке жениха были странные цветочки, напоминавшие своими бутонами обычный репейник. По Вике было видно, что она безумно счастлива — отхватила молодого морячка-женишка, сына прокурорши-богатейки.

— Ну вот и всё! — вылезая из кабины, констатировала невеста. Жених Геннадий, следуя всем правилам свадебного этикета, взял невесту Викторию на руки и понёс к роскошному особняку.

Конечно, по сюжету юмористического рассказа, он должен был уронить свою ношу прямо в грязную лужу, но этого, к радости, не произошло, и Генка донёс дорогую и тяжелую ношу до пункта назначения — калитки отеческого дома, кряхтя себе под нос: «Ну, чумадей… ну, анчоус пушистый, не посрамись…».

За молодоженами гуськом выстроилась молодёжь, среди которой была и Анна, ставшая в ЗАГСе свидетельницей невесты, несмотря на своё несовершеннолетие. Свежий венок из полевых цветов на голове Анны и укороченный белый сарафан делали из неё не простую провинциальную девушку, а скорее нимфу, сошедшую с Олимпа. Так она была естественна и божественно красива.

Яркая красота радостно-оживленной Анны поражала сегодня даже и прокуроршу Ромакову, недолюбливающую столь неординарную девушку. Она видела, как появление Анны во дворе притягивало к ней взгляды гостей, особенно мужского пола.

Одни только супруги Огрызко и Верходурова спорили, не замечая никого:

— Светлячок, не гони лошадей! Что ж ты пьёшь, будто тебя в карты проиграли?

— Отвяжись, упырь! Свадьба сегодня или что?

— У тебя каждый день то свадьба, то поминки… — сетовал директор школы.

— Так, прекращайте вашу грызню, — встала между ними прокурорша, — молодоженов встречать полагается!

Молодые вошли во двор особняка, гости встретили их, кидая мелочь и конфеты под ноги, а Лана Дмитрина растолкнув народ и, выйдя вперёд, взяла аккорд на баяне и заявила:

— Встречаем молодоженов — Геннадия и Валеру!

Возникла непредвиденная пауза, после которой Генка удивленно поинтересовался:

— Ты чо, Дмитрина? Какого на хрен Валеру?

— Тьфу ты! Гену и Вику! — опомнилась физрук.

— Ну и приколы. Вообще не по понятиям, — подметил участковый инспектор, прибегнув к зоновской терминологии. Следующими стали Степанида Владимировна с Кузьмой, они вышли вместе, держа на красивом расшитом полотенце зеркало и каравай с солью. Но Лана Дмитрина никак не могла угомониться, уж больно самогонка весело бурлила в её крови:

— Дайте мне! Мне каравай! — кричала она, протягивая руки. И каравай чуть было не упал на землю, но его вовремя подхватила прокурорша-свекровь, отдав зеркало Кузьме. Неожиданно Рыжий жох в прямом смысле слова звонко заорал в ухо деду Кузьме,

— Я тоже хочу каравай! Дед, мне дай!

— Гляньте, невеста-то — прямо прынцесса! — послышалось из толпы гостей.

— Дмитрина, да погодь ты! И ты, малой, погоди. Невоспитанный какой! — косясь на Вику, упрекнула прокурорша Ромакова. — Молодые, по старому обычаю полагается посмотреться вместе в зеркало и понадкусить от каравая поболее!

— Морди як у клоунив! — крикнул Рыжий жох, заглянувший в зеркало вместе с молодоженами.

— Я тебе ща покажу, как у клоунов! — возмутился Генка.

— Та хлопчак прав! Що це у тебе така морда червона? — подколол дед Кузьма.

— Бать, ты ещё будешь подкалывать! Хорош уже! Ну а ты, жена, давай! Кусай! Ма, а ты держи покрепче! — попросил Генка, ухмыльнулся и встал в странную позу прямо под самодельной аркой с пчёлами, широко расставив ноги, словно представил себя вратарём футбольной команды.

Вика разинула рот, стараясь откусить кусок побольше. Кузьма решил открыть шампанское. Такое дело — свадьба! Следом за Викой принялся кусать хлеб жених, он так старался, что солонка осталась у него на носу. Невеста закатисто рассмеялась, но сразу получила по лбу — запотелая бутылка с посеребренным горлом в руках Кузьмы шарахнула пробкой, ясно-золотистое шампанское закипело в фужерах. Гости веселились, откровенно покатываясь со смеху. А сама Вика так испугалась неожиданного бутылочного хлопка, что даже отказалась комментировать исполненный свекром номер.

— Бать, ты оборзел что ли с перепою? Как я теперь с ней фотографироваться буду?! — возмутился Генка, указывая на лоб невесты, где практически сразу образовалась огромная шишка.

Полюбила водолаза,

С ним мучение одно:

Приглашает на свиданье

То на берег, то на дно,

— веселилась Лана Дмитрина, тишком подмигивая Кузьме.

— Да не нарошно я! — оправдывался Кузьма. — Айда за стол, а то вже чекати замучилися! Нутро горить, а тоби б токма фотиться!

Прокурорша Ромакова, наклонившись к оглушенному свадьбой, войной и недавней демобилизацией Генке, шептала:

— А ты, сынок, не серчай на отца-то: как ты ушел в армию, как вернулся в самую войну, он извёлся по тебе ночами, остарел шибко да поглупел малька.

Народ весело засуетился, рассаживаясь поплотнее, чтоб быть поближе к молодожёнам и не пропустить самого интересного, а интересного предполагалось много. Участковый Ябунин, ухлестывая за продавщицей Людон, проявлял немереное желание отличиться и говорил-то он не по-простецски, а как в телевизионном сериале, и стул придвигал, потрясывая плечами, и даже слово употреблял иностранное — «пардоньте». «Люсяня» — ласково обращался он к Людон, «Королевишна»…

Почетных гостей — отца Григория с матушкой Анисией — усадили между директором Огрызко и главой городского совета, мужчиной сорока лет, черноволосым, широкоплечим, в костюме, с красивым гладковыбритым лицом. Степанида Владимировна, ставшая с недавних пор, по её собственному мнению, крайне воцерковлённой персоной, кинулась ухаживать за ними, подливая шампанского в бокалы:

— Пригубите Бога для, отец Григорий, матушка Анисия!

Помимо духовной четы, в поле её зрения попали и участковый инспектор с Людон. Их она тоже не обделила вниманием и шампанским. Среди почетных гостей были работники прокуратуры, суда и городской администрации, все те, кто не успел сбежать из города после начала военных действий.

Молодых разместили во главе стола, и Анна села рядом с невестой прямо перед здоровенным блюдом — на нём возлежал жирный ароматный гусь с яблоками. А вот на стуле рядом с женихом уже сидел кто-то, накрытый белой простыней. Генка недоуменно глянул на своего необычного соседа и глупо спросил свою мать:

— Ма, а это ещё что за псяка-кобяка такеная?

Но подскочившая Лана Дмитрина к ним взяла на себя ответ:

— А это вам от нас с Изильчиком оригинальный подарок на свадьбу! — она резко сдёрнула простыню, и гостям предстал Кролик DurenBell. — Пусть Генка свою Валерку без остановки гоняет днем и ночью, как этот заяц в рекламе!

— Да ни Валерка я, а Вика! И що означаэ, ганяэ без зупинка?

— Не знаю, а мне нравится подарок, — заявил Генка. — Прикольно. Как за границей!

Поправив свою бескозырку, которой он очень гордился и говаривал про неё: «Эт тебе не как у американских моряков — на панамы похожие, или как у французов — белые фуражки с красным помпоном сверху, как у гомиков…», Генка откинулся на стуле и принялся качаться на нём, словно на кресле-качалке.

— Та цей дарунок только вместо пугало в огороде ставити! — возмутился Кузьма, вращая единственным глазом и хлопая кролика по ушам. — Тоже мне заграница!

Участковый Ябунин отвлекся от ухаживаний за Людон и подозрительно посмотрел на здоровенную игрушку. Задумался. Людон ткнула его локтем, налей мол, винца и добавила:

— А по-моему, Кузьма прав, ни хрена прикольного тут нет. Чо вы с этим подарком делать-то будете?

— Разберемся шо делать, — встала на защиту подарка Вика. — Не перживайте, титка Люда!

— Нифиртити себе! Какая я тебе тётя Люда? Ты, небось, старше меня будешь! Невеста фиго…

Вдруг за забором послышался громкий треск двигателя внутреннего сгорания, и в калитку, приковав к себе внимание всех гостей и самих виновников торжества, на стильном гоночном мотоцикле заехал молодой человек. Дог Айдар встал на передние лапы и вытянул морду вперед, на расстоянии обнюхивая вновь прибывшего гостя.

Запылившийся мотоциклист не справился с управлением, врезался в арку с пчёлами, повалил её, заглушил двигатель, снял шлем и заявил:

— Диздец пизайна!

Генка аж подпрыгнул, обрадовался, как ребенок долгожданному подарку,

— Во-о-о!!!!! Братан из Питера прирулил!

Прируливший из Питера братан ростом был ниже среднего, щуплый, с бледным лицом и пивным животиком, лет двадцати двух от роду.

Некоторые банки разбились, из них повылетали лютые пчёлы-затворницы. Звон пчелиных крыльев угнетал гостей, словно они сидели под пулями. Каждому с детства были памятны обжигающие уколы пчелиных жал. Народ всполошился и забухтел. Кому хотелось быть ужаленным в самом начале праздника?

— Внимание все! — будто не замечая казус с пчёлами, продолжал Генка. — Мой двоюродный Ванька-братик прямо из Северной столицы прикатил! Поняли? А это почти две тысячи километров!

— Гендос, не зови ты меня Ванькой! — тихо зашипел двоюродный братик. — Знаешь же, мне так не нравится. Вахлон я уже давно…

Обеспокоенные злые пчелы закружились над праздничным столом.

— Ёптить! — вырвалось у Кузьмы. — Ти що натворив-то, Ванёк?

Первая, кто получил пчелиный укус, была Людон. Она заверещала так, будто её без парашюта выкинули из самолёта с высоты десять тысяч метров.

— Да ладно ты, батя, с этими пчёлами, — хорохорился жених. — Уважает меня братан! Вахлон-Буравцон! Вахлонище, давай сюда! А фамилию-то ещё не сменил?

— Неа, та же…

— Правильно! Фамилия у тебя знатная! Не Овцов, а Буравцов! Буравчик, значит! В любую щель, в любой зад без мыла залезешь! Ха-ха-ха!

Следующим объектом нападения пчел стал неказистый бородатый мужичок-баянист, сидевший с краю от стола — он получил жалом в локоть. Тот на глазах опух и сделал своего хозяина, который молча выдержал пчелиное нападение, ещё более непрезентабельным и расстроенным. Ведь мало того, что физрук Верходурова гармонь отняла, да ещё пчела проклятущая ужалила. Что за напасть?

Одна из пчелок запуталась в волосах Ланы Дмитрины, у самого уха, и она замахала рукой. На испуганный зудящий вопль труженицы бросились на выручку десятки пчел, с разлету втыкая жгучие жала.

— Спасайся кто может! — загорланила басом Лана Дмитрина и, отчаянно отбиваясь, кинулась в ближайший кустарник черной смородины. На бегу она повалила фуршетные журнальные столики — наземь хором повалились домашние пироги с подносами, печенья, ягоды, фрукты с вазами, компоты, домашнее фруктовое вино в пятилитровых банках тоже грохнулось, но банки чудом не разбились.

Дог Айдар не любил пчел, поэтому он решил удалиться внутрь особняка, где в каминном зале его ждал любимый кожаный диван расцветки «Долматинец», купленный прокуроршей Ромаковой специально для своего огромного любимца.

Кузьма метнулся в сарай за пасечным дымарём — устройством для отпугивания пчёл, а толстозадая прокурорша, причитая: «Говорила дураку — не городи ты этого мудизма тута!», принялась размахивать полотенцем в надежде разогнать остервенелых насекомых.

Пчелы облепили Степаниде Владимировне спину, шею, руки.

Прокурорша бросилась к воротам, упала на кучу гравия в углу забора и начала кататься по ней. Сообразительные бабы накрыли её покрывалом, взятым с лавки. Другие бабы, менее сообразительные бегали по двору, верещали и размахивали руками.

Над поваленной аркой звенящим вихрем негодующе гудели и кружились пчелы.

Вахлон попытался поднять уроненную наземь арку и водрузить её на прежнее место, но из этой затеи не вышло ничего хорошего, поскольку конструкция перекособочилась и, как пьяная, заваливалась на танцплощадку. Плюнув на эту затею, Вахлон прислонил арку к забору, там же припарковал своего железного коня и, отмахиваясь от пчёл, с выдохом заявил:

— Всем узникам замка Иф салют!

Не к месту пошутил питерский гость, чем вызвал, мягко выражаясь, недоумение на лицах многих безславинцев.

— Какие это мы тебе узники, москаль? — послышалось из толпы гостей, но Вахлон, не обращая ни на кого внимания, схватил на руки подбежавшего к нему Рыжего жоха,

— Здорово, племяш!

— Дядько Ваня! Чого мени з города привёз? — хотел знать племяш.

— Людон! Да хватит тебе уже орать! — наехала на продавщицу прокурорша Ромакова, пострадавшая от пчелиных укусов в гораздо большей степени.

— Это оправданно! — встал на защиту участковый инспектор Ябунин, — И даже небезопасно! Люсяня потерпевшая…

— Я думал, ты прикололся, что на мотике прикатишь! — не переставал восторгаться Генка, — Прямо из Питера! Надо ж!

— Я, вообще-то, за свои слова отвечаю обычно, — с расстановкой заявил Вахлон. — Ты же знаешь, братик.

— Знаю. А у нас тут такое творится! Война, в натуре! Я после свадьбы сразу в ополченцы подамся! Эти бандэровцы поперёк горла мне стоят. Может, и ты у нас тормознёшься? Тут ведь сейчас судьба русского народа решается…

После этого неожиданного предложения Вахлон задумался, опустил племянника на седло мотоцикла и достал из небольшого рюкзака рулон туалетной бумаги, целиком исписанный комплиментами. — Поглядим, — и продолжил копаться в вещах. Следующее, что появилось из рюкзака, была упаковка с петардами, которые Вахлон вручил своему «племяшу»,

— Это тебе, пацан, жги по полной! Вот и вам, молодожены, из Питера, так сказать, неординарный и реально прикольный подарок. Мой подарок называется «54 метра нашей любви». Здесь на каждом метре разные комплименты написаны, три дня писал, старался.

Генка с Викой переглянулись, и в их глазах повис один и тот же неразрешимый вопрос: «Едрён-батон! И шо нам с этим делать? Даже жопу не утрёшь…». Тут появился Кузьма с дымарём и ведром воды. Он начал активно окуривать своё произведение — арку — и обрызгивать её водой. В Лану Дмитрину, показавшуюся из кустов смородины, одноглазый Кузьма пустил из дымаря устрашающую струю.

Такую же струю пустил он в неё прошлым августом, когда отсверкал жаркий июль, отцвели пахучие кустарники, но по теплым долинам доцветали ещё цветы. Воздух был густ и пьян.

Лана Дмитрина, подстать воздуху — густа в чувствах и пьяна разумом — пришла на пасеку Кузьмы, расположенную за его большим сараем, стоявшим в нескольких дворах от особняка прокурорши.

Кузьма снял крышку с улья, чтоб вставить добавочную рамку. Обеспокоенные пчелы закружились над одноглазым «пиратом».

— Дурні, ось я вас димком! Дим-то вам не за смаком!

В глубины медвяного царства Кузьма пустил из дымаря едкую струю. Одна из пчелок залетела под футболку Ланы Дмитрины, под мышкой зажужжала, и боломутная женщина заорала, замахала руками. На предсмертное жужжание пчелки рванулись десятки её сородичей, с ходу жаля. Отчаянно отбиваясь, Верходурова кинулась к сараю. На бегу повалила улей.

Пчелы вместе с Кузьмой преследовали её, не отставая.

Лана Дмитрина упала на солому и начала крутиться на ней. Кузьма захлопнул ворота и хорошенько окурил из дымаря кричавшую без умолка физручку.

— Та хватіт кричати вже!

— Так больно ж до одури!

— А все від того, що поводження з нею тобі незнайоме! Ходити біля бджіл треба з чистою душею, і поту твого смердючого вона, упоси Бог, не виносить. І на пасіку п'яної не з'являйся!

— Да хватит уже нравоучать! И пахну я не так, и пьяная… Тоже мне пасечник нашёлся!

— Звичайно пасічник! Я ось, наприклад, про себе скажу: кожну весну бджолиними укусами цироз печінки лікую, а Натаничу ревматизм в ногах видаляю. Справедлива тваринна моя бджола!

— Будь она проклята, твоя справедливая животная! Может быть, и правда она лучше козы или коровы, потому что медом доится. Но вот жало у неё… Били меня, Кузьма, по-всякому: и крапивой в детстве драли, и бабы ревнивые космы мне выдирали, и любовники ревнивые морду сворачивали, но этакого изгальства в жизни не испытывала!

— Не можна їй без жала! Светлячок! Зброя це её!

— Лучше бы приласкал, чем запугивать… — резко сменила тон бывшая балерина. Затем встала перед Кузьмой на колени, прислонилась лицом к его ширинке.

— Ти що придумала?

— А сейчас сам увидишь, пчеловод неугомонный…

Лана Дмитрина ловким движением левой руки оттянула молнию брюк, правой расстегнула её.

— Раптом хто увійде! — шугался дед Кузьма, обнимаясь с дымарём.

— Ну, хватит уже стрематься, пчеловодушка мой…

Ремень и пуговица на брюках были расстегнуты еще быстрее молнии, и Кузьма уже стоял посреди сарая со спущенными штанами в заношенных трусах. И училка физры, жена директора школы, бывшая балерина в одном лице начала делать именно то, что вы сейчас и подумали…

И делала она это настолько увлеченно, что Кузьма моментально забыл и о нежданных посетителях его сарая, и о пчелах, и вообще обо всем на свете. Создавалось впечатление, что Лана Дмитрина поклонялась этому занятию и, собственно, самому мужскому члену. Причем в её поклонении не было ничего постыдного или предосудительного — настолько естественно она относилась к минету. Девиз Верходуровой был таков: «В момент, когда я делаю минет, мы оба оказываемся почетными рабами члена! Только я при этом еще и его госпожа, и только я контролирую, сколько удовольствия ты получишь!»

Экспрессивные ласки физручки возымели ожидаемый эффект, и стремительно приблизилась точка невозврата. Кузьма прижался к Лане Дмитрине и в исступлении застонал. Верходурова ответила ему не менее громкими и томными стонами.

— О-о-о! Божа мати! Як же добре-е! — завыл Кузьма и кончил…

Не прошло и минуты, как в соседнем дворе послышался голос старой бабки: «Молодёш совсим ополоумела! Ужо среди бела дня стонуть, як кобели недобитыя!»

«Що за дела? Жинка страшна, як ядерна війна, а коханка ще страшніша…» — думал Кузьма, глядя мутным взглядом единственного выпученного глаза на облизывающуюся подобно толстому коту Лану Дмитрину.

Но это было год назад, а теперь выскочившая из кустов смородины Лана Дмитрина недолго думая плюхнулась рядом с Генкой и запела:

Говорят, жена — красотка

Только в Сочи не зовут!

У неё круиз недолгий:

Из коровника — на пруд.

— Хрюня-Светуня, откуда ти цих дебильних частивок набрала? — возмутилась Вика. — Хватит вже, дай людям поспилкуватися!

— Пообщаются ещё, до отрыжки, — послышался чей-то женский голос с другого конца стола.

Дед Кузьма уже заботился о своей супруге, смачивал травмированную спину водой, приговаривая:

— Схлинет опухлина. Давай-кось ми ще холодненькой водичкой и юшки и шию змочим… Тож не шкідливо, тож божьи угодницы тебя помітили…

— Тётя Света, здрасьте! — обнимая прокуроршу, приветствовал Вахлон, — Вам от мамы привет огромадный!

— Спасибо, племянничек! Располагайся давай. М-м-м, паскуды… — прокурорша стонала и поносила «божьих угодниц» блатной бранью. Беспокойство и чрезмерное внимание неугомонного Кузьмы злили ещё больше. При мысли, что это развлечение мужа в виде дурацкой пасеки на задворках сарая обходится ей в круглую копеечку, и то, что она может быть вновь не раз искусана, Ромакова приходила в ярость.

Народ искренне матерился, не было предела их возмущению! Особенно одна бабуля, получившая жало в бровь, так прохаживалась по «матери», что даже некоторые закоренелые знатоки красных словцов удивленно пооткрывали свои рты.

— Православныя! — успокаивал всех матершинников отец Григорий, — Мат это хула на приснодевство пресвятой Богородицы! А разве православный может хулить Богородицу?! Это не что иное, как призвание ада! Опомнитесь!

— Батюшка, что ты еще, ей Богу, несешь? — возмутился участковый, в лексиконе которого каждым третьим словом был мат. — При чем здесь Богородица?

— Ох, урядник! В нецензурной брани нет ни грамма любви! А Бог наш, наша Богородица — и есть само воплощение любви!

— Какая тут, к ебеням, любовь?! — вклинился в диалог подвыпивший мужичок, недавно потерявший брата и сына. — У нас война вовсю!

— Устами нечестивых разрушается град, а устами праведных возвышается… — тихо добавил священник и надолго умолк.

Наконец пчёлы разлетелись, люд «опомнился», практически перестал материться, и к праздничному столу возвратилось прежнее радостное настроение.

— А, чо, Ванёк… То есть Вахлон, в натуре классный подарок! — опомнился от шока Генка. — Мы бы здесь до такого никогда б не додумались! Слушай! А ведь у тебя раньше волосы были по плечи! Чего оболванился-то?

— Пацан должен быть либо почти лысым, либо длинноволосым, а что-то между — это петушня какая-то!

— Факт, братан! Не мужское это дело — о красоте своей заботиться! Разве что о красоте своего оружия или коня! Ну, а ты теперь прямо лысый ёжик! Остограмься с дороги-то!

Вахлон охотно принял предложение брата, запрокинул стакашку, смачно откусил полбока у аргентинского яблока. Сладкий сок обдал ему нёбо, брызнул на губы, на пальцы, державшие большое зеленое яблоко. М-м-м…

«Хорошо-то как! Не зря трясся целые сутки! Сейчас наемся, напьюсь и с какой-нить хохлушечкой „поженюсь“ на пару ночей, хмы!»

Участковый Ябунин, сидевший напротив главы горсовета, вытянул по-гусиному шею и тихо спросил главу под общий шумок:

— А вы не боитесь, шо когда правильная власть вернётся, то она «отблагодарит» вас за сотрудничество с ополченцами?

— А сам-то ты не боишься? — самоуверенно ответил вопросом на вопрос красивый мужчина в костюме.

— Если честно, то меня настораживают обещания Киева.

— Это какие же?

— Говорят, что все должностные лица, тем или иным образом способствовавшие «террористам и сепаратистами», потеряют свои должности и будут сурово наказаны, — уже перейдя на шепот, вещал Ябунин.

— Ты, Иван Геныч, так уж сильно не переживай, тебя-то точно никто не накажет и не лишит должности. Почему-то я в этом уверен на все сто процентов!

Гости снова расселись по прежним местам, и всё пошло своим чередом, пока калитка не отворилась и во двор не зашли незнакомцы.

— Здравствуйте, люди добрые! — вкрадчиво начал свою речь Олежа Валерич, из-за плеча которого выглядывал «нестриженный пудель».

— Здоровеньки булы! — поприветствовал их Кузьма, — Хто ви таки будете и звидки до нас подарували?

— Мы корреспонденты из Донецка. Прибыли для освещения событий в вашем городе, — пояснил Олежа Валерич, демонстрируя журналистское удостоверение, и сфотографировал молодожёнов. — Не против будете, если мы присоединимся к вашему столу?

— Конечно! Проходите, сидайте! — подоспела Степанида Владимировна со стульями.

Гости оживились и, хотя все еще помнили о настоятельной просьбе деда Кузьмы и его жены прокурорши — не обсуждать за свадебным столом политику и войну, каждому хотелось высказаться, каждому хотелось поделиться наболевшим с «донецкими корреспондентами». И посыпались реплики с разных концов стола: «Эти фашисты обстреляли позавчера похоронную процессию», «Украинська армия на межи розвалу», «Каратели в тотальном окружении», «Украину ждет реституция, а Львов возможно станет Лембергом», «Гирши часи ще не настали — в США є план»…

Участковый инспектор Ябунин внимательно рассматривал «донецких корреспондентов». Особенно странным ему показался смуглый «нестриженный пудель» в белой футболке, плотно облегавшей его рельефный торс. При высоком росте он был так широк в груди и в плечах, что тянул на сто двадцать килограмм. Но при этом был подвижен и ловок: лихо уселся на стуле, перекинув в мгновение ока ногу через спинку, быстро и четко накладывал закуску, наливал горилку, оценивающе резво рассматривал гостей. В плотно сжатой линии приподнятого в уголках рта чувствовались одновременно и веселость, и воля.

Директор Огрызко тоже сконцентрировал своё внимание на незнакомцах.

«Ну и журналист, ну и корреспондент, — думал Изиль Лелюдович, — прямо атлет с необыкновенно объёмной даже для борцов-профессионалов грудью и эдаким классически отработанным телом, кажись, весь сплетен из одних только мускулов и сухожилий. Тебе, твою мать, не статьи писать, а в боях без правил выступать!»

Оценив господина корреспондента постарше, представившегося просто «Олежа», что было странно для его возраста, директор школы сделал вывод: «С этим жеманным Олежей всё ясно — латентный педераст!»

— Вы, господа корреспонденты, в своих журналах напишите, что город наш изначально назывался Цеславинск, — информировал бровястый Изиль Лелюдович, — и жили здесь тогда смелые и непокорные люди, а уже потом начались войны и сражения. Когда Екатерина II приказала расформировать Запорожскую Сечь и в 1775 году усмирили запорожских казаков и создали Новороссию, тогда, после неоднократных побед, и присвоили имя Бейцславинск, ну а по приходу власти советской, когда казачков непокорных повыселяли да поперебили, стали наш город называть Безславинск, — здесь он повернулся к участковому Ябунину и совсем тихо сказал: — Не нравятся мне эти двое…

— Мне тоже, — согласился милиционер, — один бугай здоровущий, прямо медведь-бодун, а второй петух дырявый — странные журналюги…

— Хоть Цеславинск, хоть Безславинск, главное, шобы Киев перестал бомбить Донбасс, и пусть не будет войны! — выкрикнула женщина в черном платке, носившая траур по погибшему недавно мужу. Она пришла на свадьбу, чтобы напиться и забыться в общей гулянке.

— Вы, уважаемый директор, я вижу, один из немногих, с кем есть о чем поговорить, — лицемерил Олежа Валерич, хитровато сощурившись. Он элегантно откинулся назад, как бы разглядывая собеседника от сандалий, надетых на носки, до длинных седых волос.

— Завтра же приду к вам в школу, чтобы взять индивидуальное интервью! — сказал он.

Во всем облике нового своего знакомого Изиль Лелюдович сразу же почувствовал пытливый ум, неукротимую энергию и расчетливость в каждом слове и движении. Через полчаса директор Огрызко забыл об окружающих его людях и веселье и тихо говорил о самом главном — о войне, о России, об Америке и Европе. О продавшихся украинцах, отрабатывающих свои тридцать серебряников перед пришедшей к власти «хунтой» Яценюка–Турчинова и неонацистами из «Правого сектора».

— Внимание! Хватит уже про войну! Первый тост по обычаю за… — взяв на себя обязанности тамады, начала Лана Дмитрина, но её прервал Рыжий жох,

— Во! Гляньте! Чучело огородное идёт!

У калитки появился МарТин в сопровождении своего Дэд-Натана. На МарТине был свадебный, сильно изъеденный молью полосатый костюм Натаныча. Не совсем ясна международная традиция — годами беречь свои свадебные наряды, изредка доставая их из шкафа или сундука, любоваться и даже примерять их перед зеркалом, если они остаются впору… Вот и веселый костюм Натаныча, состоящий из расклешенных брюк и пиджака с большим треугольным воротником, явно великоватый для МарТина, не был исключением. Превратившись в некий раритет, он провисел на вешалке более сорока лет!

Сам Натаныч постарался вырядиться «элегантно», по-жигански, что ли, правда, у него это не очень получилось. Опираясь на батожок (ревматизм суставов не давал покоя), поджарый, с кепкой-хулиганкой на макушке, в цветастой рубашке с короткими рукавами, в синих спортивных штанах с тремя полосками по бокам и в мягких шевровых сапогах, он выглядел несуразно. МарТин держал в руках большую, как он её сам называл — весёлую — метлу, к хворостинкам которой он приклеил много разноцветных бантиков и цветочков, вырезанных из бумаги. Выглядело это крайне трогательно.

— У монгола зовсим крыша поехала… — констатировала Вика.

— Только все пчелы разлетелись, и они нарисовались, хрен сотрёшь, — с досадой в голосе заявила Людон, прикладывая к опухшей шее мокрое полотенце, — Эти жиды знают, когда трэбо приходить.

— А его-то нафига позвали?! — поинтересовалась прокурорша Ромакова. — Да еще дед этот его, алконафт-гинпотизёр! У маво сына свадьба здесь, а не одесские маски-шоу!

— Да ладно тоби! — успокоил Кузьма, окурив на всякий случай МарТина с Натанычем. — Вспомни нашу свадьбу! Юродивых всегда на праздники звали.

— Да прекратите вы уже! — не стерпел Шарип Ахмедович, — Что набросились на людей? Чем они вас-то хуже?

— Это я позвала, — заявила Анна. — Он будет все на видеокамеру снимать! Понятно? И не обижайте его и его деда! МарТин, иди сюда!

— Только рядом з нами йэтих чучел не сажайте! — взмолилась травмированная невеста и, злобно глянув на Шарипа Ахмедовича, подумала: «Йшов би ти краще зі своїми Кадыровскями чеченцями на барикади воювати, а не всяких тут чучел захищати!»

Словно прочитав мысленное послание Вики, учитель английского ответил ей взглядом, означавшим: «Тут и без меня чеченский спецназ может объявиться на каждом клочке земли, а я свою работу в другом деле вижу».

Натаныч протянул подарочный конверт с деньгами жениху:

— Эх, Гена, всё что нам даётся даром, лучше-таки брать деньгами.

Генка заглянул в конверт, радостно улыбнулся и передал его Вике. Та, в свою очередь, тоже посмотрела на содержимое конверта и быстренько, свернув его пополам, засунула в бюстгальтер.

Кстати, деньги, собранные Натанычем для подарка, были сняты не с Ощадбанковской карточки бабы Зои: на тот момент в Безславинске были закрыты все банки и ювелирные магазины — «до урегулирования ситуации», да и мародеры бесчинствовали, грабили всё что ни попадя. Натанычу пришлось обойти не один двор с просьбой одолжить хоть сколько-нибудь, дабы не упасть в грязь лицом перед молодоженами. Вот такой был человек Натаныч.

— А чо? Пусть кино снимает, заодно деньжат сэкономим. Сколько нам в ЗАГСе за съёмку предлагали? — напряг память Генка, — Три косаря?

МарТин с широкой улыбкой на лице подошел к молодоженам, вручил метлу жениху и сказал по-английски:

— May every day of your life together be worse than the next!

На лицах многих присутствующих появилась большая печать непонимания.

— Слышь, Вахлон, а ты не понял, чо он проболакал щас? — спросил Генка.

— Ммм… Тугева форева! — недолго думая выдал Вахлон и опрокинул рюмку.

— Вообще-то, он пожелал: пусть каждый день вашей совместной жизни будет хуже, чем следующий, — перевела Анна, которую тут же заметил Вахлон. Тонкая, гибкая, разряженная по-журнальному, русая, она не походила ни на одну из рыжих «толстопятых» безславинских девок. Большие разноцветные глаза, обрамленные длинными черными ресницами. Взглянет — и, кажется, брызнут из них голубые и зеленые лучи. Он не мог отвести взгляда. И в его хитрых глазах читалось: «Тебя-то, хохлушечка, я сегодня и отымею»!

Анна тоже заметила его и не удержалась от улыбки, ещё больше подзадорив Вахлона.

Отложив в сторону аудиоаппаратуры дымарь, Кузьма налил себе самогонки и поинтересовался:

— Чогось я не зрозумів в натурі. Ти, МарТын, моєму синуле, що там побажав-то?

— Кузьма, от вашей пошлости со мной оргазм случится! Шо бы мне такое пожелали на свадьбе, то сейчас я бы загорал на Майяме! — не сдержался Натаныч, выбирая себе место поудобнее.

— А ты, швондер психический, воще пей вон и помалкивай! — грубила Степанида Владимировна.

— Шо за манэры? Мадам, ви где воспитывались? И, кстати: «Из праха создан сын человеческий, и в прах он обратится». Отчего же, в таком случае, нам-таки не пить в промежутке? — спокойно ретировался Натаныч и, увидев участкового, поздоровался:

— Доброго вам дня, Ван Геныч! Шо свеженького в уголовном кодэксэ?

Тот лишь кивнул в ответ, скорчив недовольную рожу.

— Да нормуль всё! Спасибо тебе, монгол. Давай свой веник и иди, садись вон туда со своим дедом, — распоряжался Генка на правах виновника сего торжества. — Мы тебя не обидим. Натаныч, веди своего монгола туда вон…

У забора в темном месте

Раз лишили бабку чести.

Каждый вечер у забора

Бабка ждет теперь повтора,

— заливалась Лана Дмитрина.

— Короче, подарок лично от меня такой… — неожиданно громко прервал всех Изиль Лелюдович.

— За молодых!!! Горько!!! — не дав директору Огрызко презентовать подарок, крикнул Вахлон, выпил и стал дирижировать, призывая гостей присоединиться к его традиционному тосту. Призыв сработал, и все хором подхватили «Горько! Горько! Горько!».

Кузьма захмелел от горилки, от радости, переполнявшей отцовское его сердце. Нарядный, в новеньком бежевом английском пиджаке поверх праздничной украинской рубахи-косоворотки, в наутюженных кофейных брюках и крокодиловых ботинках «инспектор» — подарок жены на пятидесятилетие — он тоже был красив сегодня. И кричал вместе со всеми «Гірко! Гірко! Гірко!»

Молодые сцепились в объятиях, МарТин включил видеокамеру, а Рыжий жох взорвал петарду. Грохот от взрыва принёс неожиданный эффект: Вика укусила Генку за язык, да так сильно, что тот подпрыгнул стрекозлом и завыл белугой, а прокурорша Степанида Владимировна поперхнулась горилкой, и Кузьма принялся стучать ей по спине. Начался всеобщий переполох. Первыми под стол кинулись «донецкие корреспонденты», кто-то закричал: «Нацгвардия атакует!», «Караул!», «Мама!», «Бандеровцы!», «Тикай!»

— Та хватит вам паникувати! Це Рудий жох петарду висадив! — утихомиривала народ Вика. На пороге особняка появилась удивленная морда Айдара. «Что они здесь вытворяют?! Не дадут спокойно покемарить на любимом диване…» — подумал дог и улегся на прежнее место у ступенек, чтобы не пропустить очередного значимого события.

Наконец разобрались, что к чему, выдохнули, расселись по местам и продолжили свой местечковый «Пир во время чумы».

— Внимание! — не мог угомониться директор школы и грозно продолжил: — Вот лично мой подарок! Получите!

На этот раз все притихли, и он вручил Генке красиво упакованный свёрток. Жених принялся разворачивать с веселыми словами:

— Тяжеленькое что-то. Золотой слиток, поди?

— Почти угадал! — съехидничал Изиль Лелюдович.

У Гены в руках оказался обычный кирпич с надписью «Дорогой мой бывший ученик Гена и дорогая Вика, с Бракосочетанием!», с другого бока было сказано: «Первый кирпич семейного счастья, в фундамент ячейки общества». Генка в недоумении брякнул:

— Гвоздец и вообще полный здынк.

— Храните его до золотой свадьбы, и он превратится в слиток золота! — посоветовал директор и уселся обратно на стул.

— Лучше бы он уже прям щас превратился, — пожелала прокурорша.

— Надеюсь, це був последний оригинальний подарок, — предположила сквозь зубы невеста. В тот же миг старлей Ябунин тяжело встал, подмигнул Людону и сказал:

— А вот и нет! Не последний. У меня, к примеру, есть подарок лично для невесты! Для тебя, Викуся!

— Господи Исусови! А це що таке?! — изумилась Вика, увидев в руках представителя закона «ежовые рукавицы».

— Держи, Виктория, будущего мужа в ежовых рукавицах! — напутствовал он её. Сами же «ежовые рукавицы» представляли из себя обычные строительные рукавицы, проколотые изнутри мебельными гвоздями со шляпкой, а снаружи выглядели как пародия на ёжика. Вике подарок явно не понравился, но намек пришёлся по вкусу:

— Я з ним разберусь, ежели що!

— А что ежели що? — не понял Генка.

— А вот когда що будет — тогда и узнаешь що! Понял у меня, що?!

— А теперь букет кидай! — отвлекая от сына невестку, распорядилась прокурорша Ромакова. — По обычаю полагается!

Тут опять началась сутолока, поднялся галдёж, девушек оттеснили от Вики, и они пёстрой нарядной стайкой метались вокруг праздничного стола. Лана Дмитрина второпях вразумляла Анну: растягивала меха гармошки и кричала на ухо про какой-то древний обычай, который, дескать, заключается в том, что если первой поймаешь букет, то удачно выйдешь замуж за хорошего парня, причём именно тогда, когда сама пожелаешь.

— Смерть как жить-то страшно! Смерть как хочется выпить сегодня с вами! — неожиданно прорвало худую, костлявую бабёнку, хранившую до этого момента долгое молчание. Её поддержал работник прокуратуры, бабенка осушила стакан до дна.

— Ты бы шел лучше в школу, Шарип Ахмедович, — тихо обратился к учителю английского языка Изиль Лелюдович, — подежурь сегодня, а то мало ли что эти ополченцы начудят там у нас. Без присмотра им никак нельзя…

Шарип Ахмедович дожевал куриный пирожок, остограмился и, не привлекая внимания к своей скромной персоне, ретировался.

Вика повернулась спиной к столу, присела и со всей дури через спину запулила букет, который, пролетев совсем немного, застрял над столом в сетке для украшений. Подпитые претендентки на букет полезли за ним прямо по столу, задевая ногами выпивку и разносолы. Анна тоже вскочила на стол и приняла участие в погоне за букетом, но было очевидно, что делала она это скорее ради смеха, ради забавы и дурачества, а не из-за самого букета. Она хулиганила, подталкивая разновозрастных претенденток за заветным букетом невесты. Неожиданно для всех на стол взгромоздилась Лана Дмитрина, за которой запрыгнул и дог Айдар, а вслед за ним полез и МарТин, не до конца понимавший сути этой кутерьмы. Физручка поскользнулась на чьём-то недоеденном помидоре и полетела со стола прямо на невесту, сшибла ту с ног, и в результате их общего падения у Вики оказался разбит нос и порвано свадебное платье. МарТин в восторге! Он оседлал Айдара и почувствовал себя ковбоем на родео! Это просто триллер или вестерн, а не репортаж о тихой деревенской жизни.

— Караул! — сиреной завыла прокурорша Ромакова. — Монгол, слезь немедля с моего Айдара! Генка, сними монгола!

Рыжий жох схватил чей-то бокал, глотнул, шампанское дерзко защипало в носу, слезой ударило в глаза, и он откинул в сторону бокал, да так, что тот угодил прямо в трёхъярусную вазу с фруктами, повалив ее набок — фрукты весело рассыпались по столу и по земле.

— Квиздипец сука какой-то! А не свадьба!

Вот так грубо выражаясь, Вика вскочила, пнула Лану Дмитрину и, озверев от злости, яростно забралась на стол, растолкала всех соискательниц, подпрыгнула и сама сорвала букет. Анна заливисто смеялась и прятала лицо в ладонях, тщетно стараясь скрыть своё веселье, а МарТин верхом на доге хохотал не прячась, не стесняясь! Ведь где ещё такое увидишь? И Анна, ох, эта Анна, как же сильно она ему нравилась, буквально светилась — в отличие ото всех, кто её окружал на тот момент. МарТин явно видел свет, исходивший от неё, и быстро начали всплывать в памяти его любимые слова:

— «Вечером всех остальных оловянных солдатиков, кроме него одного, водворили в коробку, и люди в доме легли спать. А игрушки сами стали играть — и в гости, и в войну, и в бал. Оловянные солдатики ворошились в коробке — ведь им тоже хотелось играть, — да не могли поднять крышку. Щелкунчик кувыркался, грифель плясал по доске. Поднялся такой шум и гам, что канарейка проснулась да как засвистит, и не просто, а стихами! Не трогались с места только оловянный солдатик да танцовщица. Она по-прежнему стояла на одном носке, протянув руки вперед, а он браво стоял на своей единственной ноге и не сводил с нее глаз».

Все гости перевоплотились в воображении МарТина в сказочных персонажей, и даже пасхальный кролик DurenBell, показывавший миру свои два здоровенных зуба, исключительно подходил на роль щелкунчика. Ему только не хватало красной униформы и нижнего ряда зубов!

Вдруг послышался нарастающий гул вертолетного двигателя. Гости и хозяева разом притихли, глядя в небо, затаились в ожидании. Некоторые предпочли спрятаться туда, куда интуиция подсказывала да глаза глядели. Айдар выскочил из-под МарТина и забрался под стол.

И вот над крышами домов появился военный вертолёт, из окошка которого попеременно вылетали пачки белых листовок, которые мгновенно превращались в стаи белокрылых птиц, разлетавшихся по округе Безславинска и медленно садящихся куда придётся. Люди облегченно выдохнули, дед Кузьма неудачно пошутил:

— Всё веселье мы с жинкой для вас организовали, шановний гости, и этот листопад тоже!

Во двор попадали несколько листовок с разным содержанием и на двух языках — русском и украинском. Например, на одних листовках красовался текст Женевских соглашений от 17 апреля. Другие были с яростными призывами разжигания межнациональной, межконфессиональной и межродовой розни.

— Вылезай оттуда, мой хороший, мой люби-имый, — нежно говорила с догом Степанида Владимировна, за ошейник вытягивая кобеля из-под стола, — Пойдем, я тебе бабочку на шею надену, наряжу тебя тоже.

Айдар повиновался и отправился вслед за хозяйкой. Они вместе вошли в дом, подошли к камину, на котором лежала приготовленная черная бабочка, и точно так же, как тогда, пять лет назад в поздний зимний вечер, Айдар посмотрел на прокуроршу страстными глазами…

* * *

В огромном особняке Ромакова была наедине с годовалым Айдаром — муж, сын и сестра уехали на побывку к родственникам в деревню. Приняв ванну, она подошла к камину, чтобы зажечь свечи — хотелось устроить себе романтический вечер с задёрнутыми шторами, с бутылкой подарочного коньяка напротив домашнего кинотеатра. На Ромаковой был только укороченный шелковый халат.

Виляя жестким хвостом, Айдар подошел совсем близко и обнюхал немолодую женщину, давно не имевшую секса. Затем посмотрел в глаза хозяйке своим страстным взглядом, демонстрировавшим не только преданность, но и желание…

— Ты что это? — слегка возмутилась прокурорша.

Кобель ещё сильнее замахал хвостом, принялся заигрывать с хозяйкой, причём эта новая «игра» сильно отличалась от обычной, типа «Апорт, Айдарчик!» или «Барьер!» через лежачего во дворе Кузьму…

— Ах! — испуганно шарахнулась в сторону Ромакова. — Ну ты даёшь… Так разрыв сердца получить можно! Совсем сдурел?

Затем взбудораженная непристойным поведением дога прокурорша налила себе две полных рюмки коньяка и выпила их залпом одну за другой. Уселась в кресло, включила плазменный телевизор, положила нога на ногу и покосилась на Айдара, грациозно возлегшего прямо у кресла.

Дог неотрывно смотрел на хозяйку, она же делала вид, что глядит на большущий экран, хотя сама то и дело косилась на кобеля. Рядом с креслом на журнальном столике стоял коньяк и всё те же две рюмки, которые прокурорша наполнила еще раз и так же скоро опорожнила.

«Так вот что она имела в виду, когда говорила, что полгода приручала Айдарчика к шалостям…» — думала Ромакова, вспоминая слова бывшей хозяйки дога, которая славилась всевозможными похабными похождениями и на несколько лет была осуждена Степанидой Владимировной за изнасилование несовершеннолетнего цыганёнка.

Странное чувство овладевало женщиной, давно лишенной мужского внимания — хотелось попробовать то, о чем она знала только понаслышке. Пришлось налить и выпить в третий раз! И ещё, как назло, по телевизору шел какой-то эротический фильм о влюбленной паре на необитаемом острове.

«Да черт с ним! Все равно никто не узнает!» — подумала прокурорша и расставила ноги.

— Айдар! Айдарчик, иди ко мне…

И дог повиновался, втянул носом аромат хозяйки и от восторга сладко рыкнул. Резко встал, сделал два шага…

Ромакова от наслаждения извивалась, как беременная ящерица на сковородке. Глаза Ромаковой были полны страха и безграничного желания: «Боже, что я творю?.. Но и, Боже, как же приятно!».

Так продолжалось недолго, пока сексуально-голодная женщина не взвыла подобно белуге.

Коньяк бурлил в крови, желания извращений принимали реальные воплощения.

Прокурорша подумала: «Господи, я трахаюсь с собакой…»

Её осоловевшие глаза поднялись вверх и уперлись в свет горящей лампадки иконостаса, много лет назад организованного ею в красном углу каминного зала.

В отличие от домашнего кинотеатра домашний иконостас прокурорши Ромаковой был ручной работы, из драгоценных металлов. Пространство дома позволяло установить большие иконы. Деисусный чин состоял из отдельных икон, выполненных в одном стиле, образовывавших вместе триптих.

Одноглазый Кузьма не раз возмущался: «Що ти городиш тут свої ікони золоті та діамантові? Думаєш, врятуєшся так? Думаєш, що місце собі в раю купиш? Храм треба в душі будувати, а у тебе там порожнеча!».

Его всевластная жена отвечала, переиначивая на свой лад слова священника: «Дом является продолжением храма! Дом — это прежде всего Храм, а потом уже семейный очаг! В доме звучит молитва, спасающая семью! В доме существует Церковь! Моя церковь! Семейная! И не богохуль мне тут! Не мешай молиться!».

Итак, голая, стоя на четвереньках с огромным догом на спине, Степанида Владимировна или «Ваша честь», как к ней обращались последние пятнадцать лет, мутным взглядом посмотрела на центральную икону триптиха Святая Троица, прошептала: «Прости, Господи»… И опустила голову вниз, закрыла сумасброженные глаза.

«М-м-м! Любимый! Мне так хорошо с тобой…» — донеслось из динамиков плазменного телевизора, «О-о-х! А-а-а! Мать моя женщина…» — вторила Ромакова признаниям главной героини фильма.

От избытка чувств бывшая судья потеряла сознание…

Когда она очнулась, то её голова уже лежала на полу, хотя ноги были по-прежнему согнуты в коленях и она стояла на них с высоко задранным задом…

Эх, посмотрела бы на эту сцену управа Безславинска, милиционеры, осужденные Ромаковой граждане, соседи, да и просто ротозеи.

Степанида Владимировна и Айдар… Спонтанно-двусмысленная «шалость»… Страсть… Прокурорша отлично понимала, что всё случившееся, без чего она уже не могла обходиться, это «дело», которое полюбила она — держать в себе напряженные, ежечасные тайные мысли от каждого живого существа, — самое важное, самое радостное и самое трепетное из всех дел, какие могут быть на свете. И у неё это отлично получалось! В течение пяти лет никто даже не догадывался обо всех её «шалостях»…

* * *

Фотографироваться будем?! — пробасила припудренная прокурорша, появившись на пороге своего особняка вместе с Айдаром, шею которого украшала размашистая черная бабочка.

Тем временем, пока народ был увлечен изучением пропагандистского содержания листовок и обсуждением вопросов насущных, Вахлон пропел: «Листья смутные над городом кружатся…» — и подсел к Анне. Подсел совсем близко, не скрывая своего намерения, и, попросту говоря, начал её кадрить.

Всех своих поклонников — а их было немало — Анна будто окатывала ледяным душем: играла с ними, как кошка с мышкой, оставаясь при этом неприступной и деликатной. Это непростая задача, особенно при общении с подростками-сверстниками, но Анне это удавалось так легко, словно она окончила какие-то специальные курсы по правильному обращению с противоположным полом.

Кроме всего прочего Анна, делала всё возможное, чтобы ни в чём не походить на своих подружек и просто местных девиц. Даже чисто внешне. Ходила с художественным беспорядком на голове, или, как говорила её бабушка, как «лохмушка растрепанная», не красилась, не пользовалась духами, передвигалась по Отрежке и всей округе на мужском велосипеде в длинных черных или белых платьях, носила странные ботинки Dr.Martens. Гордо оглядывала всех своими разноцветными глазами. Короче, была инопланетянкой Энни в обычном провинциальном городишке Безславинск.

Так вот, эта особенность Анны вдобавок к её неприступности вызвала у мотоциклиста Вахлона двойной интерес, и он реально начал её кадрить. Кадрить — слово-то какое, резкое, будто выстрел. Чудён жаргон русского языка, всем нам известно, что «кадрить» — значит ухаживать за девушкой с явным расчётом на интимные отношения, но, судя по жёсткости слова, можно предположить, что и ухаживание само будет не трогательным и романтичным, а скорее резким и крайне напористым.

Предположим, что слово «кадрить» произошло от названия танца — кадриль, то есть — приглашать на танец, а уже потом — в значении «ухаживать». Но сколько бы мы не использовали вариантов данного значения: клеить, кадрить, снимать, завлекать, цеплять, увлекать, кружить голову и так далее, смысл останется всегда одним — пришёл, увидел, совратил. Вот и озабоченного Вахлона не покидала мысль о совращении провинциальной простушки, каковой ему поначалу показалась Анна.

— Чем увлекаешься? Какие планы на будущее? — интересовался Вахлон, изображая из себя «центрового мачо».

— Увлекаюсь танцами, хочу поступить в питерскую Академию танца.

— В питерскую? — удивился Вахлон. — Да ладно!

— А что? Что в этом особенного?

— Ничего. Я думал, у вас и свои академии имеются.

— Имеются, но я хочу уехать в Россию, а после — в Америку. Тебе это тоже странным кажется?

— Неа, вовсе не кажется. Круто как бы, вот и всё. Правильный выбор. Значит, ты любительница подрыгаться под гликодин?

— Извини, под что? — не поняла Анна и нахмурила брови — ей не понравилось слово «подрыгаться», оно как-то оскверняло её любовь к самому танцу. Кроме прочего, Анне не понравились отёчные глаза Вахлона. «Он точно на чём-то сидит», — подумала она, подразумевая не крепкий чай или пиво, а нечто «помоднее», от чего обычно у людей начинаются галлюцинации.

— Ну, гликодин — это лекарство такое… Короче, не важно. А когда поступать-то собираешься?

— Этим летом. Ну а если не получится, то в следующем году.

— А чем весь этот год заниматься думаешь?

— Буду готовиться к поступлению.

— Класс! Слушай, а давай за знакомство накатим чуток, — предложил Вахлон и, не дожидаясь ответа девушки, наполнил её бокал домашним вином из графина, а себе налил горилки з перцем. Анна пригубила, сделала пару глотков, ведь она пришла на свадьбу не только с потаенной целью, но и повеселиться, почему бы и не выпить вина?

МарТин, не спускавший мечтательных глаз с Анны, вдруг помрачнел. Причиной беспокойства стал её новоиспеченный ухажер. МарТин почувствовал, что незнакомый донжуан опасен. Принято считать, что там, где есть парень и девушка, непременно будет и ревность. Только сама ревность, как и причины, её вызываемые, не всегда носят один и тот же характер. В случае с МарТином можно было сказать, что он ревновал, но причина возникновения его ревности была несколько иная. Не чувство собственности по отношению к Анне, не неуверенность в собственных силах или неверное толкование сложившихся обстоятельств, и даже не боязнь перейти в разряд брошенных не служили основанием для его страха.

Анна, его дорогая и любимая всем сердцем Энни, может пострадать. Именно это необъяснимое предчувствие МарТина заставило его волноваться и пробудило в нём сильную затаённую ревность, готовую превратиться в цунами и разрушить всё на своём пути.

— Хлеб на ноги ставит, а вино — валит, — перегнувшись через стол, МарТин чётко по-русски отчеканил любимую бабушкину поговорку и погрозил кулаком Вахлону. И в этот момент Анне показалось, что она никогда не видела его таким раньше.

— Эй, МарТин! Ты что? С тобой всё в порядке? — поинтересовалась она по-английски.

— А это ещё что за сопля противотанковая? — ухмыльнулся Вахлон.

— Всё нормально, — пояснила Анна, — это мой одноклассник, он англичанин и по-русски практически не понимает. Он не принесёт никому никакого вреда.

— Я чувствую себя прекрасно! — отвечал по-английски МарТин. — Но я переживаю за тебя! Не надо пить вино — это вредно.

— МарТин, я сама знаю, что мне делать и что мне пить. Тебя позвали снимать на видеокамеру свадьбу, вот и занимайся этим, — указала МарТину Анна и продолжила уже по-русски, обращаясь к Вахлону: — Он переживает, что я пью вино. Не обращай внимания.

— Да было бы на кого обращать. Просто не по-кайфу, что какой-то деблан в рожу кулаки суёт.

— Он не деблан, — встала на защиту Анна, — просто он немного не такой как мы, вот и всё.

— Ну, тогда тысячу вурдалаков ему под одеяло! — съязвил Вахлон, налил себе ещё горилки, чокнулся о бокал Анны и выпил, резко откинув назад голову.

— Сам-то ты чем занимаешься? — спросила Анна, разглядывая то Вахлонину татуировку на предплечье в виде грубой надписи «Fuck Them All», к тому моменту он уже снял с себя мотоциклетную куртку и сидел в одной майке, то ярко мелированные, подстриженные ёжиком волосы.

— Я это… — он побренчал в воздухе пятерней. — Диджею в ночном клубе! «Дикий F» называется, в общем.

— Понятно, — сказала она, уловив нотку лукавства.

— Короче, Анюта, следующая будет на… — обнажая кипенно-белые зубы, Вахлон собрался уже было предложить выпить на брудершафт, как вдруг МарТин, всё время ревниво ловивший взгляд Анны, бросился вокруг стола и, в мгновение ока оказавшись рядом с девушкой своей мечты, схватил графин с вином и плотно прижал его к своей груди.

Вахлон оборвал предложение на полуслове и встал из-за стола. Подойдя впритык к МарТину, он злобно посмотрел на него из-под бровей, затем грозно приказал:

— Слышь ты, долбоящер, поставь обратно!

МарТин съежился — с ним редко так разговаривали и он, естественно, не знал, как реагировать на поведение чужака.

— Поставь на стол и не мешай нам, — по-английски попросила Анна, и МарТин повиновался, но тут же замкнулся и подумал: «Если Энни просит не мешать ей, то значит, что ей хорошо с этим парнем. Значит, что ей нравится сидеть и пить с ним вино. А я-то подумал, что он, как тот злой тролль из табакерки, может причинить Энни вред…». Затем МарТин отошел в сторону и, чтобы немного отвлечься от своих тяжёлых мыслей, принялся снимать на видеокамеру Лану Дмитрину, которая обняла молодого стеснительного парня и пела свои любимые частушки:

Ой, как косточки хрустели,

Когда милый обнимал!..

До сих пор следы в постели —

Хоть бы валенки снимал!

На мониторе видеокамеры Лана Дмитрина походила на Фрекен Бок — «домомучительницу» из советского мультфильма «Малыш и Карлсон». МарТин очень любил этот мультик, который ему частенько показывала мама в детстве, и сейчас он, глядя на физрука Верходурову, подумал: «Вот сниму смешной фильм про этот городок, и покажут его по телевизору, и Энни увидит его и будет мною гордиться, а не стесняться меня!»

— Вот он-то нам и понадобится, — тихо произнёс Олежа Валерич, обращаясь к «нестриженому пуделю», и указал глазами на МарТина так, словно он собирался устроить групповую оргию грядущей ночью. Не сговариваясь, «донецкие корреспонденты» одновременно посмотрели с загадочным видом на подарочного кролика DurenBell. В их глазах читалось ожидание чего-то очень важного для них самих и, возможно, для всех жителей округи. Они оба походили скорее на охотников, поджидавших свою жертву в засаде, чем на журналистов, рвущихся в центр боевых действий.

— Давайте выпьем за Украинский Черноморский флот! — предложил Генка, встал по стойке смирно и поднял рюмку выше головы. Изрядно потрепанная Вика, потирая багровый фингал на лбу, упрекнула:

— Ти б ще тост за коровник на нашей свадьбе предложил! Кстати, а от тебя-то я подарочка так и не бачила! Помнишь, що я у тебя на свадьбу просила?

— Ну, помню. Сапоги зимние…

— Итальяньски! — вызывающе и одновременно гордо, освежила память своего мужа модница Вика. — Червони! Високи!

— Тоже мне, нашла чего просить! Лучше бы для дома чего… — посетовала Степанида Владимировна, набивая свой ненасытный рот квашеной капустой.

— Батя! Нукась! Тащи коромбель! — распорядился Генка. Кузьма ухмыльнулся, поднял палец, встряхнул хмельной головой и, балансируя на мысках, будто боясь разбудить кого-то чутко спавшего, засеменил в особняк, задев локтём по уху Вахлона.

— Мазафака, — выругался тот и потёр ухо.

— Вот клоуны! — Вика щурилась на них, горя кошачьими глазами.

— Племяш! — извинился Кузьма. — Не со зла!

— Да, ладно, дядь Кузьма, всё нормуль, — после Вахлон повернулся к Анне и продолжил:

— На чём это я? А! Вот! Короче, иду по Невскому и вижу — мне навстречу слон рулит!

— Живой слон? — удивилась Анна.

— Ну да…

— И что этот слон — был сам по себе или ведомый кем-то?

— Ну, не знаю, ведомый или нет, но он был в памперсах! Огромных таких! Прикинь! Там у нас круто! Столица, однако! Не то что здесь…

Анна улыбнулась, промолчала и, опустив ресницы, принялась катать на столе хлебный мякиш. Думать о том, что будет «там», в Питере, она не могла, но мысль о северной столице зажигала её…

Вахлон увлёкся, увидев интерес девушки к его, мягко выражаясь, брехне, и уже почувствовал себя коварным обольстителем, когда его брат Генка громогласно обратился к гостям:

— А сейчас будет для хлопцев соревнование! Готовы ловить подвязку моей невесты?

Особенно оживились холостые парни. Сама невеста, будучи хоть и нагловатой, но в глубине души по-девичьи застенчивой, приятно смутилась. Ведь её подвязка была декорирована красным бантиком из атласа и сердечком с надписью Love. Все, конечно же, знали про известную традицию, когда муж снимает кружевную свадебную подвязку с ноги своей новоиспеченной супруги и кидает её в толпу парней. Естественно, каждый холостяк хотел заполучить самую соблазнительную деталь свадебного наряда невесты.

Генка залез под платье, под общее улюлюканье повозился там некоторое время и наконец появился, держа в зубах не всеми ожидаемую подвязку, а женские кружевные трусики красного цвета. Те гости, что были постарше, возмутились, а те, кто помоложе, пришли в восторг!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 225
печатная A5
от 567