электронная
488
18+
Без названия

Бесплатный фрагмент - Без названия


5
Объем:
100 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-0542-8

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Если вы решили это прочитать, то не нужно.

Глава 1

— И ты представляешь?!! — он глубоко затягивается сигаретой и выдыхает плотные клубы дыма через ноздри, как старый, побитый молью дракон. — Представляешь: я её только оттрахал… лежу голый, курю. Хуй не падает! Ну, молодой был, понятно…


— Чего?! Кого ты там оттрахал? — я поднимаю голову от эскизов и прислушиваюсь к его монотонному бормотанию.

— Бестолочь. Котлеты почему не съела?! Я кому целую сковороду нажарил?! Думал, помру, пока фарш этот тебе прокручивал! Рука-то у меня одна! Иди жри, говорю, котлеты!!! Без слез на тебя не взглянешь: ни рожи, ни жопы. Тьфу!

— Да съем я потом. Чего ты там рассказывал? Начни сначала, а то бормочет себе под нос не пойми чего!

— Брось свои каракули и сядь поближе. Потом нарисуешь.


Я складываю карандаши в пенал и забираюсь с ногами на старый кожаный диван, на котором лежит он, устало откинувшись на подушки. Его сигарета заканчивается в несколько затяжек, и от неё же он прикуривает следующую. Одна бесконечно тлеющая сигарета в его жёлтых от никотина пальцах.


— Жена у меня была. Третья… Четвёртая… Ни хрена уже не помню! Не важно. Ну, официально мы не были расписаны. Но я хотел… Она прям ждала, а это мужика всегда отпугивает, знаешь… Чего-то так потом и не сложилось. Но ебалась хорошо. Самозабвенно! Перед женитьбой всегда в ебле провериться надо, слышишь?! В ебле всегда проверяйся, Тинка, прежде чем замуж выйти! — вдруг его взгляд внезапно светлеет, делается молодым и задорным, а сам он даже слегка привстает на диване. — Тинка! Вот ты за меня замуж пойдёшь? Не смотри, что я старый глухой пидорас, зато я тебе мозги ебать не буду. Хочешь замуж за дедушку? А, Чудовище?..

— Нет.

— А почему не хочешь? Кобенишься? Противно тебе, да? Некрасивый?…

— Не пойду, сказала! Отстань. И ты знаешь, что не противно. Не в этом дело.

— Да ты не переживай. Я всё равно умру скоро. Я же старенький. Мне много не надо. Поцелуешь дедушку перед сном и иди ебись, с кем хочешь. Замужней-то всё проще… Ну, давай… Поцелуй… Ну… Я зна-а-аю, что ты отменная соска! Я тебя чувствую… Засранка!

Я отпихиваю его здоровую руку, которой он весьма бесцеремонно гладит меня по ноге, и вскакиваю с дивана.

— Сейчас уеду! Сказала, отстань от меня! Или рассказывай, или не отвлекай. Мне рисовать надо.

— Пиздец. Что за баба? Ну хоть потрогай… Смотри какой… Я когда-то был ебака грозный. Ну иди сюда… Тамара Сергевна, блядь, ну не мучай ты меня!!! Ты же моя предпоследняя любовь… — глубоко затягивается и прикуривает следующую. — Всегда говори «предпоследняя», поняла?! Тинка, ты роскошная барышня. Тебе кто-нибудь говорил это?

— Нет.

— Так вот, запомни. Роскошная. А я в этом кое-чего понимаю. И я не пиздю.


Передо мной на диване, развалившись в подушках, лежит огромный некрасивый 64-летний голый мужик с тлеющей сигаретой в руке. Пузатый. Абсолютно белые его волосы зачёсаны назад. Когда-то они были рыжими. Левая часть его тела парализована и неподвижна. Он насквозь пропитан запахом никотина и лекарств. Он матерщинник, скабрёзник и хулиган, не признающий ни царей, ни богов. Садист и тиран, сломавший судьбы не одной бабе, которые все были когда-то влюблены в него до беспамятства. Законченный циник и редкая сволочь. Ненавидит и презирает всех людей. Знаток, аферист и высочайший делец в мире искусства.

Он такой же (как и я) Демон и ещё абсолютный и однозначный Гений. Почти несуществующий вид.

И поэтому я прощаю ему все его гаденькие подколы и шуточки.

Мне с ним легко, и мне нравится у него учиться, а ему нравится и интересно меня учить.

Мы встретились с ним однажды случайно, и больше он уже почему-то не выпускал меня из поля своего зрения, всё сильнее и сильнее затягивая в свою воронку.


— Ну во-о-от… Лежу, значит, я голый на её кровати, а хуй и не думает падать, — кидает на меня быстрый хитрый взгляд. — Небось, и не знаешь, как хуй-то приличный выглядит! — заходится громким кашляющим смехом, переходящий в лёгкий удушающий астматический приступ, который держит его за горло минут пять и заставляет отплёвываться и слюнявить бесконечные салфетки. Вскоре удушье ослабляет свою стальную хватку и оставляет его практически без сил, как был, на диване с тлеющей сигаретой в его пока ещё живой руке.


Он прав. Мне действительно нравится слегка издеваться над ним.

Это добавляет нашему с ним общению какой-то необъяснимой остроты и азарта. Нам весело друг с другом.

Это наша с ним игра.

И мы оба принимаем эти правила.


— Так вот, лежу я… И тут дверь в комнату открывается, и заходит её 9-летняя дочь!

Глава 2

— И тут дверь в комнату открывается, и заходит её 9-летняя дочь!.. — он подвешивает долгую драматическую паузу и смотрит на меня в ожидании реакции.


— Ты хоть одеялом-то прикрылся?

— Какой там! — довольно хрюкая, он откидывается в подушки и начинает сотрясаться в диком, почти истерическом клёкоте. — И не попытался даже! Ты представляешь! Заходит она и ко мне на кровать — шасть! Я и опомниться не успел, клянусь! Остолбенел просто от такой бесцеремонности со стороны юной девицы. А она и раньше под дверью стояла и слушала. Ну, там, стоны наши с её матерью со вздохами… Теперь уже я точно это знаю. Я и тогда видел её мельком пару раз, но значения не придал просто.

— Ну и чего?.. — рассказ начал постепенно увлекать меня новыми волнительными подробностями и деталями.

— Разделась. Ложится рядом со мной и говорит: «Потрогай меня, как ты маму трогаешь!».

— В девять лет такие зрелые желания?

— Пытливый молодой ум, Тинка. Раннее развитие… Сейчас-то я это осознаю! Но тогда! Тогда мне сорок три, и я полон ебучих предрассудков! Мозг засран всеми этими «книжными моралями и добродетелями», мать их… Хлам весь этот блядский и никому не нужный. Сейчас-то я понимаю, что мог бы нежно и бережно выебать, развить и превратить её в сногсшибательную бабу. А тогда я охуел просто. Лежу и сказать даже ничего не могу, представляешь?! А в голове только пульсирует цифра: «Девять лет, девять лет! Ей всего ДЕВЯТЬ лет! Ребёнок же ещё по сути!».


— Ну а потом чего было?

— Съешь котлету — расскажу!


Он доволен. Он поймал меня на крючок своей дьявольской интриги и теперь держит, манипулируя и дёргая за ниточки. Теперь он может меня заставить съесть даже его чёртову котлету.

— Вот! Смотри! Видишь? Жру твою котлету! — я наигранно запихиваю её в рот целиком и начинаю давиться.

— Ага. Лучше б хуй так мой жрала!.. А потом ещё села бы сверху. Всему вас учить надо, бестолочей. Коньяком быстро запей, а то поперхнёшься.

— Отстань! Режиссёр Хуев.

— Ну, не совсем уж Хуев… Сейчас вот последний спектакль свой поставлю, и тогда уж и помирать можно. Напишешь мне на надгробии: «Режиссёру Хуеву от безутешной Тинки».

— Предпоследний. Всегда должен быть предпоследний. Любовь и спектакль. Сам же учил!

— Ну, может… ты и права. Но чувствую, что всё же последний.


Он снова глубоко затягивается сигаретой, шумно выдыхает через ноздри и продолжает.


— Ну я, конечно, ничего не сделал. Тогда не сделал. Пальцем её не тронул даже. Лежал и пошевелиться даже не смел. А потом выставил её из комнаты и ещё пендаля хорошего отвесил. Жалел потом. Вспоминал часто. Она потом ещё приходила, на кровать садилась и смотрела на меня бесстыжими глазищами. Только мать её за дверь, она тут как тут. Трогать меня даже пыталась как-то наивно так, по-детски… Я еле сдержался тогда. Зачем?.. — снова затяжка. — Дурак.

— А потом?

— А потом мы с её матерью расстались. Ебля приелась, а поговорить-то и не о чем. Ну так бывает, — выдыхает тонкую струйку дыма. — Тинка! Будешь мужика искать, смотри, чтоб в ебле всё нормально было. Без неё тоже нельзя, — отхлебнул из моего стакана коньяка, — и лишь бы не мудак! Лишь бы не мудак тебе попался! Блядь, ведь задушит, растопчет, уничтожит, разорвёт… — снова вдыхает, и уже до фильтра. — И вот, прошло 10 лет… Я уже тут жил. Баб столько сменил… и не упомнить. Как она нашла?.. Хуй знает. Звонок в дверь. Открыл. На пороге молодая барышня. Такое, знаешь, красивое существо. Вот, мол, пришла к вам, помните меня?

— Ты хоть в этот раз в одежде был, я надеюсь?

— Вскоре я уже был без неё! — он победоносно закурил новую сигарету и продолжил. — Чего она только не вытворяла! Ой, Тинка-а-а-а-а… Пиздец. Тебе такое и не снилось даже. Сказала, что с детства так и мечтала обо мне, представляешь? Как тогда голым меня увидела, так 10 лет слюни по мне и пускала. А ты чего не мечтаешь?! А?! По мне, знаешь, какие бабы сохли?! Не то что ты. А ну, мечтай давай!

— А мне нечем мечтать. У меня фантазии нет.

— Нихуя-я-я-я! Не пизди дедушке, Тамара Сергевна. Всё у тебя есть! Ну скажи, чего ты хочешь? Мужика или бабу? Мужика тебе найти красивого? Какого хочешь? Сейчас организую мигом тебе! Или бабу? А? — его это явно забавляло, — Чудовище. Котлеты не жрет, дедушку не любит… Чего припёрлась?! Убирайся в свою Ма-а-аскву! Видеть тебя не могу. И не хочу.

— А ты пообзывайся побольше, я мигом соберусь, да и уеду от тебя.

— Я тебе уеду! Запомни: «Любимая, — жуть! Когда любит поэт, влюбляется Бог неприкаянный…».


Это было его любимое стихотворение, и читал он его страстно и с выражением.

Я дослушала до конца. Нет, не из терпеливой снисходительной вежливости. Я любила его слушать. Он завораживал и умел быть гипнотически-притягательным.


— Всё. Решила. Зови её, — твёрдо сказала я, когда он закончил с Пастернаком.

— Кого? — он почти безупречно сыграл искреннее изумление.

— Её, Лолиту твою малолетнюю. Кстати, сколько ей сейчас?

Глава 3

Он любил смотреть.

Откидывался в подушки дивана, здоровой рукой закуривал сигарету, глубоко затягивался и выпускал из ноздрей белые облака дыма. Его вторая мёртвая рука неподвижно лежала рядом и была похожа на пластиковый протез. Тут же стоял низкий цилиндрический стеклянный стакан, на 2/3 наполненный его любимым коньяком.

По дому он всегда ходил голым и лишь изредка накидывал шёлковый халат или костюм, если ожидал визитёров.

Иногда, видя, как он беспомощно копошится, пытаясь одной рукой справиться с нелёгкой процедурой одевания, я начинала ему помогать, расправляла шёлковые складки, с которыми он никак не мог совладать, направляла в рукав его неживую конечность, но тут же непременно нарывалась на какую-нибудь изощренную грубость.


— Не подходи ко мне! Пока не попрошу, даже не смей мне помогать, пОняла?! — иногда он нарочито коверкал слова или расставлял неправильные ударения. — Я не беспомощный! И думать забудь! Нахуй иди со своей опекой! Я и котлет тебе сам могу нажарить, и мяса кусок. На той неделе, помнишь, мясо тебе пожарил? И макароны сам сварил. Вкусно?! Бестолочь. Отвечай, когда спрашивают!

— Вкусно.

— То-то же. Запомни: мужик должен давать бабе что-то ещё, кроме своих соплей. Чего ты хочешь?

— Ничего не хочу. Отстань.

— Что за баба такая! Ничего не хочет. Да я сейчас свистну, и тут очередь из первоклассных шлюх в парадном выстроится, только чтоб ПОЗВОЛИЛ к двери подойти, и команды будут ждать, чтоб у меня отсосать за эпизодическую роль. А за главную они вообще на всё пойдут! И все, заметь, хотеть будут меня искренне, да ещё и передерутся! И парни молодые тоже приедут и ягодицы раздвинут. Красавцы! Не веришь?! Сейчас позвоню при тебе, хочешь?! Такие, блядь, Аполлоны приедут, охуеешь! Не то что ты. Сидит тут зеленая замухрышка, кочевряжится, дедушку любить отказывается.

— Звони.

— Вот же дурак. Баба-дурак! Да я этих дворняжек даже на порог не пущу. И ты никогда с дворняжками не связывайся, — глубоко затянулся и выдохнул огромное сизое облако, — и на руки им всегда смотри. Запомни, бестолочь: руки не врут так, как лица, — и вдруг задохнулся страшным приступом хлюпающего кашля, который продолжался минут десять, а после ещё долго и тяжело дышал, прихлёбывая коньяк из стакана, который подносил ко рту трясущейся старушечьей рукой. — Тинка, порадуешь дедушку? А? Покажи, как ты девочек любишь. Я клянусь, приставать не буду! Даже не притронусь к тебе. Просто посмотрю на тебя. Обещаю.

— Не знаю. Я по заказу как-то не умею… любить.

— Сучка. Разборчивая сучка. По заказу она не умеет. А если влюбишься? Если влюбишься, покажешь?

— Мне сложно влюбиться, ты же знаешь… Я, как горбуш, изрядно зачерствела.

— А ты не пизди и коньяком размочи то, что у тебя там зачерствело, — он подлил мне свой любимый Хеннесси из нескончаемой бутылки. — А тебе в кого проще влюбиться, в мужика или в бабу? А? Влюбись в меня, Тинка, всё для тебя сделаю — пару лет ещё у меня есть.

— В тебя не могу. Ты глухой как пень и ещё куришь. Зови свою Лолиту. Если подружимся с ней, то, так и быть, покажу.


Он довольно крякнул и взял в руку телефон.

                                          * * *

В её взгляде было что-то… что-то ускользающее.

Будто ты видел уже этот взгляд когда-то давно. Когда-то… в прошлой жизни. Что-то до боли знакомое и хорошо забытое или нарочно потерянное в закоулках памяти. Будто скомканный конфетный фантик, оброненный украдкой в людском потоке подземного перехода. Сейчас я смотрела на неё и ощущала, как этот бумажный комочек снова катается и покалывает кончики моих пальцев.


— Будешь коньяк? — я освежила свой стакан и протянула ей бутылку.

— Давай, — она пододвинула мне бокал. Спокойный, ровный и довольно низкий голос, — заодно согРеюсь, а то я немного подмёРзла.


Моё извращённое сознание мгновенно встрепенулось, споткнувшись об эту её скруглённую картавую «р», и безвольно повисло на нем, как на крючке.

Мне всегда нужно за что-то зацепиться. Всегда неосознанно ищу какую-то кривизну или шероховатость и начинаю ею любоваться. Безупречно-красивые люди не трогают моё воображение, и Он, безусловно, знал об этом, но ничего не сказал заранее, решив преподнести мне её дефект в качестве приятного сюрприза.


Она была красивой девкой.

Высокая длинноногая брюнетка с яркими и крупными чертами лица, напоминающими бледную копию молодой Софи Лорен, но в более изысканном исполнении. Ни грамма косметики. Большой, яркий, изящно очерченный рот, прямой узкий нос и широко расставленные упрямые глаза. Белоснежная кожа контрастирует с темно-каштановыми вьющимися волосами. Немного скуластое худое лицо. Голубые или, точнее, ярко-синие глаза в оправе длинных чёрных изогнутых ресниц. Длинная шея и острые ключицы. Маленькая аккуратная грудь. Кожа… Да, Он умел выбирать женщин. Вкус у него был отменный. Глядя на неё, в голову приходило лишь одно слово: «Восхитительна».


— У тебя кРасивый голос, — она брызжет в меня своими пронзительными озёрами, в которые мне достаточно лишь слегка окунуться взглядом, чтобы понять, что я пропала.

Глава 4

— Тинка.

Я нарочно делаю вид, что не слышу его, и не отрываюсь от своей книги. Его библиотека умопомрачительна. Редкие экземпляры книг, роскошные издания. Эту бумагу можно бесконечно трогать, получая тактильное наслаждение на грани с физическими оргазмами. Слушать шелест страниц… Хруст переплётов… Запах… Он сродни запаху свежего тёплого подрумянившегося хлеба для голодного. Буквы прыгают и рассыпаются перед глазами, лишая меня возможности вникнуть в смысл…


— Тинка! — уже громче. Он нервничает. — Да обернись же ты, мать твою! Тапком в тебя кинуть, да лень за ним наклоняться! Да и не могу я.

— Чего тебе надобно, старче? — под настроение я люблю его подъёбывать так же, как и он меня.

— Вон, над тобой рисунок на стене висит, видишь? Подними голову.

— Да. Давно его рассматриваю.

— Шемякин. Тут при мне нарисовал, пока мы с ним коньяк пили. Умный парень. Проспорил мне, — довольно улыбается. — Когда-то у меня было много его работ, да бабам всё раздарил. У меня была приличная коллекция, Тинка. Вся по бабам разошлась. Ещё кое-что попёрли, пока парализованный лежал. Ну да ладно. Хочешь — бери. Дарю. Хоть память обо мне останется.


— Память и так останется. Не возьму.

— Ну тогда хоть поцелуй дедушку. Да шучу! Шучу! Вскочила… бестолочь. А чего возьмёшь? Скажи. Хочу тебе подарок сделать.

— Нарисуй меня. Ты. Сам.

— Да ты охуела, что ли? У меня же полруки! Чем я тебе нарисую?! Я и записать-то толком ничего не могу, на диктофон наговариваю. Нарисуй ей… придумала!

— Захочешь — сможешь. Не мешай читать. Интересно.

— Читает она… Чего хоть за книгу взяла?

— Альбом. Эрмитаж. Я не была ни разу, а тебя не допросишься. Буду картинки смотреть.

— Да я умру по дороге в твой Эрмитаж! Чего ты там хочешь знать? Давай, любой музей мира называй, а я тебя, не вставая с этого кресла, по всем залам проведу по памяти. Расположение картин, если не поменяли, все помню. Про каждую тебе расскажу. Только говори, на какой задержаться, а то про все рассказать — жизни не хватит. Да и не надо оно тебе. Мне так, кстати, много кто коньяк проспорил! — снова каркающий смех, переходящий в удушье. — Любишь меня слушать, Чудовище?

— Люблю.


И я не вру. В его рассказах действительно была какая-то особая обволакивающая магия, заставляющая слушателя всё бросить и припасть, жадно проглатывая каждое его слово. В течение дня его постоянно прерывали, отвлекали вызовы то по скайпу, то по телефону, то по всем прочим имеющимся в доме средствам связи, все то и дело хотели его консультации или его совета, который неизбежно превращался в продолжительный рассказ, а я всегда присаживалась неподалёку и внимательно слушала украдкой. А он знал, что я слушаю, и старался быть искромётным и обольстительным.


— Тинка. Иди сюда. Да подойди ты! Смотри: сейчас мне барышня по скайпу будет звонить, хочешь, попрошу, чтоб голая разговаривала? А? Молодая. Актриска. Роль в кино хочет. Звездой хочет стать. Хочешь, скажу, чтоб сиськи тебе показала?

— Да зачем мне её сиськи? У меня и свои есть.

— Да ладно?! У тебя?! Сиськи?! Покажи! Врёшь ты всё, Чудовище. Да, сиськи у тебя роскошные. Да видел я, когда в ванной за тобой подсматривал, — глубоко затягивается, проглатывая дым, и пока выдыхает, уже достаёт следующую сигарету из пачки. — Как мне тебя называть? Тинка — плохо. Не нравится. Тамара Сергевна?.. Тоже не то.

— Придумай. Ты ж с фантазией, в отличие от меня.

— Тут не поспоришь… дай хоть рассмотрю тебя, — надевает на нос очки и начинает внимательно всматриваться. — Гос-споди… одета чёрт-те во что! Как пацан… Штаны дырявые… тьфуй! Арапчонок будешь. Так Пушкина звали, а он бесился, как ему не нравилось. Тоже, сука, бабник был ещё тот. Как ты! И тоже писал хорошо. Легко. Как и ты. Ещё бы логики тебе… Вот, да… с логикой проблемы.

— А у тебя есть любимый художник? — сажусь рядом и открываю ему новую бутылку коньяка.

— Ух, ёлки… Ну ты и спросила! Любимый… Да каждый по-своему. Картины — они как дети. Иной раз зацепит и держит… и в душу заглядывает, и радостно, и стыдно одновременно — не объяснить. Мудаки скупают за бешеные деньги работы известных мастеров, хорошо ещё, если на подлинник нарвутся, а сколько шедевров неизвестных за бесценок вокруг… ШЕДЕВРЫ, Тинка! Возьмёшь её в руки, а она дышит, говорит с тобой, светится. А ещё развесят по стенам по тёмным углам и подсветку эту ещё свою заебенят! Вандалы хуевы. Это вообще… прям яйца отрывать готов за такое. Запомни: масло подсвечивают только пидорасы!

— Почему?

— Просто запомни! Картину нужно смотреть при том освещении, при котором она писалась автором! При дневном если свете работал — обеспечь хорошее дневное освещение, окна, блять, проруби! Если при свече художник писал, сука, со свечой встань и смотри! А то подсвечивают они… ДОЛБОЁБЫ. Что? И жлобы. Любимый… Да нет любимых, и каждый по-своему… Ну вот Борисов-Мусатов, например. Такие полутона у него — ебанёшься!.. Мнда… Всё. Иди котлеты ешь, мне поработать надо. Я же должен зарабатывать, чтоб моя девочка ни в чем не нуждалась.

— Я и так не нуждаюсь. Нормально у меня всё. Я и сама работаю, между прочим.

— Всё, иди жри, сказал! Работает она. Питаться хорошо тебе надо. Зелёная вся. Прозрачная. Пиздуй на кухню! Пока все котлеты не сожрёшь, не выпущу! Пиздить тебя буду палкой по спине! Чудовище.

Глава 5

Сон 1


Мне снился сон из прошлого.

Мне редко снятся.

Моя первая пятница в дурке.

Меня привезли во вторник. Я хорошо это помню. В столовой по вторникам на обед был борщ и тушеная картошка с мясом.

Непривычно хорошая и вкусная кухня после того, чем кормила дома моя мама.

Это странно, но мать почему-то любила готовить из протухших продуктов.

Именно любила. Ей доставляло удовольствие долго хранить, дожидаться, когда еда испортится, а потом пускать продукт в переработку, используя людей как промежуточное звено между плитой и унитазом.

Она объясняла это тем, что во время войны её бабушка (баб Феня) работала поваром в одном из московских детсадов и воровала еду, пряча её на теле под одеждой. Таким образом, к концу рабочего дня под воздействием тепла её грузного тела некоторые продукты начинали портиться. Дома ножом с неё соскребали талое масло… Шоколад… Снимали пластами говяжье мясо, которое не получали дети в детском садике…

Она воровала у чужих, чтобы накормить своих.

Холодильников не было. Еда всегда имела навязчивый привкус тухлятины, который моя мама пронесла через свою жизнь как самое прекрасное воспоминание своего детства и пыталась повторить снова и снова в каждом новом своём «кулинарном шедевре».

Она полагала, что это непременно должно нравиться всем.


Пятница в дурке — банный день.

Он почему-то так назывался, хотя то, что там в этот день происходило, не имело к бане никакого отношения.

Детей, то есть нас, раздевали и выстраивали совершенно голыми лицом к белой кафельной стене.

Ледяной камень под ногами не оставляет шансов на здоровые придатки.

Нужно упереться руками в стену, чтобы мощная струя холодной воды не швырнула, больно ударив о стену.

Дети непроизвольно взвизгивают, когда струя из шланга острым топором вонзается в спину.

Это называется «оздоровительный душ Шарко».

Процедура заканчивается ровно за секунду до того, когда можно потерять сознание от холода и боли.

Потом нам разрешают взять мыльные принадлежности и немного погреться под тёплой водой.

Можно помыть голову.

Я давлю на ладошку жирную каплю шампуня и мылю им волосы.

Много раз.

Не помню, сколько…

У меня длинные, ниже жопы, густые, тяжёлые слегка волнистые волосы. Шампунь «Кря-кря» в маленькой жёлтой цилиндрической банке с красной крышкой. Он пахнет как-то по-заграничному вкусно, и его хочется съесть, выдавив медовую ароматную каплю не на ладонь, а прямиком себе в рот.

Уже после, когда меня отпустят домой на несколько дней зимних каникул, я, сидя в ванной, сама ножницами состригу себе волосы. Я стану просто бросать их в воду, и они будут плавать и обвиваться вокруг моего тела, как длинные тёплые черви.

Я очень боялась вшей.

Их так же боялся и персонал нашей лечебницы, и поэтому в конце каждого мытья нас обрабатывали каким-то раствором, который имел резкий и навязчивый запах уксуса.

Нас снова выстраивают в шеренгу, только теперь уже друг за другом, так, что каждый смотрит в мокрый затылок впереди стоящего. По одному мы медленно продвигаемся вперёд сквозь дверной проем, за которым медсестра хватает за шею острыми пальцами, грубо наклоняет голову и выплёскивает сверху уксусную воду из ковшика.


За мной в этой длинной мокрой очереди оказывается Наташка Родина, высокая веснушчатая девочка.

Она наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Сегодня пятница. Вожатые из 8-го класса вечером придут нас укладывать. Ты новенькая, тебя лапать будут! Они новеньких всегда лапают! — и заходится громким безумным радостным смехом, явно предвкушая какое-то яркое и незабываемое событие.


И тогда я почему-то вспоминаю про мой чемодан в мелкую черно-белую полоску.

Уже много позже я найду его дома на антресолях, грязный, старый и пыльный, и выкину вместе со всем его содержимым, которое так и осталось с тех пор неразобранным там, внутри…

                                          * * *

Я проснулась внезапно и резко. Из сна меня выдернул его громкий надрывный и хлюпающий кашель. Он лежал на спине, в перерывах между астматическими атаками яростно сипел и жадно со свистом хватал ртом воздух. Снова приступ накрыл без предупреждения. Он задыхался. В последнее время его страшные удушья предательски участились.

Ну уж нет, только не в мою смену!


— Я запрещаю тебе умирать так подло среди ночи, слышишь?!

Но он не слышал. Он выпучивал красные глаза и пытался сделать вдох, который с каждым разом ему давался всё труднее. Сипел, как сломанная резиновая игрушка, из которой вырвали пищалку.

Я подтянула его обмякшее тряпичное тело вверх, подложила под спину несколько подушек, схватила телефонную трубку и вызвала скорую. Пока она к нам ехала, он крепко держал мою руку, смотрел в зрачки в упор, не отрываясь, и молчал, пуча на меня свои округлившиеся испуганные глаза.


Врачи уехали спустя примерно полчаса, погремев металлическими инструментами в своих ящичках и заставив его подписать вялой рукой отказ от госпитализации.

Давление… Пульс… Уколы…


— Кто ж так много курит у вас? — быстрый взгляд с укором в мою сторону. — Вы бы хоть проветрили помещение — дедушке вашему совсем тут дышать нечем!


Я закрыла за ними дверь и вернулась к нему в комнату. Он сидел в своей обычной позе, облокотившись на груду подушек, и наливал себе коньяк. Бутылка мелко подрагивала и билась горлышком о край стакана.


— Пошли они в пизду. Тинка, сигарету мне дай.

Глава 6

Её кожа. Тёплый бархат, струящийся по моим пальцам… Мягкий, как климат Шираза, и нежный, как лепесток, покрытый мелкими ворсинками. Я глажу её спину, которую она, будто кошка, изгибаясь, нарочно подставляет мне…

Она лежит на животе, положив руки под голову. Её красивое лицо повёрнуто ко мне своими синими озёрами, а на губах едва играет лёгкая улыбка, лишенная даже намёка на кокетливое притворство. В этой улыбке нет ложного стыда или ощущения зажатой неловкости. В ней ничего наигранного, или…


Я убираю упругий тёмный локон с её лба, пробегаю пальцами по щеке, как бы невзначай задеваю плечо и кладу ладонь ей на спину между резко заострившимися лопатками.

Едва касаясь, моя рука медленно движется вниз, лаская все её точёные изгибы… эти ямочки, уводящие сознание в штопор… Их хочется целовать бесконечно… Её тело становится податливым, как кусок теста, и отзывчивым к моим прикосновениям. Я погружаюсь в её мурашки и начинаю по одной собирать их губами.

Дальше смутно.

Моё сознание превращается в простреленное стекло. Оно с громким хрустом взрывается паутиной трещин. Трещины расползаются, всё сильнее искажая реальность, преломляют картинку и приглушают звуки. Происходящее со мной всё больше начинает напоминать сон…

В нос вонзается и навсегда застревает терпкий запах её тела вперемешку с ароматом какого-то цветочного шампуня, который она нашла в ванной. На нитке этого запаха беспомощно повисает весь мир со всеми его секундами…

Она закрывает глаза и выдыхает с чуть слышным стоном, когда мои пальцы огибают её рельеф в том месте, где спина теряет свои приличные очертания… Я соскальзываю в плоскость схождения наших мыслей, откуда вместе с грудным захлебывающимся рыком изливается мне в ладонь её возрастающая с каждым мгновением похоть. Восприятие реальности окончательно переходит в расфокус. Все ощущения сжимаются в одну упругую концентрированную горячую точку, которая стонет и яростно пульсирует на кончиках моих пальцев. Потом я перестаю сдерживаться, и в следующее мгновение моё треснувшее стекло окончательно разносит вдребезги на миллион хрустальных брызг.


— Это пиздец… — он закуривает тысячную по счёту сигарету за этот вечер и ещё долгое время не произносит больше ни слова. Молча пьет из стакана коньяк, время от времени припадая к своей сигарете.


Он всегда любил смотреть.

Всегда этот его диван, подушки, одна и та же поза и бесконечная тлеющая сигарета между пальцев.


— Бля, я бы многое отдал, чтобы ты со мной такое. Хоть раз.

                                          * * *

— Расскажи мне про Любовь.

— А что тебе рассказать? Ну, Любовь… Ну и что? — на секунду задумался. — Вон там, видишь, фотоальбомы лежат?.. Ну, вон… внизу. Да, они. Посмотри, там мои карточки. Посмотри, посмотри! Посмотри, какой я был. Молодой. И на баб моих посмотри! Любовь…

— Да не хочу я на тебя смотреть. Чего я там не видела?

— Ну и правильно. Нехуй. В мужике красота неглавное, Тинка.

— А что главное в мужике?

— Сила. Сила главное. И в мужике, и вообще. Не мускулы эти, бицепсы, трицепсы… хуйня это всё. Внутренняя Сила, которую бабы нутром своим чуют и ползут на её запах. А в этом запахе всё: и деньги, и власть безграничная, и правда. Правда, она ведь тоже баба, Тинка.

— А ты когда-нибудь любил? По-настоящему. Любил?

— Выебать бы тебя хорошенько, вместо всех этих разговоров… — закрывает глаза и сидит без движения несколько минут с тлеющей сигаретой между пальцев, но стоило мне шевельнуться, он тут же открывает глаза и продолжает как ни в чём не бывало. — Тинка, бабам всегда нужно отвечать, что не было ничего до них и не будет после. Любовь… — затягивается так глубоко, что обжигает пальцы угольком сигареты, — хуйня это всё. Вот, моя жизнь прошла, как сигарета истлела… Кто бы мог подумать, что так быстро всё это закончится… Ещё и ты меня любить не хочешь. Всё. Пиздец. Любовь — это сказки для баб. У них там в мозгах что-то должно щёлкнуть, пазл какой-то сложиться должен, и тогда всё, она решает, что она любит. Так человек, Тинка, устроен вообще, а баба в частности: ей всё нужно обозначить и замотивировать, понимаешь? Бабе всё нужно обозначить и замотивировать, а иначе она просто не поверит и начнёт сомневаться. А если баба сомневается, Тинка, то баба ебёт мужику мозги, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями — сосать хуй. Понимаешь мысль мою бессвязную, Чудовище?

— Нет. Я на эмоции. Мне влюбиться надо. Я иначе не могу. Как это, замотивировать?

— Да, ты вообще какой-то странный зверь. Странный и невнятный, как утконос. Понять тебя не могу. Всё не как у людей… Может, поцелуешь дедушку и хоть ума немного впитаешь со слюнями и спермами? Какая ещё тебе Любовь нужна? А?.. Чего тебе рассказать? Про восторженное любование молодостью роскошной бабы и трепетное благоговение перед опытом и мудростью седовласого старца?.. Про то, как она, преодолевая стыд, робость и страх одновременно с ебучими книжными предрассудками и сказочными шаблонами о добрых молодцах, нежно кладёт в свою маленькую ладошку дедушкин хуй и начинает его ласкать?.. Это ты хочешь услышать? Что тебе рассказать о Любви?! — его лицо серьёзно, но я вижу, как бегают озорные искорки в его белёсых глазах.

— Ты хочешь сказать, что её нет? Нет Любви? Не существует в принципе? Только хуй и всё?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.