электронная
120
печатная A5
727
18+
Babylon

Бесплатный фрагмент - Babylon

Объем:
540 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-7130-0
электронная
от 120
печатная A5
от 727

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

BABYLON

— Что можете сказать о Призраках?

— А что вам интересно?

— Тогда начнем с вопросов, которые интересны всем. Первый. Зачем был написан рассказ «Унылый Грю»?

— Очень странный вопрос. Наверно в нем какой-то подвох. Зачем он был написан? Для того чтобы не одним любителям острых ощущений доставить удовольствие. Он получился довольно дождливым, мокрым и пасмурным, проникнуто-социальным и апокрифично-печальным. Разве нет? Мы с Акеми очень старались, чтобы он понравился всем, кто любит скудость обстановки и слякотность рифм. Что-нибудь не получилось?

— Не знаю. Я всего лишь задаю вопросы.

— Я очень разочаруюсь, если не понравилось…

— Смотрели салют в день присоединения Крыма?

— Смотрел на фотографии обоев на моей девочке и слушал Пинк Флойд. Empty spaces семьдесят девятого. Думал, что это что-то новенькое, но оказалось старенькое.

— Я бы не удивился, если бы вы сказали, что в это время еще пили Тичерс.

— Нет. Тичерс… я не пил. Я не алкоголик, я — куряка.

— Вопрос относительно остальных. Кто-нибудь из состава вашей четверки злоупотребляет алкоголем?

— Рик всё пьет, как и Мия, но никто из них не посещает клуб анонимных алкоголиков. Акеми злоупотребляет только шоколадками. А я не пью только виски… Мне он просто не нравится. Любой.

— Кто такая «девочка»?

— Моя афро-американо-японская Тошиба Сателлит черно-эбенового цвета, которую я покупал в Мобиле.

— Мы увидим Акеми?

— Если только она сама пожелает. Никто из моих коллег пока не пожелал. Но я её видел. Она ничуть не хуже Мии. Даже лучше. Но это на мой привередливый вкус.

— Простите старика насчет эбеновой «девочки». Не разделяю этой хакерской любвикартильности.

— Что поделать. Другие времена — другие картильности.

— Last presence и Steps во втором рассказе первой части — это перекличка с Secret Garden?

— Да.

— Зачем такая игра слов с названием?

— Такая игра.

— И больше ничего? Я чую подвох в вашем ответе.

— Last Present, на который мы ссылаемся, играя с названием, изменяя окончание на Last Presence, это логичная деталь в конструкции всего рассказа. Помимо… прочего она несет в себе оттенок наших эмоций и настроения. Это ви´дение, которым каждый волен распоряжаться по своему усмотрению. Естественно, что мы в праве были оставить название композиции без изменений, но что тогда бы оно отражало, кроме логичного отношения. Очевидно, что математика — наука, которая очень далека от художественной литературы. Нельзя числами выразить свое настроение и то, что ты чувствуешь. Это для кого-то из интересующихся нашей манерой подачи новость? Музыку скрипки, которую слушаешь, можно переложить в цифру, но сделать цифрой скрипку нельзя. Звук можно оцифровать, но никакая программа не в состоянии написать оперетту по нотам или хоть сколько-нибудь связный рассказ. Цифра — это то, что отличает устройство вселенной, а не то, как ею пользуется наше сердце. Это для вас неоткрытые берега?

— Откуда это загадочное «до того, как все началось»? Не из Гибсона ли?

— Именно так.

— Эта стилистическая фигура тоже, не более чем перекличка с известными произведениями или дань метрам?

— Метру, позволю себе вас поправить. Именно так, а заодно уже и стилистическая фигура, и всё остальное… Мы очень любим и уважаем его.

— Мы это кто?

— Я и Акеми. Рик не выказывал никаких симпатий по отношению к нему. А Мии он вообще был неизвестен до того момента, как я случайно спросил, не в курсе ли она, что мы позволяем себе использовать реминисценции и ссылки на других авторов чересчур часто.

— Как, по-вашему, что означает поступок Шерон Стоун принявшей предложение некой пожилой супружеской пары стать их внучкой и называть господина N и госпожу N своим дедушкой и бабушкой?

— Я подозреваю, что госпожа Шерон в раннем возрасте, в девичестве, да и в период рассвета её как женщины в полной красоте, очень переиграла в умного ребенка, рассудительную девушку и крайне интеллектуальную, но при том, черт возьми, красивую особу. А теперь — это возвращение упущенных возможностей. Так или иначе, в этом нет никакой логики, которая бы воспринималась черствыми и рассудительными людьми, как нечто бессердечное и расчетливо-сценическое. Разве такое поведение можно назвать сумасбродством или пиар ходом? Вам хотелось услышать, как я буду расчленять её поступки на частности и приводить к общему знаменателю?

— Вовсе нет.

— Тогда согласить, что даже если это пиар ход, в нем мало от холодной логики.

— Похоже на то.

— К чему такой вопрос? Из любви к госпоже Стоун или надеялись сбить меня с толку?

— Мне всегда хотелось знать, для чего она это сделала, черт возьми! А теперь я хочу знать, правда ли, что в этом есть холодная логика.

— Вы это можете узнать только от неё самой. Или… не узнать. Если бы я был на месте мадмуазель Шерон, я бы сказал вам то же, что уже сказал. Плохо лезть в чужую душу с немытыми руками. Это очень некультурно. Вас за это… поругать?

— Счет ровный. Поругаете меня — поступите некультурно по отношению к тому, к кому нужно проявлять уважение. Вы его не проявили. Ибо старше аз есмь.

— По вашей улыбке не скажешь, что вы очень-то переживаете такую невоспитанность.

— Это профессиональный сарказм?

— Славно, что наша беседа не обременена серьезностью темы, потому что, будь мы на передаче «Момент Истины», сарказмов было бы намного больше.

— Меня царем за глаза называют. Еще пара комментариев и мы не поместимся в формат.

— Ну, тогда пусть и меня вылечат, и вас вылечат…

— А что? Наркоманы в студии есть?

— В студии нет.

— А за столом?

— На счет вас неуверен. Испытываю дефицит информации.

— А среди вашей четверки? Кто-нибудь употребляет наркотические средства?

— Может, кто-то и был зависим, но сейчас нет. А что так интересует, что надо стразу справку предоставлять?

— Вы говорили, что книга терапевтична.

— Так и есть.

— Тогда как вы можете утверждать то, не будучи знакомы с проблематикой?

— Я утверждал, что она может вызволить из подавленного настроения, что она терапевтична именно в этом плане. Касательно наркотической зависимости — неуверен. Пусть возьмут в руки те, кому это интересно и прочтут, а потом мне расскажут. Я тоже хочу знать. Книга действительно написана для того, чтобы вывести из стрессовой ситуации и/или реабилитировать детей, претерпевших психологическую травму. Если вам кажется, что я незнаком с проблематикой — это вовсе не свидетельствует о моей некомпетентности. Так же, как ваша убежденность в том, что кто-то знаком с нею лучше, не может свидетельствовать об обратном. Что такое магия? Она существует или нет? Если вы приходите к психотерапевту или к экстрасенсу с закрытым сердцем и убежденностью в том, что он шарлатан, то вам не поможет даже шоковая терапия, а если вы приходите к нему с открытым сердцем, то он уже может работать с вами и помочь манипуляциями, которые будет производить. Психология будд — это не путь психиатра или психолога. Их путь — это обнаружение и установление диагноза, лечение таблетками или цифрой, выраженной в вопросах-ответах, при помощи которых они могут снова определять причину и устанавливать диагноз. Психотерапевт вас может только подретушировать, а направить вас или дать направление, он может только в психиатрическую лечебницу или к мануальному терапевту. Вектор, который вам необходим сейчас — это то, что с вами делают те, кто располагает инструментами и желанием вам помочь. Энергия, которая находит ответную энергию в вас, и есть то, что мы сейчас понимаем под терапевтичностью того или иного предмета искусства. Будь то музыка или литература. При этом таким качеством может обладать как дипломированный психиатр, так и психолог. А может… не обладать. Может брать с вас деньги за то, что делает правильно, а может — не брать за то, что делает неправильно. Последних гораздо больше, чем тех, кто берет плату за то, что помогает вам правильно. За грация вам могут бесплатно подарить аневризму или параноидальный психоз. Что вам больше по душе? Расскажите как-нибудь при нашей следующей встрече. Обсуждать это сейчас считаю нецелесообразным.

— Кажется, это очень амбициозный проект.

— А как же. Это вам не козлики, ежики, медвежонки — повторяю слова Мии. Не в обиду будет сказано этому автору.

— Какому?

— Козлову. «Ежик в тумане». Мне очень нравятся эти рассказы.

— Проверяю вашу некомпетентность. А сами как считаете?

— Раз, два, три — Chandelier. Пусть наши последующие вопросы сами говорят за меня…

— Мои или ваши?

— Я, кажется, ясно выразил свою мысль. Я тоже их буду вам задавать.

— Тогда это не интервью.

— Тогда я не Санта-Клаус!

— Кому пришло в голову создать «Призраков»?

— Не буду показывать пальцем в себя, чтобы показаться вам более-менее скромным человеком. Но мне приходилось и встречать всех, и ознакамливать с материалом, и… в общем, много дел было. Я и технический редактор, и художественный, и верстальщик, и организатор. Поэтому у меня такие синяки под глазами уже второй месяц. Все думают, что я наркоман или, по меньшей мере, нюхаю клей «Момент». Это вовсе не значит, что все остальные лоботрясы и тунеядцы. Очень много сопряжено проблем с работой помимо работы над «Призраками», связью. Другими обстоятельствами, которые от нас не зависят. А некоторые зависят, потому что муза топчется на месте или забывает посещать вовремя. Мы собирались, писали, оставляли на потом, бросали, взрослели, снова собирались и все заново переписывали, снова проверял технический и художественный редактор, снова давал по балде и получал в ответ, снова верстал и перекраивал заново. Снова давал и получал по балде свысока и издалека, рвал на голове волосы, кусал локти и переворачивался во сне. У нас не было иллюзий, что нас кто-то издаст. Поэтому мы загодя похоронили свои иллюзии в сосновой труне. Ежики там в нем лежат или медвежонки, нас особо не волновало. Было волнение, связанное с тем, что мы не справимся с проектом, за который взялись, и не сможем выполнить своих обязательств перед читателями.

— За какие были волнения?

— Мы начали с приятной ноты, и вдруг все оборачивается кислой и пресно-печатной мочалкой, где все перемусоливается и перемалывается как зерно в жерновах. Если в этом была суть ваших вопросов, то дальше будет только труха.

— Книга сама по себе живет? Или она жива, пока о ней живут пересуды?

— Если вы их слышали, буду рад перепересудить их с головы до пят.

— Почему два тома, а не три?

— Потому что мы играем в четные числа.

— Четыре — число, мягко говоря, несчастливое для японской культуры. Почему четыре автора?

— Потому что тема обязывает.

— А тема и терапевтика уживаются друг с другом?

— Каким-то непостижимым и удивительным для меня образом.

— Ой, темните вы что-то.

— Только для общей пользы. Только для нее. Многое в этой жизни не так, чтобы я мог давать прямые ответы на ваши прямые вопросы. И если я буду их давать… то для того только, чтобы поделиться эмоциями. Это и есть цель нашей встречи. Все остальное — математика.

— Получается тогда я — Санта-Клаус.

— Знаете. Это напоминает мне — когда мои родители начинают ссориться из-за телевизора. На мой взгляд, это последнее, о чем только стоит ссориться. Мои извинения на счет канала, который вы бы хотели послушать. Давайте слушать то, что нравится вам.

— Чем комплиментарен второй том первому?

— Всем.

— Я жду ответа. Постукиваю пальцами по столу.

— Второй том — это изнанка первого. Он, если так можно выразиться, его отражение в зеркале. Да простит меня Мия, потому что она не разделяет этой точки зрения. Но я к этому стремлюсь.

— Зачем?

— Я опасаюсь крайностей.

— Вы хотите, чтобы произведение было уравновешено содержанием, как я понимаю? Это так?

— Да. Есть вещи, которые в этом нуждаются.

— Как, например, нелицеприятные высказывания и намеки в адрес церкви?

— Мы старались быть в рамках приличия и не поливать церковь грязью. Если вы не заметили, то в произведении её модель — это комплекс. Сплав двух религиозных конфессий. Мы не разделяем католическую и православную церковь на два лагеря. До нас это уже сделали апостолы. Наша модель — это модель единой религиозной системы. Само собой, что Будда к этому не имеет никакого прямого отношения. Так же как и Астарта и прочие иные вероисповедания. Так или иначе, мы придерживались уважительного отношения — в данном случае к православной и католической церкви…

— Секундочку…

— Если вдруг происходило обратное и чаша весов склонялась в сторону с отрицательным отношением, мы старались вернуть её в соответствующее положение…

— Секундочку!

— Чего стоит один клерик. Мы очень старались. И если вам не видна пока положительная сторона весов, то она будет видна дальше…

— Ладно. Кто отличается любовью к Хидеюки Кикучи?

— Всем нравится этот мультик. А произведение, к сожалению, читали не все. Может к счастью. Не будем гадать.

— К счастью — некомпетентность помогает писать книги?

— Порой сама компетентность может побороть желание ею воспользоваться.

— Ой.

— Что? Что значит «ой»?

— Над взаимопониманием надо поработать.

— Так нечестно! Вы крадете все мои коронные цитаты из фильмов. Это я лечу в звездолете! Я белый человек. Это я должен был сказать «ой»!

— Мое либретто. Что хочу, то и записываю.

— У меня такое впечатление, что должен пояснить свой ответ. Почему два тома? Вообще-то, весьма… неожиданный вопрос. Ну а почему луна светит ночью? Или почему из крана идет вода. Конечно, мы не играли ни в какие игры. Просто так случилось, что нас четверо… Случилось, что тома два.

— К чему игра с персонами реальных людей?

— Кого вы имеете в виду?

— Фиалкора.

— Да… это моя ошибка. Прошу у неё прощения, если доставил какие-то хлопоты. Если, конечно это ошибка… Ошибка ли?

— Лично я не увидел в этом персонаже ничего предосудительного, за исключением противопоставления его модели универсальной конфессии в вашем произведении. Противопоставления церкви. В то время как реальный человек, не имеет никаких претензий к последней.

— Это фантастика. Это вымысел. Это сказка. Она всегда немножко искажает реальность. Хотя я обижен тем, что вы увидели это противопоставление. Ведь если оно и есть, то исключительно в форме шуток и доброго юмора. Все остальное более или менее относительно.

— Зачем потребовалось вводить так много персонажей?

— Каждый персонаж несет свое рациональное зерно и выполняет свою функцию. К тому же создает впечатление многогранности мира и одновременно выполняет функцию масштабности. Из всей толчеи и сутолоки, создаваемой множеством действующих лиц, на первый план выходят те, кого читатели считали второстепенными или же не столь важными, о ком успели позабыть и постепенно становится ясно, кто из них главные. И хотя то идет вразрез с основными постулатами создания любого рассказа или произведения более крупной формы, это ошибка сознательная и представляет из себя выразительное средство в теле всей композиции. Это её выразительность, которая рассматривается на более глобальном уровне. Это наше фата-моргана, если хотите. Отличительная особенность и стилистическая фигура. Ну а то, что мы не такие, как все, и рубим с плеча, идем наперекор канонам и плюем против ветра — знаете, это тоже весело. Главное это умение обратить свой недостаток в свое достоинство или, по крайней мере, поймать плевок себе прямо в глаз. Упасть на коленки и воскликнуть: «Наконец-то я прозрел, господи!».

— Ну а как ваши родители относятся к тому, что вы делаете?

— По большому счету им все равно. Делаю я что-то — ну и делаю. Мой отец, к примеру, не выразил никакого восторга, прочитав книгу. С другой стороны, не дал никакой отрицательной оценки.

— Нет пророка в своем отечестве.

— Да. Им, в общем-то, без разницы, что мы работали над этим проектом 9 лет, начиная с рождения идеи его создания. Понятно, что работа прерывалась уже по известным причинам, материал разрастался, видоизменялся, мы учились, учили друг друга. Идея ширилась и превратилась в традицию — шучу. Работа над первым томом закончена и уже ведется работа над вторым. Так долго ждать не придется, потому что половина рассказов уже есть в наличии. Моим родителям, возможно, трудно понять нашу книгу в силу возраста. Но это проблема всех детей и отцов. Разве нет? Им гораздо интересней «Конан Варвар». Мне тоже он импонирует, если что. Но мне не нравится писать такие произведения, когда ты садишься за стол, а через семь дней встаешь и книга готова. Вычтите отсюда: сходить в туалет, поесть, выпить с друзьями на лавочке и два выходных. Получается — четыре дня. Мне нравятся более серьезные вещи. Я очень горжусь нашим проектом, потому что он дался нам потом и кровью. Он наше детище и никто меня не переубедит, что Конан-варвар намного серьезнее.

— Вы говорите «сказки», «сказки». Но произведение на самом, черти меня возьми, деле нешуточное. Вам не кажется, что имеющиеся там рассказы очень далеки от сказок?

— Мы очень старались, чтобы они были не так далеки, как вам могло показаться. Ведь это объективное мнение взрослого человека. Но изнутри — субъективное. Дети воспринимают информацию не так, как взрослые, и потому вполне серьезные вещи, вполне легко трансформируются в форму сказок. Но это мнение все же: мое или моих коллег; или ваше, или чужое. Это всего лишь — мнение.

— На самом деле ваша фата-моргана — это открытие. На мой взгляд. Представляете, что сейчас каждый ринется его применять.

— Это не совсем так. На самом деле это сомнительное открытие. Это частность. Потому что она действует наряду с выбранной подачей материала, с выбранным стилем и манерой. Очень велик риск, что она превратится в некое покрывало или даже беспросветный занавес кабуки, под которым читатель растеряется, не отыщет сюжета и не поймет смысл сказуемого. Поэтому, безусловно, что ею нужно пользоваться очень аккуратно. И так как это часть всей конструкции, то вряд ли кому-то придет в голову использовать этот стилистический прием налево и направо. Это не открытие. Это просто находка, которая отыскалась сама по себе. Мы не домысливали её, не изобретали. Она всегда была на поверхности. Любой может ею воспользоваться. Но будет ли в этом необходимость?

— Очень много недосказанностей в этой книге. Она буквально ими дышит, ими живет. Они на каждом шагу. Отчего так? Это путь Дзен?

— Да, эта недосказанность. Её очень много… Очень. Она остается… остается в наших читателях. И это движение. Но не движение вперед… а движение в твоем сердце.

— Славный мёд.

— Не люблю длинных пауз. Когда нечего сказать. Вам что-нибудь интересно в «Эскизах вайдой»?

— Только один вопрос. Кто написал эту красоту?

— Все приложили руку. Чья это идея — моя. Исполнение — в четыре руки. Мия и Рик — консультация. Сюжеты — из жизни. Вайда из бутика. Настроение — из Ахматовой. Что еще добавить? «Sleep… angels will watch over you. And so…”… Dawn of a New century. Time of new beginning. Это не ум, это не логика. Это нужно понять посредством чувств, принять или не принять. Делаю тупое лицо и глупые круглые глаза — жду реакции.

— Хватит меня уже жалить. Я медвежонок, которому дали в ухо за его неловкое одобрение и похвалу! Я уже поднял лапы вверх и сдаюсь. Вот моя белая ручка.

— Простите. В пылу азарта и неистовства.

— В глазах беседчиков увидишь ты симпатию, в шутках искренний, незлобный смех.

— Сомневаюсь, что госпоже Стоун будет понятна эта цитата. Я сам могу с трудом припомнить из каких дел лет минувших.

— Добейте меня. Добивайте… чего уж там.

— Я пошутил… Конечно, будет. Она всем понятна. И даже мне… Задавайте другие вопросы. С удовольствием отвечу на все, что занимают ваше внимание.

— «Полет ворона» довольно странный рассказ…

— А это не рассказ вовсе. Это атмосфера… это настроение. И так его нужно воспринимать. Там нет сюжета как такового. Он был написан для того, чтобы задать тон. Первое впечатление очень важно. Об этом нужно помнить. Раньше мне тоже казалось: «А что такое первое впечатление? Ну, есть оно, ну и что? Я-то знаю, какой я на самом деле». Но это абсолютное заблуждение, потому что первое впечатление очень стойкое и все последующие ваши действия и слова могут вызывать неприятие или одобрение, вступать в консонанс с тем, которым вы себя показали с первых мгновений. Это очень важно для того, кто вступает в свои обязанности или заступает на работу. Для уборщицы цеха или для токаря на фабрике. Для начальника завода. И для художника. От того, куда смещен фокус картины зависит её признание и содержание, будет ли она шедевром или нет. Это начало, в котором всегда есть риск возможной удачи или провала. «Полет ворона» атмосферен, и в этом плане он несет самый главный… нес для нас самый главный риск. В прошедшем времени — потому что нельзя уже его изменить или что-то поделать. Он такой, какой есть. Мы можем только давать комментарии и пояснения. Но вряд ли их суть будет существенно отличаться от того, что уже мною сказано.

— Почему мы видим госпожу Белл, встречающуюся нам во втором рассказе, расположившейся на обложке книги?

— Меня загрызут, если я отвечу. Но я попробую дать ответ, позволив себе небольшой намек на то, что этот персонаж не является главным. А почему тогда он располагается на обложке, то видимо, потому что это декорация. Я ничуть не хотел обидеть художницу, которую мы уже знаем, а применил это слово, надеясь подчеркнуть эстетическую красоту и собственно декоративность книги. Почему такой выбор? Видимо, потому что здесь, скорее всего, играет главную роль наше восприятие, нежели какая-то логика.

— Вы большие шутники, как я посмотрю…

— Так может показаться. Но уверяю вас, что не всем. Мы сделали это, сначала дурачась как дети, но идея ширилась, росла и, в конце концов, стала многим больше, чем невежественная дерзость… или, быть может, насмешка. В этой иллюстрации на обложке много больше, чем просто эмоции или рассудительность. Она глубока, и потому мы оставили её там быть. Пусть она будет, чтобы воскрешать наши воспоминания о прекрасном времени, в котором мы имели счастье работать вместе. Пусть она станет нашим талисманом чудесных, но странных мгновений, где мы остались. Там, в тенях наших прежних рацей и невежественных фантазий… Ибо печаль расставания — есть радости новых встреч.

— Вашанки позаимствован из Асприновской антологии?

— Не только с Миром воров перекликаются «Призраки» — и с находками Глена Кука, и с другими. Вместе с тем «Призраки» — это не просто призраки, это «Жизнь призраков» в английском варианте перевода. Он более точно отражает суть книги, саму идею. А «Из жизни призраков» — это адаптированный вариант названия на русском языке. Он более литературен. Ведь никто не говорит на русском языке: «Подожди для меня» или «Слушай мне» вместо «Слушай меня». Господин Бром не дает пояснений к своим картинам, которые написаны в основном по уже известным героям и произведениям. Так случилось с его знаменитой Осой. Но эти герои под его кистью превращаются в совершенно других несвязанных с их прошлым и начинают жить своей жизнью, прекрасно вписываясь в его собственную мифологию. Но господин Бром и тут не дает никаких пояснений к своей мифологии. Потому что это должно быть понятно без каких-либо пояснений или сносок. Это мир, который также следует понимать своим любящим сердцем и воспринимать, а не понимать. Ощущаете? Заметили разницу в определениях использованных мной слов? Вос-принимать. Естественно, что тот, кто смотрит на его картины, воспринимает его по-своему. И у нас это восприятие трансформируется и трансформирует его персонажей в нашем мире, оно преломляет их, показывая такими, какими их видим мы. Оса еще появится. Снова. Это нераскрытый персонаж. Всего лишь намек, который оформляет её портрет в неразрывной, цельной связи с другими событиями.

— Она отрицательный или положительный персонаж?

— А что такое отрицательный или положительный персонаж? У каждого своя правда, каждого можно понять, поступки — обосновать. Но если вы спрашиваете, имея в виду классический черно-белый образец, то персонаж отрицательный настолько же, насколько положительный. Но это не черный ниндзя. Это черно-желто-полосатый ниндзя. И в этом её самобытность.

— A little bit angel?

— Little bit.

— Как у Гибсона?

— Ну, хватит. В самом деле… Есть маленько.

— Почему уж тогда не женщина-кошка — девка-бритва?

— Потому что Призраки — это отчасти пародийная вещь, а отчасти — вовсе не пародийная. Это не дразнилка, где мы держимся за животы, распевая «Dido a Bandido». Молли — это находка мастера. Мы не такие нахальные, бессовестные бандито, чтобы сдирать её под копирку. Может быть, мы и бандито в общем смысле этого слова, но в нас есть свое очарование. И оно заключается в том, что мы располагаем чуточкой чести.

— Девка-бритва трансформируется в девку с пушкой?

— Пусть так, если вас это устраивает.

— Бережете секреты?

— На этот вопрос я отвечать неуполномочен… Не всем понятно, кто такая Молли. Потому что она и Молли и Салли, и для тех, кто не читал трилогию Гибсона абсолютно неизвестная личность, коя на худой конец ассоциируется в конце концов с Женщиной-кошкой Хэлли Бэрри. Принципиально не смотрел с Хэлли Бэрри, потому что уже видел в исполнении Мишель Пфайффер.

— Снова вопрос — вразброс. Вам лично, какой роман из трилогии импонирует больше?

— Мона Лиза: Перезапись. В оригинале «Мона Лиза: смена драйверов», но кому-то по душе и совсем переиначенный вариант из дедовских переводов «Перезагрузка». Звучит на самом деле: «Mona Liza: overdrive».

— Ясненько. Все понятно…

— Я даже могу сказать, почему она мне нравится.

— Жду.

— Потому что этот роман последний из цикла. Без первого — «Нейромантика» — и второго «Граф Ноль». Он потерял бы такую выразительность, какой его наградили, на мой взгляд, больше переводчики, нежели сам господин Гибсон. И если разобраться, то моя симпатия — это всего лишь постэмоциональный всплеск, организованный их талантом. В том числе, естественно и господина Гибсона. Поясняю: организованный метром киберпанка после прочтения первых двух его произведений. Уже названы.

— У кош-ки… че-тыре ноги! Поз-зади у неё… длинный хвост! Но тро-о-огать её н-не-е моги-и-и…

— За её малый рост. Малый рост. Ну, пусть меня простит госпожа Хэлли Бэрри. Я говорил это не со злом. У нее очень много других хороших работ, которые я смотрел.

— Песенка откуда помните?

— Из кинофильма «Республика ШКид».

— А пел кто?

— Не могу… не могу вспомнить. Помню, что мальчишка какой-то. А какой…

— Ну как же… Мамочка.

— Точно! Мамочка…

— «Где взяли?»

— Не понял.

— «В Крыму».

— А-а. Да… Я кроме песни совсем ничего не помню из фильма.

— Что можете сказать насчет принудительного сексуального просвещения детей в школах Германии?

— О-о-о, это вы как раз напали на золотую жилу. На ловца, как говорится и зверь бежит. Поднимайте ваши лапы повыше, чтобы вдруг вам не захотелось дать мне в ухо за нецензурные выражения. Там, в Германии живет одна моя знакомая… Хорошо, что она уже миновала тот возраст, в котором это сексуальное просвещение преподносят детям. Однако в свою бытность школьницей вдоволь погуляла и покурила косяков на концертах. Что из этого следует? То, что нельзя оградить детей от негативного влияния при помощи пропаганды в школах и прочих учебных заведениях. Нужен более глобальный подход. Касательно данной темы в Германии, могу сказать, что есть такие интересные мультики как «Гандахар», где мы встречаем персонаж Бисекстру. А?! Как вам нравится? И масса японских этти и еще более «интересных» жанров. Что можно сказать? Только развести руками. Я неуверен в учителях. Неуверен в том, что учителя в школах ограничатся только строго-научной теоретической частью и не позволят взять верх своим подавленным фантазиям и скрытым малопривлекательным желаниям, обучая детей. Я… Секунду! Я… Неуверен в том, что учителя не будут их проявлять в процессе ликвидации сексуальной безграмотности, научая детей. И неуверен, что сам процесс обучения не превратится в выражение их подавленных девиаций в сублимированные социально неприемлемые ориентации. Вы уверены? Это людской фактор. Я за то, чтобы ограничить его ознакомлением с сексуальной жизнью самими нормальными родителями. А сажать их в тюрьму за то, что они неуверенны, как и я, в учителях их детей — это, простите, верх идиотизма.

— I want to be… a hunter again…

— Прошу покорнейше, не стоит вашей благодарности.

— Не дам вам расслабляться. Наша беседа коснулась кинематографа. Тогда уж — смотрели фильм Джонни-Мнемоник?

— Да.

— И что думаете?

— Не хватило атмосферы, на мой взгляд… Не хватило её. Сама атмосферность прорисована очень небрежно по сравнению с треш и киберпанк фильмами тех лет. Мне её не хватило. Очень! И Молли тоже… А сам Кеану Ривз в роли Джонни, конечно, был неотразим. Что касается второго, не менее главного персонажа этой экранизации — Молли — то абсолютно, совершенно не та подача, все сделано неправильно. Я имею в виду не актерскую игру. Не помню актрису, которая её играла. Мне очень жаль. Я имею в виду сам кастинг. Молли, которую мы видим в фильме, совершенно, абсолютно… Абсолютно! не похожа на ту Молли, которая должна быть. Это получилось так же, как с «Ведьмаком» пана Анджея. Видели Йеннифер? Ну! Видели?

— Да.

— А ведьмака?

— Да.

— Ладно. Если уж такой типаж ведьмака, который выбрали уважаемые создатели фильма, то Йеннифер хотя бы сделали такую, какой она есть у пана Анджея. Хорошо. Идем дальше. Видели Лютика? Это просто какая-то свинья, а не Лютик. Ей богу. Да простит меня этот актер. У меня нет претензий к его актерской игре и к внешности. У меня есть претензия к тем, кто осуществлял кастинг. Вы когда-нибудь могли представить себе Лютика с недельной щетиной на лице, пузатого и с жирными пальцами? Очевидно, что создатели фильма совершенно не читали произведение или на худой конец прочитали первый сборник рассказов в очень сжатом варианте краткого содержания. По всей видимости, сценаристы и создатели фильма руководствовались в своем выборе образа для Лютика всего одной фразой Неннеке, где она нелестно о нем отзывается, называя его надутым свиным пузырем. Вы меня, конечно, простите, господа режиссер или кто там подбирал актерский состав, но эта фраза, брошенная жрицей Неннеке всего один раз за всю историю «Ведьмака», явно выражает неприязнь госпожи из Элландера и иллюстрирует собой всего лишь образность, а не достоверность метафоры. Это даже не гипербола. Настоящий Лютик худой, стройный, красивый и я не удивлюсь, если ко всему еще он блондин. Кстати об этом был намек в каком-то романе из этой серии. А Йеннифер должна была играть Малгоржата Форемняк. Вы помните, кто играл Йеннифер?

— Нет.

— Вот именно! А если бы её сыграла Малгоржата Форемняк, вы бы её запомнили.

— Думаю, создатели фильма примут это к сведению на будущее.

— Поздно пить боржоми, когда почки отвалились! Малгоржата Форемняк и остальные должны были это сыграть в свое время. Время ушло. Мы не вечные. Все люди… Молли пана Гибсона совсем… ну ничегошеньки нет похожего с той Молли, какой её представили нам господа кинематографисты. И мне до сих пор непонятно и очень больно, почему не были экранизированы другие произведения из цикла. Видимо, господа воротилы бизнеса подсчитали всё, как говорится, подбили бабки и решили, что фильмы не будут доходными. Но если бы был хороший режиссер, хорошая актерская команда и хороший декоратор, это были бы шедевры кинематографа. Очень жаль, что из всего одного рассказа сделали фильм, а из романа не смогли сделать кинематографический рассказ. Вот это расстраивает больше всего.

— А хороший сценарист? Он без надобности?

— А хороший сценарист — без надобности, потому что он уже есть. Это Гибсон. То же самое, что и с фильмом «Ведьмак». Опять возвращаемся, чтобы добить господ мастеров — тяп-ляп фильм и сказать, что уже и так известно всем. Отвратительный актерский состав и сюжет высосанный из пальца. Это тот самый случай, когда не нужны никакие сценаристы. Потому что пан Анджей уже все написал. Нужно было просто снимать по написанному. Так как это уже есть! Это тот самый случай в кинематографе. И все фанаты этого произведения этого ждали. Им было интересно посмотреть «Ведьмака» сыгранного актерами. Вот в чем главный фокус! И главная прибыльность этого проекта. Была… А сделали, извините, как у нас говорят в России: «Хотели как лучше, а сделали через…”! Неужели ставка, о которой я говорил, была так недоступна и неясна? На актеров, на режиссера — во вторую очередь. И только потом… а потом ни хрена больше и ненужно! Ненужно было высасывать из пальца сюжет, перекраивать его и переиначивать на свой лад. Всё… Зрителю — любому — было интересно посмотреть на рассказы пана Анджея в исполнении актеров. На актерскую игру!

— Значит, говорите, актерская игра должна была быть в Ведьмаке. А в Мнемонике вам не хватило атмосферы… Я вас не понимаю.

— А я вам объясню… если вы до сих пор не поняли одну простую вещь. Гибсон — это и есть атмосфера. Он сам — есть человек атмосфера! И его романы — это и есть атмосфера. И только маленькой, тоненькой, малюсенькой красной линией проходит сам сюжет. И именно это… этот безумно красивый контраст впечатляет читателя. И должен был впечатлить зрителя.

— Позвольте спросить, что это за чудовище так искусно меня без ножа режет, прикрываясь белыми флагами?

— А зачем?

— Кто вы по гороскопу?

— Это каким-то образом влияет на то, что я говорю и на ваше восприятие?

— Не думаю.

— Ну, тогда зачем вам это знать?

— Для публики.

— Исключительно из уважения к ней. Скорпион.

— А-а, так вы родственники с той… с мадмуазелью из «Basic…”. Теперь понятно откуда такая филигранная игра сарказмами. Кто остальные из команды?

— Ну, это с моей стороны будет свинством. Натуральным.

— Для публики!

— (Колеблется) Близнецы — Мия, Рик — то же, что я. А Акеми — не знаю… Никогда не интересовался раньше… Это важно?

— Опять же, нет.

— Я — почти островитянин, она — островитянка. Мы очень похожи. Но отличия есть. А так… нет, не знаю. Она для меня девушка… женщина… Женщина ли? В общем — загадка. И я решил, пусть так этому и быть.

— Парень есть?

— На первый взгляд… вроде бы нет. А так — не знаю. На первый взгляд из монитора в монитор по скайпу.

— Зачем делаете такое глупое лицо с круглыми глазами? Не вздыхаете тяжело, не стучите пальцами по столу. И не тыкаете в меня жалом. Я все равно вижу, что холодком здесь не пахнет. Ни разу за это время не встретились?

— Не сразу холодком не пахло. Но у нас общее — только призраки. В остальном — не знаю. Спросите её. Вам может, удастся её растопить.

— Так с удовольствием! Но вы ж уперлись и логина мне не даете.

— Ото ж…

— Пиво пьете. Сало едите… А логин, значит — фига мне?

— Не даю, потому что не хотят вас слышать. Или не хотят говорить. Я уже и так вам почти все рассказал. Больше рассказывать, не намерен. До тех пор, пока они сами этого не захотят.

— Ладно. А что так холодно ведаете о госпоже из Японии?

— Вовсе нет. Снег — как вода…

— А курите зачем одну за одной?

— Снег как вода… Вот он растаял и превратился в воду. Застыл и стал вновь льдом. Мы накололи его ножом и сделали снег, закипятили и сварили чай… который, возможно, сейчас она пьет с шоколадками. Не ешь шоколадки, Акеми. У тебя отличная фигура…

— Откуда знаете?

— Она мне показывала, когда бегала за сникерсом на столе. А монитор стоял прямо напротив него. Разболтаем наш чай и выпьем… Потому что пива мы не пьем и сала не едим. А «ото ж», как и сало — из популярного анекдота… Но только для тех, кому он известен. Вы пытаетесь меня поймать на симпатии к коллегам по работе и приписать служебный роман. Или уличить меня в каких-то странных ламентациях по отношению к отсутствию оного. Я могу вам сказать, что не так падок на женскую красоту, как вам могло до этого показаться. А вообще… если честно, то — разрываюсь между тем, чтобы моя женщина берегла мое здоровье, будучи умной, и — красотой, которой бы она меня всякий раз возбуждала. Разрываюсь между этими двумя женщинами…

— Эй! Я здесь… Вы тут впали в прострацию. Я подумал, что виноват. Глядите куда-то влево у меня над плечом, вверх. Вы еще со мной?

— Да. Извините. Это я так залипаю. Слишком много вопросов. Процессор расстраивается… Подождите еще. Если у вас есть что-нибудь из Dido, с удовольствием послушаю. К примеру, «My Life is come» или что-то похожее.

— Что, так важно?

— Содержание нет.

— Ага… всё понятно.

— А я как будто их от вас скрываю…

— Кого?

— Слабые места.

— Какие конкретно?

— А вам скажи… Отдыхаю я так, когда слушаю. Так есть или нет?

— Нет.

— Тогда задавайте вопросы. И чаю еще… надо бы.

— Тони Брэкстон подойдет?

— Какая?

— «Stop».

— Да. Но больше потом ничего не надо. Вполне хватит. Госпожа Брэкстон в этой песне очень… широкая и выключательная. После нее — тишина… и конфеты.

— (Включаю) Значит, любите болтушек… Что ж, у каждого свои недостатки.

— Знаете. Болтушки самые откровенные женщины из всех, которые мне встречались. Но это не значит, что они будут нести какую-то ахинею, которая будет вгонять вас в негатив. Это уже называется… по-другому.

— А что так, быстро впечатляетесь ахинеей?

— Ну, простите. Недоговорил: «Или будут нести сам этот негатив. Это уже называется по-другому».

— Так-то. Больше выручать не буду. Многие вопросы отпали сами по себе. Приоткрыли флер таинственности над неизвестными артистами. В том числе и — тем, который мне тут поет о Dido и болтушках; раскрыли личины в гороскопах остальных более или менее. Выразительно обрисовали отношение к нескольким метрам и кинофильмам…

— Вы первый начали. Что мне, сидеть и слушать как вы заваливаете меня ворохом вопросов, которые влекут за собой еще большие недоразумения, если я на них промолчу?

— Кто обрисовал скорпиона в «Полете ворона»?

— С этой примочкой не ко мне.

— Ладно. Занятно… Книга хорошая, но впечатление очень тяжелое…

— Если это ваше мнение, то я с этим ничего поделать не могу…

— Читала и жена, и дочка. Помогло. Сын перестал смотреть порнофильмы… Ждет второй том. Но впечатление все равно тяжелое.

— А дочка?

— Сходила в церковь.

— Вы ей скажите, чтобы она не очень увлекалась… Впечатление тяжелое. Объясняю почему… Чтобы что-то создать, нужно сначала разрушить… Это ответ. Другого — не будет.

— Мои извинения насчет сарказмов.

— Мои сарказмы относительно ваших были домыслом. Возможно, я зашел в них слишком далеко. Перетасуйте ваши вопросы и продолжим. Я — пешеходный переход. Переходите меня, когда вам будет удобно.

— Почему все эльфы старшей крови в книге евреи?

— Ice T — это хорошо. Это всегда хорошо. Но где его собачья морда? Где она?! Где собачья морда? Я хочу собачью морду! Почему её у него нет? Почему нет собачьей морды?! Поче-му?! Почему Молли не дерется с ним на «Поле»? А вернее сказать на «Полу». Объясняю, что такое «Пол». Это висячая конструкция между небоскребами. Почему его нет? Где эффект? Где размах? Где эпичность?! Опять выдумываете отсебятину, господа режиссеры, а не следуете перу мастера? Фильм целиком держится только на актерской игре Ривза. Поэтому и кассу не собрали такую, какую должны были. Всё! У меня больше нечего сказать… Вы позор расы вампиров, господин режиссер, снявший фильм про Ведьмака и господин режиссер, снявший Мнемоника. Стучу кулаком по столу.

— Смотрели «Настоящую Еву»?

— Да. Все мы негры. Просто мимикрировали. Вы в это верите?

— Сложно не верить научным доказательствам. А вы?

— Да верю. Но я за традицию. Давайте Ева будет белой. И кто даст гарантию, что в это же время где-нибудь не жили праиндоевропейцы, у которых кожа отличается от черной? И собственно, от которой произошли веды и арийцы. И что такое расистские теории? Та херня какая-то, да? Черный медведь никогда не трахается с белым. Это же нонсенс? А вот и нет. Природа не зря так придумала, и сама она оправдывает эти самые расистские установки. Что еще добавить? Вы за белую Еву или за черную? Я за идею: Ева была. И неважно, какого цвета.

— Но это все-таки открытие.

— Что-то я не вижу фигурок черных Ев, которые продаются миллионными тиражами после этого открытия. Наверно людям нравится, чтобы Ева была белой. Иначе Дева-Мария — тоже будет мулаткой.

— Так за какую вы Еву?

— За ту, которая родит мужу ребенка. Она — Ева, он — Адам. Новый культ. Я уже сказал, за какую я Еву. За идейную. Цвет кожи — это наносное. А еще я за Будду. И за индуизм. Последнее — наши самые что ни на есть прямые корни. Я имею в виду славян. И об этом нельзя забывать.

— Для некоторых — это дичь.

— Дичь — это, когда Сеня не знает, откуда появляются утки. Их ему приносят жареными на стол.

— Вас не поймут христиане. И даже католики. Что будете делать?

— Все религии произошли от одной. Просто они отпочковались, потому что им, ё-ма-ё, так удобней.

— Недавно… ну вообще-то уже давно, видел какую-то религию, связанную с художественным искусством. К сожалению, потерял ссылку на просторах сети…

— А это? Хорошая вещь. Не буду сейчас объяснять, почему конкретно, но поверьте мне на слово — это хорошая вещь! Неудивительно, что они собрали на Кикстартере необходимую сумму, чтобы построить свой… собор — или как это называется? — галерею. Она — религия эта — очень лечебна. Все! Больше не о чем говорить. Не надо меня просвещать. Я уже просвещенный до усрачки! Умру неучем. Какая-нибудь старушка подходит к тебе и начинает просвещать относительно христианства или католицизма, не будучи знакома даже с тем, к какой группе языков принадлежит её национальный. Вы сказали, меня не поймут христиане и католики. Так вот вы наверно хотели сказать, что меня не поймут православные и католики. Больше помогать не буду!

— Кому?

— Себе, конечно. Причем тут вы?

— Подождите… меня это… как говорится, прет! Дайте… дайте посмеяться… К несчастью за всю беседу не представлялось такого шанса… Веселый вы человек…

— Уверяю, что это только на публику. В глубине души я очень ранимый… глубокий… и Ева Браун.

— Подождите… все еще прет… В лингвистической составляющей романа есть код?

— Кодируем цифрой «3». Все просто. А зачем выдумывать теплоход?

— А в других…

— А на японском, извините, я не знаю, как это будет!

— Как же тогда с Акеми…

— Естественно на английском. Если я начну с ней общаться на русском, она мне тоже покрутит у виска авторучкой.

— Кто-нибудь вас боится?

— Если вы не боитесь, что я привью вам любовь к Хэлли Берри или индуизму, можете читать книгу.

— А что привьют остальные? Это настораживает.

— (Смеется) Команда хорошая. Ничего лишнего они не привьют вам. Ну, может быть только любовь к кит-кат… и сникерсу.

— А она может?

— А она — может!

— Ну, раз вы деликатно уходите от вопроса о служебном романе, тогда…

— Пара слов о себе. Вы позволите? Вот… есть такой кроссворд. Сапер называется. Гадаешь ты его, гадаешь. А там раз и нолик стоит. Вокруг нолика все пустые клетки. А рядом пятерка, вокруг которой восемь свободных клеток, две из которых заняты теми, что вокруг нолика. Остается свободных клеток вокруг пятерки шесть. В них должно быть пять мин. А рядом с областью пятерки еще одна область с единичкой, две клетки из области которой, пересекаются с областью пятерки. Сколько остается клеток в области пятерки, где должны стоять остальные мины? Четыре. Правильно? А одна мина — в одной из двух клеток области единички. Прекрасно! Но одна из этих четырех клеток в области пятерки занята цифрой два. Сколько клеточек остается для пяти мин вокруг пятерки? Правильно — четыре. А где ставить пятую? Попробуйте, сукины дети, решить такой кроссворд! Чтоб у вас глаза на лоб повылазили! В области стоит пять мин. А выходит, что их четыре. Может это я дурак? Не-е-ет… Он же призовой! Слушает, к примеру, меня сейчас некая госпожа Шерон — необязательно Стоун — и думает: «Трынди, трынди. Я такая же. И знаю тебя, как свои пять пальцев!». Но из её уст… это звучит как-то очень непристойно. Вам, как кажется?

— Ладно… Если вы не знаете, то моя профессия подразумевает быть иногда где-то некорректным, нахальным и малость непристойным. Скажите спасибо, что я не спрашиваю у вас, какие презервативы вы носите. Маленькие или большие.

— Средние, если вам так это необходимо знать. Может, еще спросите сколько сантиметров?

— Нет. Не настолько уж я медведь. Да, передохнем малость. А то вы меня замотали. У меня знаете ли там тоже не Метал Харт. Ну, а тип женщин, какой нравится? Помимо шуток.

— Ну, если отойти от болтушек и подойти к другим с таким настойчивым, твердым и решительным голосом как у Анэстейши, то такой тип — как Анэстейша. Когда тебя тянут за руку. Не спрашивая, хочу я или нет: «А хрена ли я тебя спрашиваю? Я хочу!»…

— Стоп. Звонит телефон…

— Точно! My love is on line… Алло. Dido? «Больше миллиона не дам»… За что? А за то, чтоб начесали репу шотландцам и объяснили, что отделяться от Англии — это не сепаратизм! Это — необдуманный поступок. А вся моя love — it’s all I give to you. И я не совсем понимаю, зачем отделяться. Одно я понимаю наверняка, что на одном виски вы не проживете… А если и проживете, что все равно будете испытывать трудности в экономическом плане. Их вам, если никто не будет устраивать, то сама Англия устроит из подсердечного и, на мой взгляд, праведного гнева. И вам лучше остановиться, господа шотландцы, до тех пор, пока не unbreak my heart. У-у-У-у, у-у-у. У! You better stop. Иначе будет примерно, как в Украине, мечтающей о Евросоюзе. Вместе со всеми прилагающимися делами, с Порошенками и с магнолиями, и с рулеткой в казино, где выигрывают только, когда казино хочет привлечь к себе других игроков, которые не в курсе. Содрать с них три шкуры и выставить босиком на Оксфорд-стрит с протянутой рукой — в трусах и с часами. Очень цивилизованных, но очень голых.

— Ну, вот. А то говорите, не помните ничего из «ШКида».

— Вспомнилось как-то, само собой. Мне… я был шокирован этой новостью. Когда стало известно, что Шотландия собирается отделяться от Англии. Я объясню. Английское королевство или союз с Шотландией — как хотите — всегда было для меня образцом любого государства. Не Америка с её свободой и раскрепощенностью во всем. В том числе и сексуальной, которая и есть причина того, что каждый год отлавливают сотни педофилов. Вам знаком этот термин? Не надо объяснять, что такое педофилия или борьбу за сексуальное просвещение детей в школах Европы? Вот. Англия или союз Англии и Шотландии — это было для меня образцом государственности и политической грамотности. А теперь… теперь… даже не знаю. Все разногласия, которые есть и которые имеют якобы глубокие корни, на самом деле — это пшик, высосанный из пальца теми, кому выгодно разделять и властвовать…

— Аминь, если так. Какие-нибудь претензии к России за то, что творится на Украине, есть?

— Нет. Я так молюсь.

— Совсем никаких?

— Совсем. Даже наоборот. Есть претензии к другим. Украине просто не повезло и она — всего лишь плацдарм, где происходят большие разборки. И её можно понять. Но такое положение аховое.

— Выходит вы за Российскую позицию.

— Да.

— А что же Украина? Тут вы не согласны с её политикой?

— Нет.

— Но она ведь отстаивает свои интересы. Свой суверенитет. Знаете, такой термин?

— Знаю. А что делать России в таком случае? Сложить на коленках руки и гадать — любит — не любит, пронесет или не пронесет?

— Но с позиции правительства Украины действия оправданы…

— Оправданы. Но здесь другой уровень. Нельзя рассматривать политику Украины только как одного действующего на политической арене субъекта. Есть и другие.

— К примеру, Россия, которая ведет закрытую войну, посылая своих боевиков в Украину, и на публике разводит руками: «А что, ребята? Мы невиноваты. Они сами туда едут. Это добровольцы». По-вашему, Украина неправа в отношении своей политики?

— А, по-вашему, что идет за война такая интересная на Украине? Есть НАТО, правда? А если к вам в квартиру припрется пьяный наркоман, размахивая двустволкой, которого послал ваш сосед-враг, вы не будете пытаться его выставить за дверь? Не будете сопротивляться? Не возьмете пистолет из верхнего шкафчика, припрятанный на всякий случай? И, кажется, этот случай настал.

— Кто послал пьяного наркомана с двустволкой?

— Неважно, кто его послал. Важно то, что он пришел. Или придет наверняка. Важно сделать что-нибудь, чтобы он не пришел. Я считаю неправильным то, что произошло с Донецком, Луганском и в Днепропетровске. Нельзя народу было проводить этот референдум. Нельзя. Это ошибка! Народу Украины должно было оставаться единым. Провели референдум — получите результат. Результат — ошибочный. О том, что существует некое вмешательство России во внутреннюю политику Украины — это ложь. Это неправда. Ни один здравомыслящий президент России, будучи… при светлой памяти и в своем уме не будет отторгать территорию, принадлежащую чужому государству. Будь то Украина, Польша или Венгрия, или еще какая-нибудь х**ня.

— А как же с Крымом? Отторгла.

— Крым… никогда — я не устану это повторять… — Крым никогда не был Украинским! А то, что Россия присоединила его к себе, а Турция или Казахстан опоздали, то пс-с-с, доктор… Извините. Кто не успел — тот опоздал. К тому же был референдум. А на референдуме любой страны, в любой части мира учитывается веление — желание самого народа. Хочет народ той территории, на которой проводится референдум быть в составе другой страны или нет. Желание народа — это самое главное на любом референдуме. В противном случае, это была бы просто аннексия. Спасибо моей учительнице Светлане Васильевне за то, что я знаю такое умное слово. Я знал его еще со школьной скамьи, когда преподавали предмет Историю, а вовсе не подсмотрел в новостях касательно Израильского конфликта.

— При чем тут Казахстан? К Крыму.

— А при том же, при чем Украина.

— А-а. Я не понял шутки. Извините… Смешно. Правда.

— Да. Вот сдает студент РГЗ по математике. Подходит к столу преподавателя, садится, передает свои решения доценту. А доцент смотрит на них и объявляет оценку. «Ну, объясните, господин Попов, — говорит студент. — Ну, скажите же мне, где я ошибся. Поясните! Я хочу знать… Растолкуйте мне». Преподаватель, смотрит на него, вздыхает и говорит: «Вы, молодой человек, ошиблись в самом… начале». И ему не надо объяснять мне всю задачу, не надо пояснять, где я ошибся, потому что это такой полный, всеобъемлющий и логичный ответ, которого я только мог ждать. Спасибо вам, господин Попов, что я помню такие задачи с университетской скамьи.

— Значит, референдум был ошибкой… Что ж. Это мнение… с которым многие не согласятся.

— Соглашаться можно (снимает очки) или не соглашаться с правдой. Или с неправдой. С человеком или с выводом поисковых систем, который осуществляет машина. А с математикой — не согласится только дурак. Вы меня простите… Я что-то сегодня много ругаюсь. My identity… has it been taken.

Is my heart… breaking…

Only all my plans fell through my hands,

They fell through my hands.

Only all my dreams it suddenly seems…

It suddenly seems…

Такая песня есть у Cranberries. Доводилось слышать? Поет Долорес О’Риордан. Называется Пустота. Это то, что сейчас мне чувствуется. Чувствовали такое когда-нибудь. Очень точная песня. И верная. Как раз к месту…

— А что вы так страшно нелестно отзывались о Руслане в другой частной беседе? Хотите втоптать её в землю своими интервью? К примеру, «За Кулисами» Толоконникова.

— «Нет-нет. Что-то вы! — как говорил профессор ван Хельсинг из всем известного фильма. — Я всего лишь хочу отрубить ей голову и вынуть сердце…» Привет господину Энтони Хопкинсу.

— Радуетесь возможности подарить в своих персональных приветах чуточку популярности?

— А где я еще могу передать приветы тем людям, которых люблю? Некоторых из них я не видел больше десяти лет. А кое-кого и дольше. Что в этом такого? Запрещено моралью?

— Нет-нет. Всего лишь пытаюсь быть непредвзятым.

— (Вздыхает) Я сейчас поясню свою европейскую кровожадность. Дело в том, что мамзель Руслана была предметом национальной гордости Украины, в которой я тоже тогда жил и был причастен. И когда она вышла на майдан вместе со всеми и начала разжигать огонь… я… мне было очень… неприятно смотреть на то… что она делает. Вот, в сущности, и всё, что я хотел бы ей сказать. А втаптывать в землю или дискредитировать своей симпатией или антипатией её я вовсе не собирался. Мне было неприятно… мне был неприятен тогда её поступок, хоть я и не испытывал особого удовольствия от прослушивания её песен. И все же какая-то гордость за страну, в которой я имел несчастье быть, во мне жила. Как это поется в народной песне: а любо-о-овь… все живет. Или как-то так. Не очень уверен в своих чувствах. А теперь вступает фортепьяно и «Numb» Linkin Park. Ведь она завоевала первое место на Евровидении. Помните? Видите, как? Мы уже говорим о Руслане, а значит, вносим её в список тех, кому я передаю приветы. Это значит, что её персона тоже получила чуточку популярности, как вы изволили выразиться. Хоть я и не имел желания делать промплейсмент лично для неё… Зато есть желание сделать его тем, кто подходит с душой к своему делу — Helios и Buddha Bar. Мне очень далеко — когда меня спрашивают: «What’s your name?», а я отвечаю «Hello. I’m Justin» и все девочки писаются кипятком, а все мальчики падают в обморок. Так что не надо меня подкалывать тем, что мне абсолютно несвойственно. Я ведь с вами общаюсь на нормальном языке, веду себя более чем естественно.

— Хорошо. Днепропетровск, Донецк и Луганск поступили неправильно. Нельзя было проводить референдум, нельзя было отделяться, чтобы сохранить территориальную целостность. Я не понимаю, чем лучше Крым?

— Референдум в Донецке — это нарушение территориальной целостности государства Украина. Правильно. И поэтому его нельзя было проводить. А то, что там, в этих регионах живут россияне или люди, которые разговаривают на русском языке и считают себя русскими, то… знаете? В Канаде тоже живут люди, которые разговаривают на американском языке… А еще там разговаривают на французском. Может, провести референдум и присоединиться к Франции? Вы не дали мне высказать свою позицию полностью. В свое время, когда отделили Крым от России и передали его Украине — нарушили территориальную целостность России. Но Россия промолчала, ибо её никто не спрашивал. Ладно. Теперь сама Автономная Республика Крым — вы не забыли, что она автономная? — захотела НЕ отделиться от Украины, а совсем наоборот — вступить в федеративное государство Россию. Это две разных вещи, это два разных желания. Вы не находите? А со стороны России, это желание Крыма было просто восстановлением её территориальной целостности. Да я понимаю тех, кто вышел на майдан. При Януковиче было плохо. Был узаконенный бандитизм. Но с другой стороны, вы же не могли не предвидеть, что будет дальше? Это… то, что сейчас есть в Украине лучше того, что было при Януковиче? Да, возможно, если бы остался у власти Янукович, на Украине было бы так же, как при Батьке. Едет таксист в Белоруссии и говорит: «Я не знаю ни одного! Ни одного человека, который бы голосовал на выборах за Батьку. И все равно он на них побеждает каждый раз». Да, может было бы так же. А может, нет. Чем лучше то, что получилось сейчас? С другой стороны, если вы не видите, в Белоруссии нет такого дерьма, которое сейчас есть в Украине. Я имею в виду войну и все остальные прелести. За что положили столько людей в гроб, в могилу? За что? Батька сказал «нет» в свое время такой же провокации и нет этого сейчас в Белоруссии и люди живы, сохранили свои жизни и живут, между прочим, не так уж по-украински! Но есть исключения из правил. Зять из Киева катает тещу из Крыма по храмам Польши и замкам Румынии — показывает, как хорошо они живут. Я акцентирую на этом сарказме ваше внимание специально. До вас он доходит? Показывает, как хорошо они живут в Украине, отвозя тещу в Румынию и Польшу. А почему бы не показать теще как «хорошо» живут в Днепропетровске или Луганске? Почему бы не показать ей как хорошо живут в Горловке? Неужели я не хотел, чтобы вместо этих цветных бумажек были красивые евро? Неужели я не хотел, чтобы букве закона подчинялись все бандиты и Янукович, а не перекраивали его под себя? Неужели я не хотел, чтобы во главе угла стояла буква закона? Неужели я не хотел, чтобы у меня был свой маленький спичечный заводик, на котором бы я зарабатывал сто евро. А ко мне приходят бандюки и говорят: «Либо ты отдаешь свои сто евро, либо — ни х*я не останется от твоего спичечного заводика». Так было. А сейчас? Нет. Что касается Крыма — Returns no more! Это дорога, с которой sie nie wraca.

— Хорошо. Тогда вот вам еще такой пример относительно тещи. Еду я… А! Да. В Киеве. Еду я за рулем и вижу такую картину — бигборды развешены вдоль дорог, на которых изображен Ляшко, втыкающий вилы в голову Путина. Как вам такое?

— Что я могу сказать…

— Как теперь? Что чувствуете?

— Если вы идиоты, делайте, что хотите! Вот, что я чувствую!

— Может, следует простить? И промолчать, так же спокойно себя вести, как в том случае с беженцами, которые приехав в Россию, сидят весь день на ступеньках, курят, ни хрена не делают, не ищут работу, живут за счет нас, копаются в вещах, которые им привозят, разбрасывают их у пансионата инвалидов и подают жалобы в кабинет министров касательно того, что за ними, видите ли, плохо убирают весь срач, который они наделали? Люди забрали своих пап, мам, близких из пансионата, чтобы освободить место для них — для этих несчастных беженцев. Что скажите?

— Ну… Знаете такой анекдот? Дает Бог заповеди Моисею. Не вари козленка в молоке матери его… «А, — говорит Моисей, — это значит не пить молока за пол часа до того, как будешь есть мясо козленка. Да?». «Нет, — говорит Бог. — Пиши: Не вари козленка в молоке матери его…”. «А! Это значит не есть мясо вместе с молоком?». «Не выдумывай. Пиши, как говорю. Не вари козленка в молоке матери…”. «А! Я понял! Понял! Это значит не варить очень-очень маленьких козлят в молоке!». «А, делайте, что хотите, — говорит Бог, махнув рукой». Этот анекдот вовсе о евреях. Этот анекдот как раз о том, что сейчас происходит в Украине. И собственно об Украинцах. Вы идиоты?! Делайте, что хотите! «Путлер…”, «Хто нэ скаче, тот — москаль!”… Расставляйте бигборды с фотографиями Ляшко, который втыкает в голову вилы нашему президенту. Идиотам закон не писан… Я до последнего не верил, что в Украине все идиоты. До последнего! Я не верил, что идиоты соберутся на майдане. Они собрались. Не верил, что майдан даст отправную точку для той разрухи, которая сейчас есть на Украине. Это случилось. Ну, думаю, не все еще потеряно. Надежда еще осталась… что в Украине есть разумные, толковые люди. Я не верил, что их нет! Не верил до того дня… до сих пор, до вот этого нашего с вами интервью. А теперь поверил. Поверил, что на Украине пол… одна половина — трусы, а вторая половина — идиоты… Вы идиоты? Делайте, что хотите… Мне очень трудно… очень тяжело об этом говорить. Мне в буквальном смысле… я в буквальном смысле испытываю физическое истощение. Вы видите? У меня даже плечи опущены. У меня руки опускаются… Это безумие. Более того… Более того, я считаю, что гуманитарная помощь, которую осуществляет Россия Украине — это глупость! Глупость с точки зрения обычного средне… здравомыслящего человека. Но есть и другая точка зрения — политическая. И она — правильная! Она оправдана. А есть еще ко всему и третья — это то, что у России… большое сердце. Большое, широкое сердце, в котором есть место всем. И несмотря на то, что вы, наши братья славяне, втыкаете нам в головы вилы, мы все равно вас любим… Вот такие вот, три точки зрения у меня есть. И все они во мне. Все три.

— Вы считаете ополченцев трусами и идиотами?

— Нет! Я не считаю их таковыми. Я считаю, что у них теперь просто не осталось выбора. Вот вы говорите: «Если вы — ополченцы — не хотите сражаться, то просто сдайтесь. Сдайтесь и не нужно будет воевать». Нет! Это не так! Если они сейчас поднимут руки и скажут: «Все, ребята. Мы сдаемся», то никого не пощадят. Всех убьют или посадят в тюрьму. И не только солдат-ополченцев. Всех. Точно так же как я не сказал о третьей коалиции, которая пребывает сейчас в Украине наряду с одной половиной трусов и идиотов. Это сравнительно маленькая и небольшая третья «половина». Она состоит из лжецов, воров и грабителей. Я не сказал об этом, потому что это должно быть понятно без слов. Это те люди, которым выгодно поддерживать войну, её продолжение… и которые, собственно, и есть воры и лжецы. Потому что лгут своему народу. Надеюсь, понятно какое яйцо я имею в виду? Ненужно уточнять?

— Ну, подождите. Ну, какой из Яценюка вор? У него нет ни одной копейки на левых счетах. Он не украл ни одной. Это голословное обвинение…

— Нет. Вы не понимаете всей глубины ситуации. Тот, кто разрушает свою страну, кто убивает своих людей, кто разрушает дома, детские садики и больницы бомбит, этот человек не только лжец и разрушитель, но еще и вор. Потому что он крадет… у своего народа светлое будущее. Крадет будущее… своего народа. Я не был в ваших замках, не ездил в ваши замки, и еще лет сто не поеду! Поеду в Румынию или в Трансильванию. Посмотрю их замки. Они ничем не хуже украинских… Даже лучше.

— Серьезное заявление… И сильно сказано. Не бывает никогда ощущения, что за это можно поплатиться?

— Честно? Стою на балконе курю, бывает. Подъезжает машинка с тонированными стеклами прямо на пяточек. Вижу, что не из наших дворов. Стоит, стоит… Долго стоит. Веселенькая такая машинка. Беленькая. Но с тонированными стеклами. Я стою, курю. И она стоит. Знаете, жутковато курить в такой обстановке. Но обои в комнате жалко. Привет моему декану Анатолию Федоровичу Белинскому… если что. Он любит такие шутки.

— Чтобы что-то создать, сначала нужно разрушить.

— Софизм, который в данном вопросе неуместен.

— У вас как всегда два мнения. Или три?

— На этот раз их два. Хотите послушать второе? Одна моя знакомая, говорит, что не понимает, когда я шучу, а когда говорю правду. Поэтому мне приходится предварять свои мысли короткими комментариями. Не шучу. Там, где должно быть разрушение, оно, к сожалению, к глубочайшему сожалению… нужно. Другой вопрос — кому. Все думают, что главных вопросов всего три: Где? Когда? И как? Но есть одна тайна, которую все прячут и говорят, шо это все херня и главных вопросов — три. Нет. Их четыре. Сейчас на меня обидится мой друг. Потому что он тоже стоял на майдане. Я не говорю, что в Украине нет умных людей. Нет. Они есть. Но это… Они исключение из правил. И нужно понимать, что если ты не руководишь этим супом… если ты не повар, а так вышел на майдан постоять из каких-то своих разумных политических убеждений и благих взглядов, то ты ничего не изменишь. Потому что против одного умника и умницы — его жены — двадцать тысяч идиотов, которыми управляют повара, как стихийной волной. «Хочу, помешаю суп в левую сторону. Хочу — в правую, — говорит повар». А кому выгодно, чтобы Украина являлась ареной для выяснения разборок? России? С какого дуба она упала, чтобы ей было это выгодно? Наверно с очень высокого и библейского. Потому что нет в природе такого дуба, с которого можно было так упасть, чтобы своими собственными руками втыкать себе вилы в голову или распахивать рубаху, прыгая на двустволку наркомана, вопя: «Застрели меня, застрели! А в сливном бачке заначка на сто двадцать тысяч рублей!». Вам кажется это пропагандой? Нет. Это реальные, чистые факты, которые незапачканы софизмами и игрой на патриотизме. Без национальной рекламы или антирекламы. Это реальное положение дел. Вам кажется, Россия виновата? А что тогда делали бы вы, господа в Европе или в другой стране, если бы у вас под боком стояли чужие, непонятно как настроенные войска? Или хотя бы намек на то, что они будут стоять на вашей границе. А? Давайте устроим на территории Канады разборки. Давайте Америка будет хотеть её себе вернуть, а Канада будет сопротивляться изо всех сил и устраивать референдумы, пытаясь присоединиться к Бразилии, которую подкузьмила Россия. Что тогда? Кто виноват будет? Снова Россия? А сейчас в таком случае кто виноват? Ведь ситуация абсолютно, диаметрально противоположная.

— Все бегут, бегут, а он им светит…

— Нет. Я не думаю, что это правильно… С другой стороны, в России много незаселенных территорий, где можно разместить столько народу… А вообще, те, кто рассуждают так — молодые бойкие люди — что если ты живешь в каком-то городке, в провинции, то надо оттуда бежать в Москву, скажем, или в Киев, потому что в их родном городе нет перспективы, на мой взгляд рассуждают довольно близоруко. Конечно, если вы убеждены, что покорите Москву или Киев — то естественно. Но… конечно, если вы ничего больше не умеете делать, кроме как работать в банке клерком или экономистом, то в любом городе вы не достигнете больших успехов и останетесь этим клерком или экономистом. Где больше денег? Само собой, в столицах. А если вы умеете делать что-то очень хорошо или делать что-то, что другие не умеют, тогда вы достигнете успеха даже в своем маленьком периферийном никчемном провинциальном городке. И потом к вам сами придут и все дадут, как говорил Воланд. Просто делайте свое дело хорошо, и вы увидите, что не зря старались. Поэтому я не вижу в таких бойких молодых людях, которые рвутся из провинций в Москву, силы добиться результата, я вижу в них молодых людей, которые стремятся отыскать перспективу в будущем. А это не одно и то же.

— Возвращаясь к позициям в политике, ваша ясна. Интересно, какие у остальных? Если вкратце…

— Если вкратце. Не думаю, что они отличаются от моей у Мии. У Рика нужно спрашивать. А позиция последней из нас не отличается от моей тем, что она будет в точности отстаивать национальный интерес своей страны, как и я. Но это вовсе не значит, что наши политические взгляды каким-то необъяснимым и непонятным образом влияют на наши отношения между нами и тем самым уродуют книгу. «Призраки» лишены каких-либо политических взглядов и разногласий. Их там нет. Потому что взгляды литературы и всего искусства выше дрязг и ругани, сопутствующих власти и меркантильным интересам национальных групп. «Призраки» — это ненационалистическая пропаганда или нечто льстящее людям с такими взглядами. Не льстящее никому. И ни разу, ни одной частности, ни одного намека, ни одной даже мысли об этом в произведении нет.

— А к черту эту форматность! Что б у них глаза на лоб повылазили, крысы канцелярские! Выдра под шляпкой с расчехранными патлами и мушкой на левой щеке, стерва старая! Это я не вам… Пусть или берут всё, или не берут ничего! Потому что я не знаю, что вырезать, а что оставлять… Мое почтение…

— И вам будьте здоровы.

— Вот вам моя рука…

— А вам моя…

— Рад был. Рад…

— Честно говоря, я впервые приезжаю в незнакомый мне город, чтобы встретиться на незнакомой мне территории с незнакомым человеком…

— Ну, за неимением других предложений, согласитесь, мое — самое выгодное. К тому же от Мелитополя до Севастополя рукой подать…

— Ваш город мне очень понравился. Такое впечатление, что очутился в Балаклаве. Одна улочка с рынком вообще точно такая же, как бывший рынок на Острякова. Я, было, подумал, что проспал и приехал обратно. В Севастополь…

— Да уж…

— А бывало что-нибудь мистического в жизни? Связанного с книгой?

— Случалось со всеми. Акеми, например, говорит: «Иду себе по дороге. Не спешу, гуляю. Слышу, мне кто-то сигналит, а я себе дальше иду, попой на шпильках виляю. Думаю, кто ж это мне там сигналит. Поворачиваюсь, а за мной грузовик, оказывается, все это время ехал полметра в минуту». Мой одноклассник Дмитрий Косычев, — тоже «Д» как видите, — спас мне жизнь, выдернув за руку из-под летящей на шоссе машины. Иначе бы я сейчас не сидел здесь с вами, распивая чай и не рассуждал о том, что же такое метафизическое влияние и какие у него связи с космосом. В лучшем случае сидели бы вы у меня рядом со Стивеном Хоккингом… Много вещей было. Не будем вспоминать. А Мия, кстати, чтоб вы знали, тоже красива. Просто у неё уже есть муж. И я надеюсь, вы не принимаете мой ответ относительно Анэстэйши всерьез. Потому что все-таки это гипербола на, мягко говоря, обобщенный вопрос.

— Ну уж, как вышло. «Ладно», как говорил Олдмэн в «Дракуле». No more вопросов. Сейчас расслабимся… Как вам это? Э-э? Э-э?! Смотрите, что у меня есть…

— Не-е-ет, я не буду…

— Как нет? Смотрите, какие соблазнительные формы. А содержание… Сама ясность!

— Я не пью водку.

— Ну что за детскости… Я же для всех старался. Кристальное содержание. Форм изящность. Какой графин, а?! Стопки, натертые до блеска. Из коллекции, между прочим, «Венеция»…

— Нет, я не буду… Вы не представляете, как мне потом будет плохо. Даже от одной стопки. У меня желудок не принимает водку. Никакую. Это не мои эстетические предпочтения. Это физиология… Градус не принимает такой. Мне в буквальном смысле будет плохо от одного глотка…

— Да от одного глотка ничего не будет. Давайте… Я наливаю.

— Нет.

— А за патриотизм? Водка национальная гордость… А ради всех россиян?

— Ладно… Но только из уважения к национальной гордости и россиянам. Покажите мне сразу, где тут у вас туалет. Буду блевать…

— А что ж вы пьете тогда?

— Всё. Кроме водки и виски… Кальвадос, коньяк, джин, абсент… ром, вермут, бренди. Херес, пиво, сидр. Кока-колу… малиновый сироп. Только не водку…

— Был у меня где-то ликер…

— Мятный?

— Черти его знают… сейчас поглядим… все должно быть под рукой. Говорил же. Бабы чертовы… нет. Кажись, вам не везет сегодня… Бальзам.

©2015 Акимушкин, «Stop»

***

— …А скажите на милость, зачем так режиссеров отлупили кулаком по столу. Для словца? Ведь кому, как не вам, известно, что фильм — не книга. Знаете, чем отличаются?

— Знаю! Знаю, чем отличаются… Я скажу. Книга отличается от фильма тем, что автор может дать очень много пояснений относительно происходящих событий. А в самом фильме это сделать сложно. Разве что за кадром главный герой станет зачитывать текст и сам фильм тогда будет от первого лица. Таких фильмов очень мало, и они сложны в исполнении. Как можно дать пояснения событиям в фильме без закадрового текста? Очень просто: это обстановка, детали, символы, природа, окружение, сама среда и даже пленка на которую записывают. Звуковые и музыкальные эффекты. Это всё намек, саспенс. То, что делают японские кинематографы. Если вам не нравятся японские фильмы — а они не нравятся многим европейцам, американцам и русским — тогда, извините. Что остается режиссеру для того, чтобы пояснить события в фильме? Очень немногое. И в основном он может это сделать в самих диалогах. А это не всегда красиво выглядит. Такое мы видим в том же «Мнемонике». За это и отлупил. Смотрит его какой-нибудь господин старпом, который все фильмы называет жвачкой для мозгов и видит, и слышит все диалоги, и думает: «Либо я дурак. Либо фильм такой…”. А смотрю его я в свои двадцать… и думаю то же самое. Но когда смотрю в шестнадцать — думаю: «Ничего так. Здорово. Блестящая плеяда знаменитостей вокруг Ривза и Молли… Но что-то мешает мне. Не пойму что». Отсутствие того, о чем я уже упоминал. Режиссер не любит работать с атмосферой. А она… и есть этот фильм. Мне страшно подумать, что я буду думать о нем, когда мне стукнет столько же, сколько тому старпому. Я ни в чем его не упрекаю и не иронизирую. Просто, зачем тогда смотреть фильмы, если все они жвачка для мозгов. Правда? Ведь художественные фильмы снимают не для частных детективов и прокуроров. Для них есть «детективные» фильмы…

— Но вам они «не-а»?

— Хороший детектив и наркоману приятно. Когда я сажусь смотреть фильм, то я хочу, прежде всего, получить эмоции, а не думать. Другие наоборот… Пусть так. У каждого свои потребности. Своя правда. Но это не значит, что все фильмы, в которых надо думать — неинтересные, а все те, в которых думать не надо — жвачка.

— Вы привыкли многое пояснять, я смотрю.

— Да. Я очень эмоциональный человек и мои эмоции не всегда понятны, и не до всех доходят. Когда я начинаю думать, они получаются очень кислые. Такой… квас-кисляк. А мне нравится… сладкий. Думаю, многие со мной в этом не одиноки…

— Кисло-свадкий класс!

— Знаете… я очень часто забываю о тех людях, которых действительно люблю и которым действительно симпатизирую. Но сегодня я такой ошибки не допущу. И мне очень приятно добавить к списку моих любимых исполнителей, которых я всегда упоминаю, Ксану Сергиенко…

— А если выбирать между Дайдо и… Нет, давайте даже так! Если выбирать между Эммой Хьюитт и Ксаной Сергиенко… кого выберите?

— Я очень мало слышал вещей Ксаны, поэтому не могу сейчас ответить на этот вопрос. Не говоря уже о том, что, если услышу… вряд ли смогу когда-нибудь на него ответить. Всегда хочется слушать больше и больше. Больше и больше… Не говорите. Мне прекрасно известно, что я не один такой. И от этого мне только злорадно и прекрасно на душе…

— Еще бальзама?

— Только вместе с чаем. Он у вас Рижский. Поэтому пить его как текилу вряд ли стоит.

— Сейчас сделаем… Вот мне интересно, как собственно получились Призраки?

— Вы не дали мне закончить, как и много раз до этого, но я не в обиде. Просто хочу сказать, что я очень часто забьываю о людях, которым действительно симпатизирую и которые мне нравятся. Поэтому если вы позволите добавить к тем, кого я уже упоминал…

— Все равно закончите.

— Клеа Дювалль. Пишется вот так: Clea DuVall.

— Ага. Я запомню.

— Очень жаль, что есть такие люди как я, которые забывают об этом. Но без нас было бы что-то не так. Он был бы упорядоченее, педантичнее и скучнее. Но люди в нем не забывали бы говорить своим родным и близким, что они их любят, а тем, кого любят — слова признательности…

— Заканчивайте. Я жду.

— Я закончил.

— Признательности за что?

— За то, что они есть.

— Вернемся к книге. Как все же случилось такое придумать? Я имею в виду «Призраков»? По всему видно, что это не графоманство свойственное новичкам. Оно сразу так пошло или перекраивали не раз?

— Я уже отвечал на этот вопрос. Но отвечу снова. Конечно, не все сразу гладко шло. Шло время, мы учились.

— Что посоветуете тем, кто графоманит на просторах сети как во время оно вы сами… Ведь было же? Наверно было!

— Ничего не посоветую. Графоманство, как по мне, не лечится. Ты либо начинающий писатель, который осознает свое несовершенство, стремится это изменить и понимает, что ему все равно придется всю жизнь учиться, ибо все знания неполны, а он сам не Стивен Кинг, либо ты ляпаешь рассказы и романы, с задумчивым видом почесывая у себя за ухом пером, и представляя из себя великого Кинга, выкидываешь все это в интернет, а потом с удивлением обнаруживаешь дурные комментарии и возмущаешься нелестным отзывам, которые, увы, другими быть не могут по определению. Потому что других отзывов твои творения не заслуживают. Есть вот эти… два вида людей, два вида писателей. И терциум, как говорится, нон датур.

— Да что ж такое, где ни открою графоманские рассказы, везде хорошие комментарии. Это как понимать тогда?

— Очень просто. В этой группе людей или сообщества, о которой мы сейчас говорим очень часто и в последнее время просто-таки повально практикуется жополизство. Это когда один графоман начинает лизать жопу другому графоману, обзывая его произведение красивыми словами. А когда вы начинаете хвалить наши отдельные рассказы, я отношусь к этому с опаской. Ибо бойтесь волхвов дары приносящих. Когда вы хвалите какой-то мой рассказ, я не могу знать, нравится он вам действительно или вы мне льстите. Я могу только верить или не верить. И если он вам действительно нравится — это хорошо. Если вы мне льстите — это плохо. Но проверить я этого не могу. Поэтому все так пусть и остается.

— А есть другие виды комментариев. Хотите послушать?

— Я догадываюсь.

— Отходим от темы «каллиграфии» и переходим к теме невежество. Комментарий к тексту… допустим Стефани Мейер: «Миллионы мух не могут ошибаться». Или еще что-то типа: «А херня» — типа я тоже так смогу, так сумею.

— Ну, во-первых, прежде чем ответить… Надо сказать, что вы продолжаете задавать чертовски неудобные вопросы. Ну, черт с вами, я отвечу. Как видите, ничего от вас не таю. Даже мысли… Во-первых, отвечая на вопрос, я после уже своих мыслей дам вам комментарий, что каждый на самом деле сумеет и сможет, если захочет. Но только очень-очень нужно хотеть. Если вы не умеете хотеть или хотите очень плохо, бросаете все на полдороги, то вы никогда не сумеете ничего и не сможете, кроме как сидеть где-нибудь в офисе и ковырять ручкой у себя в носу, а лучше у секретарши; никогда ничего не сумеете и не сможете, кроме как стоять и продавать помидоры или картошку с университетским образованием или, что еще хуже, без него; никогда ничего не сможете и не сумеете, кроме как давать неотесанные комментарии, которые в первую очередь показывают ваш культурный уровень и собственно ваш IQ… А теперь собственно ответ на ваш вопрос. Вы когда-нибудь пробовали приготовить «яичницу Кугель»? Для начала нужно нарезать цветную капусту и брокколи. Потом положить их на сковороду и тушить на среднем огне. Тушить где-то около 8—9 минут. За это время нужно успеть нарезать вареный картофель и красный болгарский перец. Да, картофель еще нужно сварить. После того, как потушили капусту нужно выложить перец и мелко нарезанный картофель в сковороду и готовить без крышки на огне около 5 минут. За это время нужно еще успеть разбить 3-4-5 яиц в отдельную посуду и перемешать миксером или вилкой. Последний вариант еще более трудоемкий. На пятой минуте следует обсыпать вашу картошку, капусту и перец солью еще до того, как добавлять к капусте перец и картошку — то есть саму капусту при тушении — и добавить специй. К примеру, кориандр, фенхель и смесь хмели-сунели. Можно еще немножко черного перца — по вкусу. А если вы не дай бог поднимете крышку на вашей капусте после того, как добавите воды к ней, яичница не получится. Вы будете жевать сырую капусту. Надо помнить. К вашей смеси из яиц в отдельной посуде за 5 минут успеть добавить тоже соль, и кари, если очень хочется. Немного. На 1—2 минуте из 5 присыпать панировочными сухарями и только после этого залить вашу смесь из картофеля, брокколи, перца и капусты цветной смесью из яиц. А до всего этого надо брокколи почистить от листьев. И не забыть перед тем, как зальете смесью из яиц нарезать мелкими ломтиками сыр и положить его в овощи. Оставить на медленном огне это все еще на 4—6 минут. Закрыть крышкой. Что уж говорить, отходить от плиты вам не придется, а если вы что-то забыли положить на сковороду или забыли что-то почистить — к примеру, перец от семечек — то хреновая у вас получится яичница. И конечно, когда заливаешь смесь из яиц нужно обязательно еще добавить укропа или петрушки, которую до этого нужно измельчить на доске ножом. Или и того и другого, если хочется. Как вам? Легко готовится такая яичница? А все, кому вы её подаете, думают: «А херня! Я тоже так умею. А на х*й забросим все это туда сразу, и пусть оно там само на хер жарится!». Нет, ребята. Так Кугель не готовится… Немножечко уважения к любому труду. В том числе и тех, кто торгует помидорами, картошкой и ковыряется в офисе в носу затем, чтобы обеспечить работой свою секретаршу… и к труду Стефани Мейер.

— Элегантно сказано. Но у меня в связи с этим снова возник вопрос, которого я не прощу себе, если не задам. Вы как-то очень неровно дышите к пану Анджею, я заметил. Поэтому закономерный вопрос. Господин Анджей в своей статье или на своих встречах с поклонниками не раз очень резко отзывался в сторону женской фэнтэзи. А вы как отзоветесь? Его точка зрения для вас близка?

— Не очень. Да, господин Анджей не разделяет симпатий к женскому перу и возможно назвал бы феминизм крайней степенью идиотизма. Нет. Он не любит «измов». Скорее бы он сказал, что феминизм — крайняя степень свинизма по отношению к мужчинам. Но я не могу быть так категоричен в своих суждениях, прежде всего потому, что по статистике женщин больше мужчин. И в связи с этим потенциальных потребителей-женщин намного больше, чем потребителей-мужчин. А во-вторых, потому что, не смотря на мою антипатию к женскому свинизму, не все из них ему следуют; и на минуточку, не всё женское фэнтэзи им попахивает. А только потом и, в-третьих, мне жалко тех женщин, которые не принимают компромиссов. Ибо компромисс — это не шаг назад с тем, чтобы оставить свои позиции и сдаться на милость победителей, а шаг навстречу, где мужчина и женщина вполне могут согласно и в ладу работать над общим делом. Те же из них, кто их не приемлет, отыщут себе такое пристанище, в котором будут королевой… Но королевой чего? Это уже… другой вопрос.

— Кому-то в книге уделялось больше внимания? Кто имел ведущие позиции?

— Мы старались сохранить баланс. Но так не бывает, чтобы все было строго по правилам. У кого-то было больше возможностей и пространства для самовыражения, у кого-то меньше.

— У кого?

— У Мии, думаю, и у Рика. Мы с Акеми… или даже не так. Акеми со мной их потеснила. Но так случилось потому, что все-таки наши идеи главенствовали и сама идея вообще создания «Призраков» настолько же моя, насколько её. Так случилось, потому что Мия не очень ориентируется в некоторых вопросах, а Рик занял выжидательную позицию. Во втором томе может статься иначе. Но никто из них не претендует на сольное выступление в данном произведении. И, в общем-то, это к лучшему. На него не претендую и я. Однако для каждого понятна простая истина: у кого больше идей, тот и выражается больше. А как следствие занимает ведущие позиции. Вряд ли можно дальше нас делить и приводить к общему знаменателю. Все очень сложно, перепуталось… и находится в страшном беспорядке, который, безусловно, творческий.

— Почему такая низкая цена?

— Ну а почему красный цвет — красный, а черный цвет — черный? «Love a satellite, — как поет госпожа Мейер в своих песнях. Помните? — Love, oh love. I gotter tell you what I feel about you. «Cause I ow I…» Стендаль.

— То бишь пора вставать и прощаться?

— Нет, если это уже не под запись. Можем немного задержаться.

— У вас есть время?

— «У меня… У меня есть, — как говаривал Виктор Банев из кино». Почему цена как «стендаль»… Ну почему? Не хотел говорить… но скажу. Если мы соберем за первый год меньше чем двадцать тысяч читателей, то мучиться мы больше не будем. Двадцать тысяч читателей навскидку это 3’420’000 рублей. Каждому по 855’000 рублей. Переведем в доллары: 15’500 — 16’200. Согласитесь, более чем скромная сумма. Если так будет, то… значит, мы плохо старались, плохо работали. Плохо мучились. Но мучится дальше, мы несклонны. Если случится так, как я говорил, и мы соберем не больше 20 тысяч, то продолжать проект мы отказываемся. Могу говорить только за себя. Здесь в России. Если это случится таким образом, то с меня хватит; я разрываю условный контракт с Акеми. Как будет там, где она — не знаю. Но если так же, как тут, то второго тома — а он, на мой взгляд, значительно интересней первого — не будет. Мы не будем над ним работать, а выпускать его неготовым рискованно и некорректно…

— Что будет, если вы уйдете?

— Что будет? Что будет… Если я уйду, то второй том, возможно, выйдет. 50 на 50, с подачи Акеми. Случись та ситуация с продажами в Японии, о которой я говорил, то из проекта уйду не только я. А тогда второго тома точно не будет… Акеми, Акеми, везде Акеми и я, я, я… На самом деле — нет. Это не так. Все принимали участие. Проект общий. Но Мия в нем не заинтересована, хотя для каждого из нас больно расставаться с ним…

— А что не так с Мией?

— Нет, с Мией все в порядке. Как и со всеми остальными, кто из нас. Просто, я говорю, что для нее этот проект — насколько бы он ни был нам дорог… насколько бы он уже не стал частью нас, а мы частью чего-то большего, насколько бы он не вырос в нечто большее, чем просто книга, просто развлекательное шоу, для Мии этот проект не столь ознаменован перстом всемогущим, особой вехой, печатью всех времени; не столь особенен, и она вряд ли расстроится, расставшись с ним. А зная её я уверен, что она вообще не расстроится. Она и Рик выступали больше в качестве консультантов. Но все было честно. Честно написаны три рассказа, честно получены консультации. Это все честно. Но основная работа была проведена Акеми и мной. Если уйдет она или уйду я, у каждого из нас по отдельности может что-то выйти, но это будет уже не то. Это будет что-то совсем другое. Это будут другие призраки. Нам стоило больших трудов не только спланировать и написать их, но вместе с этим научиться понимать друг друга, подстраиваться под партнера, найти общий язык, — не только общий перевод, — но и общие мысли, общее качество, научиться видеть одно и то же, как целое, быть целым, стать одним писателем взамен двух, — всюду соперничающих и норовящих всунуть свои двадцать сен, подвинув компаньона. Научиться поддерживать строгий баланс и быть вторыми там, где первому нужно уступить место, чтобы найти ключ к иному звучанию, иной тональности, там, где выигрывает не первый писатель, а слаженность и красота репризы, любой вещи, которой жертвуют. Это — было сложно. Все остальное — hunting high and low.

— Похоже на террор.

— У-у. Нет. Если бы я говорил об этом, например, в аннотации сопровождающей книгу с позволения моих коллег, то это был бы террор. А так… это глупый террор. Весьма алогичный. Причем, в обоих случаях. У каждого из нас свои планы и свои проекты, над которыми мы уже работаем. А работать как доярки из журнала «Колхозница» за идею, согласитесь, нелепо, по меньшей мере. Любой труд должен оплачиваться, а труд, который не оплачивается, опасен для общества. Это очень точное наблюдение и у нас нет желания его опровергать. Да, когда мы начинали писать первый том и второй, когда спланировали весь проект, мы были готовы к тому, что его никто не заметит и никто не оценит, никто не заметит нашей книги, но нам было все равно! Мы были полны энтузиазма. Нам хотелось не просто написать книгу, но хотелось сделать нечто большее, то, что поможет кому-то, что было бы не только ради забавы. И мы делали это, но растеряли былую храбрость и смелость, а вместе с ней и нашу любовь… добрую волю, желание кому-то помогать. Мы устали… Очень устали.

— А как же «не бросать начатое на полдороги»?

— Да, это так. Правда. Есть такое правило. И оно верное, но мы не бросаем, а прекращаем работу. Прекращаем ее, если проект будет нерентабельным, будет непривлекательным для инвестиций… а инвестиции это вся наша жизнь, жизнь других писателей, которые работают над своими книгами, наше время… их время. Это и есть инвестиции. И если они не обнаруживают отдачи, то продолжать вложения бессмысленно. Проект невыгоден. Он исчерпал себя. Объясняю проще: мы прекращаем работу не потому, что нам так хочется, а потому что она не приносит прибыли.

— Вы говорите сейчас как экономист…

— А я и есть экономист по образованию. И те все, у кого другие образования, тоже это понимают… То, что вы нас заметили, для нас большая удача, но она не есть залог успешности книги. Не есть залог успеха книги у читателей. Потому что…

— Там. За поворотом. В глубине лесного лога… готово будущее мне. Верней залога. Его уже не втянешь в спор…

— Да… это как раз из той серии. Я знаком с махинациями, с мошенничеством и нет ничего удивительного, что в какой-нибудь один из прекрасных дней вашу книгу прочтет вся страна, а купят всего десять человек. Именно об этом я говорил. О том. Меня не прельщают путешествия, в которых на мою долю выпадает больше славы, чем удачи. Но в любом случае это одно путешествий, когда ты не знаешь, зачем ты в него отправляешься, и что тебя в нем ждет…

— Допустим, я выпью этот стакан воды. А может, не выпью… Если я выпью его, выпадет ли на его долю больше славы, чем удачи?

— Вы правы. Правы. Стакан неодушевленный предмет, а человек существо одушевленное. Тоже и с книгой. Она мертва сама по себе. Только автор оживляет ее словами. Своими мыслями и чувствами… Или вернее, это зеркало, в котором читатель находит отражение своим собственным мыслям и чувствам. Стакану все равно, сколько славы или удачи выпадет на его долю. Главное доставит ли он удовольствие тем, кто пьет из него. Но угодить всем невозможно. Мы где-то жертвовали интригой в угоду морали. Где-то моралью в угоду интриги. Мия так смело заявила, что книга для самых маленьких и для очень взрослых читателей. На самом деле, это не так. И читателям в очень преклонном возрасте будет неинтересно её читать, прежде всего, потому, что большинство из них верят в то, что они уже все видели и все читали. Она и не должна для них быть интересной. И потому еще, что за первым томом ничего не стоит. Это не апологетика христианства или католицизма, вообще веры как таковой. Это лишь маскарад. Но в этом маскараде есть мораль и вовсе не значит, что он ради маскарада. Вы поймете это во втором томе. И на самом деле, он тот, который, в самом деле, будет интересен пожилым видавшим виды книголюбам. Мия просто забежала вперед.

— Как вы считаете, справедливо Крым отреагировал на слова Волочковой, предъявленных Украинскими СМИ. Вы за или против?

— За что?

— За… нее. Против… нее? Даму защищать будете? Или как?

— Я прекрасно помню, как одна госпожа-депутат сказала такую фразу: «Мы хотим, чтобы Украина была с нами». И в этом вся суть ее позиции и позиции русского национализма. Это такая оговорка. Но она от сердца и в точности отражает то, что на нем. Это такая правда, которой нечаянно оговорились. Украина никогда не была «с нами» и на месте любого правительства, в том числе и Украинского, я бы не зарекся, что оно хотело бы с кем-либо быть, читай — принадлежать или быть придатком к другой стране, — не Украине в данном случае. Многие из наших читателей могут тоже превратно понять мою точку зрения и мою позицию в отношении Украины, которая заключается в отсутствии этой позиции — политической. Ибо каждый актер, артист и человек искусства за мир во всем мире. Поэтому послушайте «I’m the spring» и вы все поймете. А если не поймете, то, видимо, вам не судьба понять любого артиста, и ту болезнь, которой он болеет. И если так, то и обвинять его и судить вы права не имете. Что до Насти, то я думаю, те крымчане, которые в адеквате и те крымчане, которые голосовали на референдуме за Россию, не срывали в бешенстве афиши, с пеной у рта заказывая путь е в Крым. А за тех, которые не в адеквате, я говорить не могу… и не буду. За них доктор скажет.

— Значит, все-таки за?

— Скомпилировано ли было интервью Волочковой или нет, надо четко представлять куда ты идешь и зачем. А главное к кому. Украинские журналисты и раньше не отличались честностью, а теперь, — сейчас, — они стали невообразимо бессовестными. И это при том, что какой-то их, — украинский, — офицер или капитан, — кто он там, не запомнил его фамилии, — которого сейчас все СМИ показывают, говорит: «Жаль, что мы не ведем информационной войны». Надо понимать, что Россия ведет… а они — нет. Верх лицемерия. Вопрос не в том, ошиблась ли женщина или не ошиблась, высокий у нее уровень интеллекта или невысокий, женщина она или депутат. Вопрос в другом: понимают ли те люди, которые срывали афиши, что за то, что случилось с Волочковой, приплатил кто-то, дабы выставить то интервью в эфир… что это провокация. И информационная война в Украине все-таки ведется, — надо понимать, простив России. Понимает ли Украина, что мы это понимаем. И понимает ли Америка, что мы не совсем объелись пончиками, чтобы совать себе в нос трубочки из-под кока-колы.

— На месте Акеми, я бы почитал это…

— Вряд ли для нее трубочка в нос — это что-то новенькое.

— Возвращаясь к книге…

— Уже случалось говорить, что мы не ждали успеха от нашего проекта. Он был задуман, как некоммерческий с самого начала. И сейчас он — какой угодно, только не ориентированный на прибыль. Если вы проводите аналогию с кино, то вам должно быть известно, что ни одно интеллектуальное кино не приносит коммерческого успеха. Более того, такие проекты зачастую убыточны…

— Без малого вы уже женаты. Говорю вам это как медведь, который тоже любит мед…

— На самом деле симпатия всегда возникает между авторами в процессе работы над общим делом. Она возникает между всеми…

— Поверю. Сколько рассказов было написано Мией?

— Она никогда не работала соло. Только в связке с кем-то…

— Почему?

— У нее очень… интересный слог. Нам было трудно подстраиваться под него.

— У всех слог необычный…

— Именно. Было бы еще трудней сводить текст. Она облегчила нам работу. Воспринимайте это… так.

— Как fear can stop you loving…

— Love can stop your fear… Не в этом дело. В грандиозной пытке над самими собой мы пытались облегчить её насколько возможно. Поэтому сроднились с ней, наконец, и расслабились, чтобы получить удовольствие.

— Получили?

— В общем и целом — да.

— Не было возможности познакомиться с кинолентой, о которой шла речь выше, но я, как это говорится, в процессе.

— Не старайтесь изо всех сил. Она касается наших тем лишь отчасти.

— Хотелось бы еще вот такой, может быть…

— Я бы сказал провокационный вопрос. Вы уже подарили мне пару индульгенций. Придется их отрабатывать. Так что давайте. Задавайте…

— С кем у вас ассоциируется Сергиенко? Вы как-то обмолвились тут, что вам не пришлось по вкусу её… не знаю, манера, жест при знакомстве с публикой в коротком реноме перед выступлением…

— Может, не так категорично, конечно. Но да… было это немного лишним, — движение с «кошачьей лапкой». Впрочем, она возможно волновалась. Но когда вышла и спела, я тут же об этом забыл. Мне как будто дали по башке чем-то, и я увидел совершено новую Ксану. Не ту, которая представлялась телезрителям, как вы говорите, в коротком реноме, а совершенно другую…

— Не уйдете от вопроса. Давайте! Я жду. С кем ассоциируется?

— Знаете… Простите, может быть, за такую откровенность: вы подтруниваете, издеваясь надо мной, на протяжении всей нашей беседы намного активнее, чем я успеваю отбиваться вежливыми сарказмами. Ну, у меня всегда было плохо с фантазией и с ассоциативным мышлением, поэтому я буду говорить обо всем подряд, чтобы дать себе время подумать…

— Что-то очень долго. Хочу быстрее. Может, по башке дать, как в том анекдоте?

— По башке, конечно, дать можно, но это вряд ли мне поможет думать быстрее. Не говоря уже о том, что поможет мне чем-то в дальнейшем.

— Пока думаете, вопрос по пути в продолжение темы Голос — проект на первом. Был кто-нибудь еще из участников, кто понравился?

— Третьего сезона? Да. Само собой. Были. Но… не буду говорить. Боюсь сглазить.

— То есть, Ксану сглазить не боитесь?

— Нет. Она очень сильная и нежная… У нее все получится. Она обязана, чтобы у нее все получилось. Вообще все ребята, которые проходят во второй тур молодцы. Они все талантливы. Все те, кто остаются после первого отборочного, все молодцы и талантливые люди. А потом… Большую роль, огромную роль играют личные предпочтения и симпатии… у кого больше симпатий, тот и выигрывает. Но все те, кто проходят во второй тур, они все уже молодцы. Там нет неталантливых людей. Может быть, есть недостаточно подготовленные и те… и конечно, те, кто… очень! очень волнуется. Но других там нет. Очень понравился один дуэт, и не мог даже решить, кто больше из них, — во втором туре этого сезона. Вы наверно уже догадались о ком речь. Рамин Альханский и Симон да Сильва. А этот кульбит в самом неожиданном, но в самом нужном месте — это просто невыразимая красота, что, само собой, неповторима именно потому, что это только в первый раз и только однажды. Тогда, в тот момент, когда то, что происходит на сцене зрителю неведомо, неизвестно и он к этому не готов. Это — чудо.

— «Кульбит» был написан под впечатлением от этого номера?

— Нет, «Кульбит» был написан в 2006 году и отредактирован в 2011. Как раз тогда, когда умерла всем известная исполнительница и всеми любимая Эми Уайнхаус. Но не будем о грустном. Я, к сожалению, опять же, не смотрел интервью метра Градского с Иваном Ургантом. Как и господина Леонида Агутина — тоже метра, между прочим, для меня лично, который намного круче метра Градского. А Пелагея круче Агутина тем, что она меня просто сразила своей жизнерадостностью и юмором. А если говорить о крутости вообще, то нельзя выделить кого-то одного из судей, кто круче других. Они для меня все крутые. Всех люблю! У Димы не очень получается складно говорить, потому что он очень эмоциональный человек и его перехлестывают эмоции. Поэтому он каждый раз пытается сказать что-то умное, а получается все время что-то очень смешное. Чем круче господин Агутин по своей метровости господина Градского? Своей сдержанностью, терпеливостью и представительностью. Он очень точен. А господин метр Градский круче всех тем, что он очень добрый метр. Я ни разу за все сезоны не заметил, что он злой или строгий. Может быть, для меня эти сцены вырезал монтажер на первом канале, но я видел Александра Борисовича в таком состоянии всего четыре раза и по сравнению с тем, что я видел все остальное время, он был очень добрым человеком. Очень душевным и отзывчивым. Очень чувствующим… сочувствующим. Сопереживающим. И этим он крут. Ну, все… Хватит. Иначе если мы продолжим, то я вспомню всех участников этого проекта и буду их хвалить каждого по отдельности. Единственное мне было очень… Мне никого так не было жаль на проекте, как Викторию Черенцову. Очень.

— Хорошо, что мы не судьи.

— But it’s not so easy, isn’t it?

— Because… Помните, когда пели дуэты? Господину Градскому очень не понравилось то, что сделали Киреев и Звонкий, а Нагиев еще так страшно нелицеприятно пошутил, когда брал их за руки, что сидевших в группе поддержки барышень Звонкого аж перекосило всех. Да и до этого он шутил не по-доброму.

— Да, я помню.

— Не жалко было Звонкого?

— Да. Было. Но не больше, чем Вику.

— А что так?

— Не буду говорить почему. Просто было печально, что он покидает проект, но… не так, как в ситуации с Черенцовой. Расслабьтесь, я всего лишь пытаюсь выразить свои чувства. Но у меня это плохо получается. Хотя, может быть, на его поведение наложило отпечаток общественное мнение. Знаете, как бывает, никогда не угадаешь, как поведет себя толпа: поклонники, да и все, кто слушает, оценивает тебя и твои слова. Поэтому я думаю, Илья немного растерялся перед такой жесткой критикой. Он, как мне показалось, очень интеллигентный и культурный человек.

— А в ситуации с Черенцовой, что не понравилось?

— Не понравилось всё! Всё, что было в этой ситуации мне всё не понравилось… кроме того, как она себя вела и ушла со сцены. Я уже говорил, я люблю шоу и хороший голос. В том, что я увидел и услышал от… ну хрен с ним уже, как мои слова, кто воспримет! Но в том, что я увидел и услышал от Мерабовой, мне не понравилось ничего. Может быть, я не расслышал что-то из-за Черенцовой. Но слышно было только ее, и слышать ее… было приятней. Понравилось также и то, как она отвечала, в отличие от Звонкого.

— То есть его ответ вам не понравился?

— Ну, можно сказать и так.

— А сами что ответили бы?

— Никогда нельзя стоять и молчать. Никогда. Потому что могут подумать, что ты неспособен за себя постоять. Но в данном случае, сейчас я буду стоять и молчать. Потому что уважаю мнение господина Градского. Ему не понравилось. А если кому-то что-то не нравится, — неважно что, — то это его взгляд и нельзя навязывать свой. Нужно уважать чужое мнение, и я его уважаю. Но мы пели здесь не только для тех, кому не нравится, мы пели также для тех, кому нравится. И на это… я хочу обратить ваше внимание. Вот таким должен был, на мой взгляд, быть ответ. И не только господину Борисовичу. Не ему персонально.

— Жаль. Действительно жаль Звонкого. Счастья ему в записи нового альбома, а мы, по всей видимости, Стендаль, и будем прощаться. Меня смущает только одно…

— Как то?

— Вы отправитесь на вокзал и вернетесь в свой яркий и чудный мир, а мне после нашей беседы останется мой свинцовый и черный. Это так похоже на Алису, у которой сперли мелафон.

— У вас есть розы, а у меня — только иллюзии, что они прорастут.

— Свинцовые. Все свинцовые…

— Распустятся.

— Может да, а может, нет…

— Алло, доктор. У меня в саду распустились свинцовые розы и выросли алюминиевые огурцы. Что мне делать? Забейте, в конце концов, косяк, пациент, и не курите больше, никогда больше не курите кеды.

— Не буду. Уж теперь точно не буду. О, черт меня возьми! Совсем забыл… Не прощу себе, если уйдете от ответа. Какая песня больше всего-то нравится. Какая композиция? Есть одна любимая? Самая-самая…

— Нет любимых композиций навсегда… Есть только любимые композиции во времени: здесь и сейчас, надолго, когда вам печально и грустно, когда хочется самому петь и плясать, когда ты размышляешь о чем-то, что тебе хотелось бы оставить надолго или навсегда. Или, когда ты рождаешься заново.

— Ну, у меня, вот, есть…

— Когда вы ее впервые услышали, и когда вы услышите другую, которая вам понравится больше, какую из них вы выберите, а какой отведете второе или третье место?

— Ладно вам. Ведь есть же какая-то. Которая навсегда или, по крайней мере, всегда будет стоять особняком.

— Есть… Нэнси Синатра. «Bang, bang».

— Не шутите?

— Чтоб меня индейцем убило.

— Клинт Иствуд?

— Олег Табаков из «Человека с бульвара…».

— А чтоб вас…

— Music played, and people sang, Just for me, the church bells rang… Очень понятная и простая песня. Нечего добавить.

— А…

— Because. Я потерял свою бэйби, когда ей было девятнадцать, и мы росли вместе.

— Вы так шутите?

— Хуже…

— Понял. Не медведь. Ну, может чуточку. Ладно, уже не под запись. Вы же понимаете… это не интервью. Это так. В качестве эпилога.

— Да… я понимаю. Кому-то нравятся буги-вуги, кому-то джаз, кому-то опера. А мне — Ненси Синатра. Я простой человек. Ничего не смыслю в музыке. Но когда слышу хорошие вещи, я их ценю.

— У Мерабовой, стало быть, ценить было нечего?

— В первом трио?

— Ладно, допустим это ответ. Расскажите лучше, что случилось с… как потеряли…

— Подругу?

— Да.

— Обыкновенно. Ее изнасиловали, когда она возвращалась домой ночью в подъезде, а потом зарезали. Ножом по горлу. Было много крови. Говорят… Я не видел. Был в университетской библиотеке. Что тут рассказывать… Такая история.

— Еще бальзаму?

— Еще мартини. У меня он как раз с собой… Я знал, что у вас не будет. А у Ненси Синатра мне нравится всего одна песня, как у Shivaree «Goodnight Moon» и «Fat lady of Limbourg». Две вместо одной, но оно того стоит. И не потому, что мои рефлексии запутались в моих же аллюзиях, а потому что — песни хорошие. И спеты, как говаривал метр: «как надо». Ко всему прочему, в ремарку к Ненси Синатра, моим аллюзиям, рефлексиям, Мирабовой и Черенцовой: мой любимый персонаж из фильма «Убить Билла» О-Рен Иши мадмуазель Люси Лиу. И я болел за то, чтобы она победила.

— А Morcheeba?

— Надеялся, что вы спросите… Я где-то прочитал отзыв об Ambrosia Parsley. Так вот Skye Edwards в рамках Morcheeba не менее экстремальна в своем таланте. А слушать для меня ее отдельное удовольствие.

— Otherwise.

— Even though we know it’s forever changing. Очень легко «ставить шедевры» под шедеврами… Но ставить свои подписи под чужими шедеврами не одно и то же, чтобы раздавать людям улыбки и возможность открыть для себя их красоту. Не одно и то же с тем, чтобы ставить подписи под теми из них, которые ты почувствовал и вдруг случайно обрел нечто большее…

©2015 Акимушкин, «Even though we know…»

авторы выражают благодарность

Хибаяси Мицуми

Хиро Асаяки

Атсуши Такеучи

miss Cali

JUA

miss Jua

Юмико Сяку

Широ Масамунэ

Дэниэл Науф

Бри Уолкер

Майкл Уинкотт

Миа Киршнер

Джозеф ДеВито

Хелена Бонем Картер

miss Rainy

Геральд Бром

Zdzislaw Beksinski

Диа Зерва

music band «Tristania»

«Timat»

«Nokturnal mortum»

mr. Three, two, one

Mario e Vittorio Cecchi Gori

Gabriele Salvatores

Christopher Lambert

Massimo Fiocchi

Diego Abatantuono

Maurizio Totti

Carla Ceravolo

Roberta Dondi

Roberto Pedicini

Arianne Phillips

Rochelle Davis

Anna Thompson

mr. About that

Ron Perlman

Барбара Хэмбли

Олеся Судзиловская

Lonely Corvette

Graeme Revell

Marthe Pinerd

Лидия Вележева

Арбэн Бажирактараш

Bob Hoskins

Sergio Rubini

Катарина Сусанна Причард

Jenny Shircore

Mita Style

The English Chamber Orchestra

Игги Поп

Wild Time Company

Жерар Депардье

и

Bai Ling

— Между прочим, Рианна уже спела «Chandeliers». Как вам?

— Ну, я воспринимаю это как… персональный подарок. Для меня. Не знаю, как это было, но мне нравятся все вещи Сиа. Мне даже понравился «Chandeliers» в исполнении Amelia Lily. А в исполнении Рианны, это наверно будет что-то очень славное. «Предвкушаю заранее, — как говорила Эн’Буши Райт».

— А я вам прямо сейчас поставлю… прямо из сети. Кстати, слышали об украденных демо-записях…

— Про Мадонну ничего не спрашивайте. Даже не заговаривайте! Ничего не скажу. Ноль. Нихт. Найн!

— О как… А почему? Боитесь Мадонны?

— Да, я ее боюсь. Боюсь Мадонны, потому что эта дама не всегда себя осторожно ведет, сообразуясь с умонастроениями людей и даже — своих фанатов. А вернее сказать, вовсе не сообразуясь. Мои реплики, брошенные в адрес неадекватных крымчан, сдиравших афиши Волочковой из периодического патриотизма, не идут с этим ни в какое сравнение. Поэтому я ее боюсь. И говорить что-либо о ней еще — отказываюсь. Это финиш — средство, которое заставляет скрипеть мои зубы…

— Ваниш не лучше. Ну как вам?

— Как я и говорил, это подарок.

— Рианна сейчас, наверное, улыбается.

— Только, если она читает ваши розы. В чем я думаю, вы себе льстите.

— Вам неприятно, когда улыбается Рианна?

— Мне приятно, когда улыбается любая женщина. В том числе и Рианна. Неприятно, когда другие мадонны плачут.

— Так что думаете о ситуации с Мадонной?

— Об украденных демо-записях? Пусть она тоже ради разнообразия споет «Bada base». Вы сказали, что вам понятна моя точка зрения, т.е. позиция, а я думаю, что она до сих пор непонятна большинству. И я хочу ее прояснить. Кому выгодно, чтобы Крым присоединился к России? Кому, в самом деле? России. А кому выгодно то, что сейчас происходит в Украине? Вопросительный знак. России. Какие вы умные и политически подкованные люди. С геополитической точки зрения России это вовсе невыгодно. Покажите мне государство, которому выгодно разрушать экономику и торговые связи со своим соседом. Покажите мне государство, которому выгодно тотальное уничтожение своего соседа из политической и экономической целесообразности. Покажите мне полезность таких действий для братского народа, у которых и вера одна, и культура, и узы кровные. Покажите мне такое государство и рухнувшее с дуба его правительство, — заткнитесь, пожалуйста! — которое будет творить такое безумие! Покажите мне его! Заткнитесь, пожалуйста! Segment for you! Analyze this, this, this… Когда государство разваливается на куски, что нужно делать? А мы знаем, что она разваливается. Так что нужно делать, когда твое государство разваливается на куски? Правильно — искать общего врага. И то, что сейчас я говорю об этом, даю это интервью для наших читателей — кто из нас двоих прав: я или Америка? И опять нет общего мнения. Опять оно половинчатое. Конечно, Америка права. Но с точки зрения политики России, кто из нас двоих прав? И не надо говорить мне, Руслан, что нас мешают с дерьмом! Где ты это видел? Покажи мне хотя бы одного россиянина, которого Россия смешала с дерьмом. Покажи мне его! Где он? Если УЕФА запретила играть футбольному клубу Севастополя, то это частный случай. Такое, к сожалению, случается, но это не является правилом. И кто, собственно, виноват в том, что тебя заставляют менять работу? Россия? А я думаю, что нет. УЕФА эта сраная, как раз и виновата. И Европа, которая пляшет под чужую дудку, и сама та под чью дудку пляшет Европа. И где сейчас лучше? В России или в Украине? На данный момент. А? Не слышу. Потому что в России сейчас всё в порядке, Руслан, а вот то, что творится на Украине, иначе как безумием не назвать. «Ну, до этого-то всё было хорошо». Да не уже ли? И здесь с тобой вступают в противоречие другие люди, которые утверждают, что до этого на Украине как раз-таки всё было плохо. «Ну я не это имел в виду…”. А если ты не это имел в виду, Руслан, то не надо говорить, что… — не надо меня обижать, — не надо говорить, что президенту России, президенту, которого я уважаю, нужны только территории. Езжай на Украину. Порошенко Мать-Тереза! Ему территории не нужны. Берите все! Всем отдает: с кровью, простреленными головами, разрушенными больницами, детсадиками, школами и фабриками! С солдатами и наемниками, которые вам будут стрелять в голову и только с флажками Биохазарт. Берите все, кому что хочется, чтоб у вас руки поотваливались! Отсохли на хрен! Вы тут что думаете? Я вам анекдоты рассказываю? Байки из склепа травлю? Я вам на полном серьезе говорю. Ни капли юмора. А пиариться, как это сделали некоторые звезды эстрады и шоу-бизнеса на таких вещах опасно. То, что происходит на Украине — это страшно. А, небось, подумали: «Та ерунда. Выйдут на майдан, флагами потрясут и само собой срастется». А вот хрен вам! Причем сразу с трех сторон… политических. Так, что Руслан? Кто плохой и где сейчас хорошо? Троеточие. А если уж вы Америку не любите, не любите Украину и Россию вы не любите… тоже, то вы, Руслан, из того сорта людей, которым плохо… всюду. Во все времена. That’s what the painful. That’s what… You shouldn’t still love me, my stars. It’s enough that I’m doing it… Не любить никого в жизни это плохо. Это очень плохо. В ней обязательно надо кого-то любить. А если вы никого не любите, то останетесь одни, и вам будет страшно умирать… Неприятно… и досадно.

— Откуда знаете? Уже умирали?

— И не раз.

— А теперь?

— А теперь по хрену.

— P.S. We should be together too.

— Позволю себе перефразировать слова известного гуру, сказав: «человек, который не слушает — слышит только себя». А теперь я готов вас услышать и буду слушать. В чем вы со мной не согласны, и что бы хотели мне возразить?..

— Ничего.

— Мне на самом деле очень жаль, что у меня нет никаких подарков для Рианны. Хотелось бы. Очень хотелось бы, но как-то не сложилось в этом интервью…

— Да ладно вам. И так хорошо.

— Простите меня снова за нецензурную лексику, но мы с вами… всё-таки не на приеме у посла культуры, чтобы подбирать слова. А то. А вы как думали? Чего они все экают, мэкают и думают полчаса перед тем, как ответить? Подбирают слова.

— Ну, теперь точно улыбается.

— Ночь, как говорил Игги Поп, разводя руками. Домик за городом. Две собаки. Говорю отцу: «М-м, смотри-ка. Сегодня туман». А он мне: «Где?». «Посмотри на месяц». «Ну, звездочки-то все равно видно». Так вот туман всегда низко. А если подняться повыше, то можно увидеть радугу… Или небо. А кто-то увидит звезды, рассыпанные в ночном небе… И несмотря на то, что она сумасшедшая, мне все равно нравится слушать красивые вещи, которых у нее много…

— Кто? Чьи?

— Ну, а кого я только что боялся?.. Радуги вам, госпожа Мадонна. И большого… широкого звездного неба… Оно было не моим… а теперь — оно ваше.

— Печальная шутка. Если это шутка…

— Отчего же? Когда то же самое говорит Рабинович, всем сразу понятно, что он имеет в виду. Но я-то не Робинович. Черт меня знает, куда я клоню… Я — молодой. Она — богатая… Говорю ей спасибо за то, что я есть… Где логика?

— Логики — ноль…

— Очевидно. Стоит ли ради этого перевоплощать чужие небеса в цинизм? Кто знает ответ на этот вопрос? Я? Нет.

Молчим. Поправляю очки. Строю предположение:

— Не верится, что это всё в вас помещается.

— Верю… Случалась со мной однажды еще такая одна история. На выпускном вечере встречаемся в одиноком плохо освещенном месте, — у гардероба, — с мальчиком-танцором и его подружкой, — очень веселой. Заговорили. Он мне читает свои стихи и спрашивает: «Не веришь?» (что его). «Не верю, — говорю». Плохое у меня было настроение. Мальчик очень обиделся, ушел и забрал с собой свою подружку девочку-танцовщицу. Не удалось ему найти во мне родственной души. Видимо, я не танцор. Но это не конец. Всю нашу беседу вы отмалчиваетесь или задаете короткие вопросы, поэтому мне в кои-то веки приходится говорить неимоверно много. А я люблю молчать и слушать тоже. Это — вторая история, которая со мною случилась. И наконец, третья. Прихожу как-то за репортажем в городской суд, а там идет судебное разбирательство о содержании книги, которая затронула интересы отдельных людей и вызвала широкий общественный резонанс. Представьте мое удивление, когда из зала суда в окружении репортеров и своего папы выходит девочка, которой от силы лет восемнадцать — автор. С внешностью не самой писательской по двенадцатибальной шкале красоты. А вернее совсем неписательской. Так вот, Aisha… Ecoutez moi. Вещи такие, какими они не всегда нам кажутся. Вы думаете, это я молод для своих «лет»? Это она молода. Такие вот девочки есть у нас в Севастополе. Я не спрашивал ее имени. Мне было неинтересно. Я думал, что в том, что с нею случилось, как минимум, виноват её папа. Или на худой конец призрак отца Горацио…

— Кто нравится больше всего из тех, кого упоминали?

— Недостаточный список. К нему надо прибавить тот, в котором мы выразим нашу общую благодарность другим людям и еще мой личный.

— Кто они?

— Очень длинный список.

— И всё же…

— Я понимаю так, что этот вопрос звучит примерно, как: «С кем из знаменитостей, которых мы упомянули и еще упомянем, я бы хотел встретиться лично?».

— Надо понимать — так.

— Ни с кем.

— Почему?

— Ко всему списку надо бы еще добавить господина Нагиева. Но видимо он не входит в список, который, как я, опять же, понимаю из подтекста, включает в себя только женщин… С ним бы и хотел встретиться. Но не по работе и не в качестве интервьюируемого.

— Почему?

— Потому что в основном, те женщины, которых мы перечислили и перечислим, скорее всего, хотят новых ощущений и праздника. А я не всегда такой праздничный… и думаю, что за этим желанием больше ничего нет. Госпожа Вележева, как и некоторые другие, имеют семейный статус, который на мой взгляд, опять же, ко многому обязывает. Поэтому я с удовольствием бы встретился с Бай Линь, чтобы покурить и выпить кока-колы, если она не пьет маргариту в баре на дороге у «Дяди Васи». Ни с кем. Или так как с ней. Это ответ на первый вопрос. Театр начинается с вешалки, а не с танцев. Потом в нем говорят. Много. И заканчивают: «Истории печальней нет на свете, чем история о Ромео и Джульетте…”. Но вы проигнорировали добрую точку в нашей беседе и коснулись личностей. Что ж. Каждый заслуживает тех ответов, которых он добивается.

— Я был неправ. Вы не веселый человек. Вы человек, который в состоянии подарить хорошее настроение. Но это не ваше привычное состояние. Оно какое-то непонятное мне, расколотое, давшее трещину. И даже когда вы улыбаетесь, кажется, что в этом… есть много… мартини, наверно. Сухого и железного. Вроде бы и не сухая улыбка, вроде бы не черствая… но есть что-то. Что-то прохладненькое. Такое же, как ваша любовь к тем, кого мы упоминали. С холодком. Небольшим. It seems… like it’s so chilly… Издалека.

— Невозможно любить всех. Мы все любим кого-то больше, кого-то меньше. Театр невозможно исключить из нашей жизни, потому что он ею и есть… но возможно исключить дурной тон. Я забывал пояснять, где я шучу, а где говорю серьезно. Только что вспомнил к своему ужасу. Chilly она или теплая, на самом деле, меня не очень заботит. Оттого наверно… потому, что она такая, какой есть. Дельфины не водят машины, потому что им это ненужно. Но это не значит, что поэтому они умнее людей. Тот, кто думает иначе, видимо, не понимает определения слова умный или путает его со словом… мудрый. Мудрые дельфины, потому что не водят машин или потому, что им это ненужно. Смешно звучит. Правда? А что означает слово умный? Может, вы еще знаете, что значит слово любовь? А какая из всех, какие есть? У всех они разные, isn’t it? Плюс в том, что все они положительные, когда каждый из нас, чувствуя их, забывает о чем-то дурном. Словом, то, что вы сейчас чувствуете, вы и есть. Зачем это определять? Есть ли в том смысл? Для меня — нет. Для вас — возможно. Когда ты никого не любишь или даже когда не любишь кого-то, это состояние очень трудно преодолеть. В этом Тьма… форма вашего сердца. И есть — тот ключ, которым открываются все замки. О нем так много сказано в трудах по теологии и музыке, что принять за истину, кажется глупостью. Пусть так и будет дальше. В этом тоже есть часть… большего. Того, что все ищут… и не могут найти. Сигарету?

— Я не курю.

— Тогда подышите… Аль Капоне.

©2015 Акимушкин, «P.S.»

DIRECTOR’S CUT

— Невозможно любить всех. Мы все любим кого-то больше, кого-то меньше. Театр невозможно исключить из нашей жизни… Пусть так будет и дальше. В этом тоже есть часть… большего. Того, что все ищут… и не могут найти. Сигарету?

— Я не курю.

— Тогда подышите… Аль Капоне.

Улыбаюсь.

— Мудрые дельфины не курят.

Улыбается.

— Есть, что ответить. Но я промолчу. Не хочу добивать вас… И это печально. Как и то, что любое мое слово с этого дня вы теперь воспринимаете как шутку. Мудрых дельфинов не бывает, потому что слово «мудрый» придумали люди. Люди — мудры. А курят они, когда им плохо или, когда хорошо. В любом случае они курят затем, чтобы не видеть на трезвую голову этот мир таким, какой он есть. Потому как состояние, в котором очень хорошо — пагубно дольше двух часов, а когда очень плохо — еще хуже, чем, когда все очень хорошо. Мудры люди поэтому или они глупы — решать не дельфинам. Согласитесь, эта теорема не имеет обратного хода, и мораль здесь не действует.

— Человек — царь природы?

— Я бы не сказал, что все так уж безвозмездно и благополучно в его царстве. Но общий смысл вы уловили.

Thandie Newton

— Стало быть, все, что ни делает человек с тварями нашими меньшими и самой природой — оправдано его правом?

— Знаете, это палка о двух концах. С одной стороны, это эволюция, в которой всегда есть жертвы, а с другой — избранный человеком путь техногенной культуры. И природой он не предусмотрен. Отсюда я делаю вывод, что защищать природу и исчезающие виды обязанность человека и самой науки. Теперь зайдем с тыла, обратной стороны и вернемся к тому, с чего начали: если не будет технологий — а все те, которые есть, широко востребованы — лишат человека развития и комфортной жизни. Технология, тем не менее, уничтожает самого человека. А без технологий мир погрузится во мрак, к которому он сейчас не готов.

— Не готов сейчас? А когда будет?

— Не скоро, как мне кажется. Пока нет достойной альтернативы технизации человеческой цивилизации и прогресса, он не погрузится в него. Не погрузится и тогда, когда будут найдены источники чистой энергии, которая откроет возможность пойти эволюцию с небольшим откатом по биотехническому пути или хотя бы по биосинтетическому. Но пойти сознательно на это должен весь мир, а не отдельные люди. Пока мир дурной, что-либо изменить кардинально в нем невозможно. Легче принять его правила…

Nic Chinlund

— Знакома Мишель Родригес? Такая классная! Такая крутая, говорят фанаты… «Я бы с ней выпил водки!». «Она может! Это точно…”. Такая же безбашенная. Прямо как вы. Хотели бы встретиться?

— Я не разговариваю с деланными психопатками. Я разговариваю с теми, кто прошел через это и вернулся обратно. Мне, вообще, не везет на раков… Или она тоже скорпион?

— Етить её знает. Это я к слову спросил…

Екатерина Шпица

— «Maxim».

— То же самое, что эталон моды. Сегодня он костлявый, а завтра вы из зубов вынимаете кости.

Yoshiaki Kawajiri

— Журнал «Curve».

— Какое название, такой и журнал.

— Так. 12 июля… Значит все-таки рак. В 2005 году бисексуальная актриса Кристанна Локен призналась, что у них были отношения, хотя Родригес этого не подтверждала. В 2006 году Мишель призналась английскому журналу Cosmopolitan, что она не лесбиянка, хотя имела эксперименты с обоими полами. В июне 2007 года журнал Curve написал статью про Мишель под названием «Плохая бисексуальная девочка». Pодригес никогда не давала интервью этому журналу и в ответ использовала свой блог, чтобы выразить свои недовольства. В начале 2008 года Мишель снова была сфотографирована с Мартинесом, обедающая в отеле Chateau Marmont Hotel в Лос-Анджелесе, где остановился актер. Репортеры утверждали… В ноябре 2008 года, во время интервью доминиканскому журналу «Cayena», Родригес окончательно заявила, что она не лесбиянка. В октябре 2013 года в интервью Entertainment Weekly Мишель сказала, что она бисексуальна. В начале 2014 года в СМИ появилась информация, что Мишель Родригес встречается с британской топ-моделью Карой Делевинь. Позже они расстались, и у Мишель начался роман с актёром…

— Огромное психическое напряжение, которому подвергаются некоторые профессии, в том числе и актеры, меняет их восприятие, внутренний мир… мировоззрение. В том числе и ориентацию. Это издержки профессии. Тут можно только посочувствовать… А можно не сочувствовать и думать: «Та они полные психи!».

— Зачем же тогда так рубите с плеча?

— Как я уже сказал, мне не везет на раков. А кому-то не везет на скорпионов. Это вопрос предубеждения. Между тем… Как-то держали мы с ребятами маленький бизнес на пляже. Сами же работали продавцами. А потом, у нас не было такой возможности, деньги отбивать было надо. Взяли на работу в палатку — неофициально — двух девочек. Одну звали — не помню как, а вторую — Юля. Разговорились мы как-то с ней, когда я менял ее по смене — веселая оказалась девочка. Сообразительная. Такая же безбашенная почти, как Мишель. Говорю ей: «А где ты такой шрам заработала?». На локте. Оказывается, это она упала так неудачно. Вместе с маминым сервизом, который так же неудачно поставила на подоконник, когда неудачно точно так же что-то еще… не помню уже точно, что. Давно было. Но весело. Спросил, кто она по гороскопу. Оказалось, рак. Говорю: «Красивый шрам. Очень тебе идет». «Правда?». «Да». Она смутилась, но быстро нашла, что ответить. А потом узнаю, что её какой-то подонок забил камнем, когда она возвращалась с дискотеки, где отдыхала в ту ночь, рядом с нашей палаткой. Ей было всего 17. Заведение называлось «Южная ночь».

Yoshitaka Amano

— Поэтому не хотите…?

— Поэтому и потому.

Mata Yamamoto

— Masaaki Fukushi.

— Highway Jenny.

— Чьих умов впечатление?

— А-а… этого я вам не скажу. Это наша личная территория. Не ешь батончики сникерса, Акеми. Не ешь их… И тебе вовсе ненужно быть Малгоржатой Форемняк, чтобы в тебя влюблялись все европейцы.

— Мустафа Джемилев выразил свою убежденность в том, что Крым долго не продержится в составе Российской федерации…

— Это вопрос?

— Еще нет…

Александр Филиппенко

— …Также он выразил такую же убежденность в том, что за то, чтобы Крым, как можно скорее, присоединился к Украине, поднимут бокалы под Новый год не только во всей Украине, но и во всем Крыме. Предположим уход нынешнего президента России с его поста. Что будете делать?

— Ничего. А что я могу сделать? Если это случится, то второго референдума не будет. Надеюсь, все понимают почему. К примеру, за присоединение Крыма к России проголосовало 95 с половиной процентов. И это почти всё население — это раз. Из тех 4 с половиной процентов, которые голосовали против присоединения Крыма к России, голосовали, потому что их заставили: 3 — 3,5 процентов — военнослужащие. Поэтому первым, что я бы сделал на месте всех россиян, выбирая новую кандидатуру на пост президента, поинтересовался о статусе Крыма. Потому что если он не вернется в состав России, — а он не вернется в состав России, потому что Украина этого не допустит, — то получается… торговля людьми. Надеюсь, это все понимают… тоже. Второго референдума не будет. Если вы люди, которые все еще люди, поинтересуйтесь у будущего президента о нашем статусе, потому что в Крыму… тоже люди. Давая это интервью, я многим рискую, если, в самом деле, будет так, как вы говорите. Я рискую, прежде всего, здоровьем своих родителей. Потом… я рискую здоровьем всех своих друзей. Рискую здоровьем своих знакомых, в-третьих. И, в-четвертых… про себя я уже давно забыл…

Mike McShane

Pamela Segall

Matt McKenzie

Alex Fernandez

Jack Fletcher

Marco D’Ambrosio

Yutaka Minowa

Nick Peck

Larry The O

Lisa Baro

Masao Maruyama

&

Taka Nagasawa

— …А если Джемилев и дальше будет выделываться, то получит от меня по харе, буде мы встретимся где-нибудь в темном переулке. Ну, а когда над тобой стоит банда отморозков во главе с политической проституткой, — я имею в виду не госпожу Тимошенко, прошу это заметить, — очень трудно достать главного засранца, который себя считает героем.

— А что так — не Тимошенко?

— Сложно объяснить в двух словах. Но я постараюсь… Выключая всю отечественную и стороннюю пропаганду, которую несет в мир его преосвященство телевизионный коммутатор, могу сказать, что многое не такое, каким в простоте своей представляется. «Дьяк… Дьяк! Нет, ты… ты чего добиваешься? Эту падлу пожалел!». Так вот я добиваюсь справедливости. Давайте не будем никого называть падлой…

— Давайте никого не будем называть психопаткой.

— Давайте. Если вам так нравится… Мишель Родригес, позвоните ей и скажите, что вы уверены, что она не бисексуальна и вовсе не верите, что она могла бы дерябнуть с вами стакан водки. Мне этого делать незачем, потому что я уже подарил звездное небо Мадонне… Но я с вами согласен, все равно… кого-то рубить надо. И неважно, что некоторые из дел представляют политических лиц в невыгодном или дурном свете. Важна цель, которая выше. А ниже — только воробьи. По ним и стреляют… «Зачем вы по нам стреляете? — спрашивают воробьи». А потому что судьба, зараза, кому-то дает карты в руки с хорошим раскладом, а кому-то жопу показывает, сука такая! Другое дело, когда те люди, у которых карты с хорошим раскладом, творят что-то нехорошее, дурное, оно обязательно к ним вернется. И неважно каким образом. Это может быть непонимание и презрение собственных детей. А может быть, вам всадят пулю в голову… А может, поломают арматурой ногу. Или вы потеряете все свое состояние, сражаясь на политической арене. Этого может быть слишком мало, а может быть слишком много. Бог не Тимошка, видит немножко. И этого немножко… вам будет достаточно.

Mary Elizabeth McGlynn

— …Тем не менее, если вы считаете, что господин Путин может уйти с поста президента, а господин Мустафа не получит от меня по морде, то в первом случае я ничего не могу возразить, а во втором Джемилев может получить по морде, скорее всего, не от меня… И в другом месте… и не по морде… Все возможно.

Dwight Schultz

— Раз не хотите встретиться с Родригес и Тимошенко, с дочкой ее хотели бы?

— Не слышу вопроса.

— Если не желаете встретиться с самой Тимошенко, хотели бы встретиться с ее дочерью?

— Не сомневаюсь, что она такая же красавица и умница, как ее мама, но я бы не хотел с нею встретиться по ряду причин. Одна из них — мне не нравится золотая молодежь. Я не переношу ее на субатомном уровне. Я не пишу и не писал для нее. Для золотой молодежи писали Рик, Мия и возможно Акеми. Хотя кое-кто из них, кто прочитал книгу, сказал, что им понравилось. Не хочу вдаваться в подробности.

— Вдайтесь.

— Интрига понравилась очень, юмор. И наверно что-то еще. Печально, конечно, если им понравился только юмор, потому что… субатомный уровень. Но есть приятные исключения из правил, как уже было сказано. Они есть. Это правда. Они есть во всех правилах…

— И каждый, кому понравилось, будет думать, что он им есть.

— Если так, то это хорошо. Значит, я ошибался. Значит, выросло такое поколение золотой молодежи, которому не стыдно похвастаться царской Россией. Почему царской, а не демократической? Потому что царю не стыдно похвастаться своими детьми. Не стыдно родителям похвастаться своими детьми… надеюсь теперь я наконец-то для вас это расшифровал.

— Ух, вы какой… суровый. Я, между прочим, тоже не из простой семьи…

— Тем легче было восхождение на олимп и тем труднее было распять себя пару раз, чтобы выйти из этого пекла победителем. Победителем себя… Потому что это единственный достойный враг, который есть у каждого из нас. Мне надоело болтать. Давайте лучше чего-нибудь выпьем.

— Мартини… Еще осталось.

— Да. И помолчим.

Andrew Philpot

— Вы наверно устали.

— Немного, но вас это не должно смущать, ведь самое главное для такого не очень возвышенного слова, как журналист, сделать все от себя зависящее, чтобы статья или репортаж опроверг представления большинства о том, что оно так и есть…

— Sit dawn. Give me your hand. I tell you a future… помните эту песенку?

— Да… И я как Луис Армстронг надеваю свои черные очки и презираю этот мир, где меня спрашивают, зачем я их надел… А зачем мне их снимать, если я уже все в нем видел? «Ведь у вас плохо со зрением Луис, — говорят мне. — Зачем же вы надеваете черные очки, в которых видите еще хуже?». В самом деле, зачем я их надеваю? Может, мне их снять и надеть розовые? Ой, какое все цветное оказывается и пушистое. А теперь давайте их снимем тоже и наденем такие же, как у вас и у меня — прозрачные. Что изменилось?.. Мы видим цветную радугу, но не видим горшка с золотом. Видим безумие, гнев, алчность, насилие, жертвы, кровь, отчаяние, несправедливость… но зато видим радугу. А может на хрен мне такие очки?! Но и розовые я не хочу надевать… Потому что я не самоубийца!..

Слав Христоф Караславов

— …Казалось бы безвыходная ситуация. Я так думал раньше. А выход очень простой… Когда вам не нужны черные очки, вы кладете их в коробочку и надеваете свои прозрачные. А когда вам понадобятся прежние, вы открываете свой потайной карманчик у сердца и вытаскиваете оттуда коробочку, берете черные очки и надеваете. В них… вы почти слепой, но можете видеть намного больше, чем простой смертный. Но не больше чем бог. Поэтому каждая совершенная нами ошибка, строго карается. Мы это помним и, помня это, должны помнить еще о том, что царствие божие не на земле. Здесь карается не только проступок, грех или несправедливость, здесь карается и сама добродетель. Кто я? Кто… Червь всемогущий или находка Дэвида Аттенборо? Раскольников с топором без сомнений и сожалений или ящерица из Лас-Вегаса? Серьезно поддатый шут с холста или поддатый серьезный китаец в черных очках из клана Ласомбра? Кто я… Кто? Кто я… Кто вы?

— Теперь понятно, кто там из вас… кошмар наводит.

— Уверяю вас, что из них… там, я не самый страшный.

— Какие апартаменты у Акеми? И вообще, что это за имя такое…

— Если это читается как Такахара… то это фамилия. Но если это читается как Такахару — а насколько я знаю иероглифы, это читается именно так — то это псевдоним.

— Вы не ответили на предыдущий вопрос…

— А я на него и не отвечу.

— Почему?

— Потому что я неуверен, что вы это хотите знать, а я — что хочу показаться себе китайцем…

— В каком смысле?

— Триады не очень дружат с ящерицами из Лас-Вегаса.

— Не понял.

— Я тоже. Вы не поняли то, что я не понял, а я — то, зачем я не понимаю, причем тут ящерицы. В самом деле. У них тоже есть точно такие же черные очечки, как у других. И они их носят, возможно, даже не снимая. Поэтому мы с ними чем-то похожи.

— При чем тут тогда триады?

— А зачем мне в Китай?.. На худой конец в Таиланд… Татуировщиком.

— Покажите-ка мне ваши пальцы, чтобы я прочитал у вас по глазам.

— Нате вам все, которые я насобирал.

— Абракадабра!

— Чтобы триады не оскорбились и ящерицы случайно не заглянули в Катманду…

— Переглазомыргивание на пальцах!

— Nobodies home!

Marc Caro

— Значит, кого-то все-таки любите?

— А вы угадайте…

— …

— Спросите со скольки раз?

Amanda Peet

— Прикрываетесь женщинами, чтобы не попала бандитская пуля?

— Если вы уже умирали однажды или были по ту сторону этого мира и возвратились обратно — сюда — то должны понимать, что хорошие парни в женщин не стреляют. А от плохих парней никто не застрахован. Если с вами не случалось ни того, ни другого, то вы, к сожалению, не поняли роли мужчин в этой жизни. В такой, какой она есть сейчас…

Carine Sarfati

— Отобрали хорошее настроение.

— Верните обратно мою улыбку.

— Вы кошмар, летящий на крыльях ночи.

— Лучше смеяться, чем плакать. Однако имейте в виду, что если вы много и долго смеетесь… то это истерика…

Jean Rabasse

— Хорошо. Скажите мне тогда вот что. Допустим, книга поможет… кому-то. Но ведь у всех разная степень тех проблем. У кого-то подростковая депрессия, а у кого-то нечто, куда серьезней… К примеру, Таиланд, который есть везде. Да… вы понимаете, о чем я? Мой вопрос в следующем. Как-то холодно вы относитесь к ориентациям. Чем книга конкретно поможет? Если это так.

— Не поможет, если это ориентация.

— Ладно. Тогда ваша позиция относительно сексуальных меньшинств?

— Скорее, что я могу сказать по этому поводу…

— Ну…

— Тем из подростков, кто уже подвергся тому, о чем вы не хотите говорить в Таиланде и кому это понравилось, не взирая на их сексуальную ориентацию, которую они собираются изменить…

— Говорите.

— Сначала ты девочка. Потом мальчик… А потом… — полный псих.

Тьери Хосс

Moussa Maaskri

— По каким воробьям стреляли?

— Совершенно очевидно, что я «стрелял» по тем воробьям, которых обидел своей правдой, а не по людям или конкретным целям… Нам все снятся сны, а не только тем, кто без пап и без мам. Не молится за них, значит проявлять к ним жестокость, а молится — проявлять неуважение. Потому что одна молитва, сама по себе, ничего не значит. Если я кого-то из них обидел, то мне нет прощения. Остальным — я ничего не должен. Всем кажется, что истина — это то, что он уже нашел, и поэтому для него больше нечего искать во всем мире. Другим — что она это что-то, что мы все ищем и не можем найти. То есть — непознаваема… Истина в том, что правда отличается людьми.

— Это требует объяснения.

— Да, специально для воробьев. Истина в том, что все правды отличаются друг от друга людьми…

— Теперь понятно.

— Вы снова меня перебиваете, и не даете закончить. Надеюсь, госпожа Воробьева, которая одержала победу в уходящем 2014 году на теле-проекте «Голос», не примет этих слов на свой счет. Потому что совершенно очевидно, что она к ним не имеет никакого отношения.

Rhiana Griffith

— Скажите что-нибудь умное на прощание?

— Если недостаточно того, что я уже сказал, то не скажу. Я хочу плюшевого медвежонка и сладкую вату… Дайте мне её, иначе я буду биться в истерике головой о вашу коленку.

André Marchandet

— Тогда анекдот. Все телеведущие просят гостей порадовать слушателей анекдотом. А журналисты, чем хуже?

Jean-Cristofphe Grangé

— Я знаю не так много анекдотов, к сожалению… Предпочитаю их придумывать сам.

— Придумывайте.

— Плетет паук паутину… Одну возьмет паутинку одной лапой, тут же одновременно вторую — второй, третью — третьей. «Зачем ты её плетешь? — спрашивает скорпион». «Не отвлекай меня, — бурчит паук, дирижируя паутинками в бешенном танце». «А ты не боишься, что все бабочки, которые тебе попадутся будут ядовитыми?». «Не отвлекай меня». «Тебе ведь нравятся бабочки… Я знаю, ты хотел поймать одну из них…”. «Не отвлекая меня». «А ты не боишься оставлять на виду паутину с твоей бабочкой?» «Да». «А вдруг приползут другие пауки и утащат ее?» «Не отвлекай меня». «А вдруг прилетят осы и съедят тебя?» «Не отвлекай меня». «Зачем тогда ты плетешь паутину?» «Не отвлекай меня». «Ведь приползут наверняка все твои враги и сожрут всех твоих бабочек…”. Паук, наконец, прекращает свою работу, заканчивая последний штрих паутины, и умывается передними лапками. «А зачем ты молишься? — спрашивает скорпион». «Летите бабочки, — говорит паук. — Летите все…»

Julien Mokrani

— Театр невозможно исключить из нашей жизни, это так. Но он отличается от реальной жизни тем, что она намного опасней. Поэтому, когда она становится опасной, кое-кто говорит: «Все с меня хватит. Довольно». Или: «Больше не надо. Спасибо. Я всего лишь актер…”. Или всего лишь ящерица… Или шут, который рассказывает страшно смешные анекдоты. Или смешные и страшные…

— Мои извинения на счет чужих небес, в которых я указал на ваш цинизм. Это действительно невежливо… потому что у нас с вами все-таки диалог, а не монолог. А получается так, что только я заказываю музыку и пою ее… Я уже знаю, что хочу вспомнить, когда буду умирать. Зимнюю ночь без единой снежинки и, казалось бы, почти сухую, но кое-где есть грязь и лужи на асфальте и в замерзшей земле. Когда выходишь на балкон из душной теплой комнаты и открываешь окно, тебе в щеку дует ветер. Но он не холодный и не обмораживающий. Прохладно все же… И конечно это все ночью, где горят зеленые и желтые фонари. И на улицах ни души. Никого нет. Совершенно случайно слышишь песню, которую ты раньше не замечал и не вслушивался в слова, не понимал их суть, поет Скай Эдвардс, и трудится Morcheeba… Догадаетесь, какая это песня? А необязательно. Я сам вам скажу…

Natalie Mendoza

— Вы как-то странно отзываетесь о верующих и вере… Вы верите в Бога?

— Один мой знакомый как-то сказал очень точную фразу. Что такое… «Ты веришь в бога? — спрашиваю у него». «Я не знаю, — говорит он, — верю я в него или нет. Но где-то там наверху… действительно что-то есть».

— Какая песня?

— Crimson…

— Славная вещь. В самом деле. У меня она тоже тут под рукой…

— Надеюсь, вы не будете её ставить прямо сейчас, потому что я забыл дома свой гроб и… перепончатый черный плащ.

— Ну-ка, дайте сюда вашу сигарету.

— Зачем? Что вы делаете?!

— Экономлю ваше здоровье. С вами не только запьешь, но и закуришь… Зажигалку. Вам действительно она нравится?

— Никогда не говори, что… и кто тебе нравится незнакомцам. Но в данном случае — это так.

— Зря не прихватили плащ и всё остальное. Всё должно быть с собой…

— Это вы любите, чтобы у вас всё было под рукой. А я люблю, чтобы у меня все было под ногой. Кто мог это сказать? Не знаю. Думайте сами — я устал…

Tim Pope

— …Наш разговор почти все время принимает форму логических тупиков, а порой превращается в безумный танец Ханты-манси колотящего в барабан кулаком. Вам наверно кажется, что я в нем совершаю бессмысленные действия. Но все они имеют смысл. Скорпионов очень трудно обмануть. Они видят суть вещей.

— Зачем вы обманываете скорпионов?

— Закономерный вопрос. Я обманываю их, потому… что хочу, чтобы они забыли обо всем дурном, скверном и плохом. С тем обманываю, чтобы они вспомнили о том, кто они есть… и кем они были. Затем… чтобы они подумали о хорошем… И наконец, улыбнулись…

Ben Kingsley

Michael Madsen

Marg Helgenberger

Natasha Henstridge

Alfred Molina

Forest Whitaker

Инес Састр

and

Dennis Feldman

— …Причем, неважно, какой вы скорпион по гороскопу…

— Подождите!.. не могу…

— Причем, неважно…

— Хватит… Ой… Не могу… подождите… Ну все! Я не буду за вас молиться… я не имам… я — i-пап…

— Неважно, какой вы скорпион по гороскопу…

— Хватит…

Zita Görög

— …хватит, я уже знаю, что вы сейчас скажите…

— Важна ваша… самоидентификация.

— Ну всё… всё, я за вас молиться не буду… ой, ладно… последний вопрос… из всех последних… Ответите?

— Всё возможно.

— Вы случайно не советник Хаммонд из «Матрицы»?.. Ладно, это я так… ух. Вот. Неужели молитва… на самом деле, ничего не значит?

— Вы элиминируете мои слова из контекста. Сама по себе молитва ничего не значит для тех, кому ничем, кроме нее, не помогают. Но для того, кто молится, она — значит. Этим он очищает свои мысли и освобождается от дурных. В этом тьма… И-дзынь.

— Да скажите же вы наконец, кто вы по гороскопу? Я плохо спать буду!

— Дайте подумать… Что-то ничего в голову не приходит. Может быть… вы честно первым начали вести бесчестную игру, а я честно, между прочим, ответил на ваш вопрос.

— Нет, серьезно. Кроме шуток. Нравится кто-нибудь из звезд? Это вопрос, который наверняка многим интересен. Только честно. Очень-очень.

— Звезды там. А я здесь… с вами. Тут столетия… там года. Вы хотите, чтобы я снял маску? Пожалуйста… я отвечу на ваш вопрос честно… но предвзято. А я не люблю так отвечать. Поэтому оставлю этот вопрос открытым. Ответьте теперь вы на мой. Что изменится, если я назову какую-то… конкретного человека?

— Ну, вы… признаетесь…

— В чем?

— В любви.

— А зачем?

— Ну… для читателей.

— Им это интересно?

— Да.

— А читателям от этого полегчает? Станет в радость мой выбор?

— Ну, может… кому-то и станет.

— А всем тем звездам, которых мы залапали в нашей беседе до неузнаваемости, это чем-то поможет?

— Вряд ли. Но… может кому-то одному.

— А всем остальным?

— Наверно не очень.

— Вот вам моя маска… Станцуйте теперь, как я. Только танцуйте долго, в черном плаще… и пока вам не полегчает… Вот вам моя маска, вот вам мой черный плащ. Да… и не забывайте при этом красиво петь. Все-таки это попурри… по-итальянски. Надеюсь, вы не боитесь темноты?

— Почему одним всё, а другим — ничего?

— Это глубокий вопрос. Но точно так же прост. Мы не говорим сейчас о плохом, чтобы не обижать читателя. По-настоящему плохом. Не о мертвых, которым уже все равно. И если вы хотите то, что у меня — берите. Только берите всё. Вместе с нервными срывами, стрессами, и со всем дерьмом, которое есть в моей жизни. Кто мог так сказать? Мишель Родригес… я думаю. Хотя это могло быть сказано любым.

©2015 К. Баянов, Акимушкин, «Director’s cut»

— (К. Б.) …Знакомо состояние, когда ты работаешь по двое суток без сна, и тебе совсем не хочется спать? Тогда мир не кажется уже таким веселым. А кажется страшным… Очень страшным. Таким, в котором может произойти всё… И это всё прокручивается в твоей голове сразу по три варианта в секунду. Если — да, то вам скоро выпишут направление к психиатру… Не отчаивайтесь. Там вас ждут свежие простыни и полнейшая безопасность… потому что психи не нужны никому. А вот жить с такой справкой — искусство.

— (А.) Нет, вы — ужас, ползущий в недрах моего подсознания.

— Читайте текст наоборот — это существенно облегчает жизнь санитарам.

— Мама, смотри. Я лечу без рук…

— Смешно?

— До чертиков.

— А ей — нет.

— Кому?

— Многим…

— Нет, вы — аплазия, скребущаяся в дверь женского отделения.

— Как вы мне льстите… Но нет, я воздержусь открывать «этим» дверь женского отделения. И не хочу там задерживаться даже, если у санитарки на этой недели контракт с Wicked Pictures и Брэйхерс-Brazzers. А между тем, мы забыли о самом главном, ударившись в звездную тему и выживание в мире животных. Какой страшный мир. Как в нем воспитать детей. Первое что следует сделать, возможно, это понять какой у ребенка характер, и только потом, сообразуясь с его ментальной составляющей и темпераментом, воспитывать, применяя ту или иную модель воспитания. Иначе — шансы на то, что оно пойдет впрок, равны одной пятой деленной на вероятность случайной ошибки. А это как мне кажется почти — сведено к нулю. И все же исключения случаются… Хорошо, что они случаются. Ибо не мят, не жат — не выйдет калач. А самое главное, чему стоило бы научиться ребенку, как, впрочем, и взрослым — уметь вовремя останавливаться, не переходить ту грань, за которой нас встречает в чужом пространстве личный враг — неспособность видеть в своих отражениях симпатии собеседника. Ибо он в чистоте своих побуждений — наше зеркало.

— Ох, ну вас, к черту. И так уже растрогали старика, до неприличия. Кто тот, кому не смешны ваши смешные шутки, скажете наконец?

— Я оставлю этот вопрос без ответа тоже, чтобы вы догадывались.

— Замалчиваете, значит?

— Не Акеми… И не Мии… И не Рику, потому что он — он, а не она. И не мне. И не моим родителям… И не моим друзьям…

— Загадочный вы мой.

— Вовсе нет. Я — всего лишь прячусь за спинами женщин. Помните?

— Если это то, за чем вы прячетесь, то не самое худшее из возможных недостатков.

— …

— Безобразие ли в своем денотате?

— Один момент, о котором я тоже позабыл. Первое впечатление чутких и ранимых мам, которое произведут на них «Призраки» — это horror terribele. Не волнуйтесь, уважаемые чуткие, заботливые и чересчур внимательные мамы, всё, что вас повергает в истерику и заставляет мучиться в сомнениях — терапия. И если вы чего-то не понимаете или не принимаете, то это не значит вовсе, что это плохо. Такой к нашему общему ужасу сеанс. Он лечебный. Идеи и тезисы в отрыве от контекста в нем играют малую роль, не все из них просты и безотносительны. Они балансируют на грани пропасти… Но эта грань есть. Есть черта, за которой нам акробатировать — нихт альц капут. Я не буду сейчас уточнять, что конкретно и по какой причине освещено именно так, специально потому, что вы должны сами понимать зачем. Положитесь на мнение ваших «пап». Оно будет другим, нежели ваш ужас и возмущенный материнский инстинкт. А если рядом с вами «пап» нет… то положитесь на мое. Такая терапия… обязательна к просмотру пара фильмов, один из которых второй из цикла «Ворон: Город Ангелов». Можно ради интереса посмотреть и первый. Третий — настоятельно не рекомендуется. Этого достаточно. Хотя для понимания некоторых вещей и, собственно, юмора пародии можно ознакомиться с довольно старым и, тем не менее, заслужившим по праву место в классике аниме мультиком «Д — охотник на вампиров. Жажда крови». Впрочем, Акеми считает это так же обязательной программой, которая дополнит смысл завуалированных от читателя нюансов и некоторую смысловую авантажность реминисценций в пародии для «Кареты». Что ж, я не могу с этим не согласиться, но и я, и Мия, и Рик, и даже Акеми полагаем, что для совсем маленьких детей смысловая нагрузка не принесет какой-либо видимой пользы, как и вреда. Однако есть основание в том, чтобы просто развлечь их и дать отвлечься, когда мамы заняты, а папы завтра — Терминатор… К слову терминаторы подобные господину Сапковскому среди пап встречаются крайне редко. Поэтому не всем папам по силам убивать время, которого критически не хватает на, пусть и важные, но чересчур житейские дела.

— Serenity, ей богу.

— Мы не упомянули Godsmack только по той причине, что у нас память короткая. Но теперь она стала чуточку длиннее… Надеюсь, что не все еще устали от нашего трепа, чтобы включить «Summer moved on» и послюнить палец.

— «Summer time sadness» скорее.

— Неудивительно, что эта композиция пользуется огромным успехом, если мы говорим о ней, потому что знать и помнить это разные вещи. И в ней подобраны они очень качественно. Знать о 90х — не значит их помнить. А помнить, прожив — не значит иметь представление о том, где, что и как было.

— Я помню. Эта вещь из Призраков с домиком осы меня тоже сильно дала по башке, как вы выразились. Но возможно в переводе, де такое случится, она потеряет всю свою уникальность. Потому что эпизод очень сложен, не говоря о том уже, что, очень красив. Кто это сделал?

— Никто. Оно пришло к нам само.

— Опять реминисценция Гибсона.

— Вряд ли это можно назвать реминисценцией в своей основе, потому как это все же не работа над пародией или синтезом, а работа над выразительностью. Своеобразием и лицом рассказа.

— У вас всюду Beauty Queen style?

— Если это касается наших девушек, то — да. У них тот самый queen style. Что же до нас с Риком, то мы явно не дотягиваем до Кинга. И довольствуемся нечто средним между Асприном и Куком-Хейдоком.

— Кто из вас, кто?

— Хейдок несомненно оказал на меня очень большое влияние. Я не могу называть его своим учителем, потому что он меня ничему не учил, но мне бы очень хотелось им его называть, потому что я кое-что понял из того, что у него прочел. Как и… пана Анджея. Это два для меня, несомненно, очень важных… человека. С другой стороны, очень сложно все переплелось и перепуталось в той же Карете, и с точностью определить кто за кого и где чьё Альтер-эго, более чем, невыполнимая задача. И там, мы были все в своих образах, как актеры, нежели как Альтер-эго. Ко всему прочему, самого его там очень мало. И очень много… в то же время. Рассказ центральный и кульминационный, во всяком случае, для нас он таким стал. А общее Альтер-эго — помимо шуток — это скорей всего как раз эпизодическая роль пастора в ничем непримечательном, кроме шутки, эпизоде с дампиром по шею зарытым в песок, где спрашивает пастор: «Хо-хо, парень! Чего это ты тут делаешь?..». Объяснять его… наверно не стоит. Хотя для нас самих — большая неожиданность отыскать этот образ в множестве других. Но он был найден. Позже.

— Да… не в похвалу будет сказано, но меня дало по башке так, что аж покидало из стороны в сторону от того, как мне объяснили, что такое генетическая память в «Аллее…».

— Главное не это, главное — обмен эмоциями. И если вы их получили, то для нас это самая лучшая похвала.

— Получил. Доставило. Мне так еще никто не объяснял, что такое генетическая память.

— Все остальное намного проще, несмотря на трудности, которые мы испытывали в ходе работы. И намного понятней. Freedom is your energize. Свобода — это ваша батарейка, которая заставляет открываться для новых идей, мыслить иначе и шире смотреть на мир. Но всегда есть «но», которое заставляет нас помнить об опасностях этих крайностей. Это — та грань, о которой говорил Гибсон в своем «отеле», и я уже говорил. Специально для мам.

— Видимо не только для них. Из всех мам и пап, детям будет интересней всего.

— Видимо это добрая улыбка у вас на лице. Потому что если она недобрая, то я — Ева Браун.

— Кто за Осу?

— Зачем вам это?

— В самом деле, не все ли равно…

— Акеми.

— Так я и знал!

— И я… если вы так и знали, но недослушали до конца. И Мия, и Рик… Персонажи у нас не делятся по половому признаку. По нему делятся только авторы.

— Я чувствую, что должен сказать что-то хорошее, но в моем бедном словаре таких слов нет…

— Это хорошо потому, что воодушевляет содержание.

— Можно дочка домой вернется? Ей завтра вставать рано.

— Тогда, судя по всему, наше общение подходит к концу.

— Да, страшно рассказывать детям такие вещи. Мир животных не для подростков. Там слишком светло и становятся очевидными все жуткие мелочи.

— Звоните…

— Почему… жутких мелочей так мало? Из-за того, что недотягиваете до Кинга?

— Потому что адаптировано для подростков, которым мелочи эти не нужны, а необходимы только там, где от них отказаться невозможно.

— И потому, что получается весьма странная картина с подсознательно, инстинктивно постигаемыми загадками? У меня вот лично сложилось такое впечатление. А некоторые для меня до сих пор остаются тайной.

— Мы обещали мистику? Зачем жалуетесь?

— Но ведь всё это не очень гармонирует с реалистичным изложением, которого придерживаетесь и вы, и наверняка все остальные, кто это… соорудил. Такое у меня впечатление.

— Гармонирует… в силу художественной целостности.

— Зачем?

— У Акеми выпытаете.

— Так и знал, что эта умница постаралась. Да, вот не могу связаться, чтобы выпытать…

— Вы меня утомили. Не можете связаться потому, что она не может с вами общаться или потому, что не хочет. Хотите я дам вам логин…

— Да, нет! Что вы…

— Нет, в самом деле…

— Раз не может — не надо… Я — не медведь. Меня зовут так просто… Медведев.

— Сам не знаю почему…

— Наверно завидуют.

— Ну вот, оказывается, и вы их умеете сочинять. А то, расскажи анекдот, расскажи анекдот. Лив Тайлер. Красота… Аплазия.

— Не задумывался на этот счет, пока не рассмешили. Имеется симпатия к этой актрисе? Как относитесь?

— Так же, как и ко всем женщинам, которые мне нравятся. С уважением. Всем известно, что у нее ничего не отсутствует и все, что надо присутствует. «Властелин колец» — не мое любимое зрелище. И даже не мое любимое произведение. Помимо обид. Второй том господин Толкиен написал между первым и третьим, видимо, для количества. Или чтобы порадовать христиан священным числом. Впрочем, я уже говорил об этом.

— Погодите. Я подавился такой точкой зрения о «Властелине колец». Сейчас я откашляюсь и поинтересуюсь… наплевать ли вам на фанатов фэнтези? Потому как жанр, в котором работаете вы, смежный. А народ не прощает предателей. Вам действительно хватает смелости, это утверждать?

— Если бы на самом деле, было что утверждать, я бы утвердил. Только вот утверждать в том, ради чего был написан второй том нечего. И если я чего-то не понял, то видимо, в этом вина господ переводчиков. Но писать ради того, чтобы просто написать, а не порадовать читателя эмоциями или совершить какую-то духовную задачу, мне кажется — звоном без колоколен. Вы уж меня простите, если я не беру в расчет время и место. Но согласитесь, эпоха мало что значит для шедевров… если они шедевры.

— Ладно. Пусть это ваше мнение. Я под этим не подписываюсь.

— Всего лишь мнение, как у всех, кому не нравится Достоевский. Или Островский с «не доставайся же ты никому». Или кто, уверен, что написать «Крупицу истины» с «Люблю. Мой. Мой или ничей…» это как два пальца. Скорее об забор легче голову разбить. Спросите у Сапковского. Он должен знать. Только забор должен быть деревянным. И шататься, при усилии разбить об него голову как Панас Ивана Васильевича в новогоднюю ночь. А что спасает господина Анджея или не спасает, это решать не дилетантам, у которых «Ведьмак» — это лишь отзвук его ущемленной гордости, которая нервничает, что его Ака не стоит в Зале Славы рядом. Так хотя бы в комментариях, которые никто не читает, его надо оставить. Уверен, что ни к чему.

— Напугал вас сером Джоном Рональдом?

— Нет. Просто это мнение. Оно у каждого свое.

— Совсем ничуточки? Ни вот столечко?

— А зачем мне бояться, когда я знаю, что вы метите так, чтобы промазать? Мы не работаем в этом жанре. И по сути он даже несмежный в «Призраках».

— Заявлено в аннотации, что смежный.

— Кто читает эти аннотации? Все на картинку смотрят и принимают решение. Но это опять же мое мнение. Относительно и того и другого. Может быть он и смежный по форме, но содержание непривычное фэнтези. Так что в жанровом смысле и по стилю даже — это не фэнтези. Может, где-нибудь я в своих суждениях зашел далеко. Но вы спрашиваете меня. Не Лизу. Не Истину… И не святую Марию.

— Подпишусь.

— Что вы, в самом деле. Это ведь болтовня.

— Точно подпишусь.

— Пейте лучше.

— Ну тогда запою.

— Только как HIM. Иначе не пройдете контроль художественной целостности.

— Ладно, мистер Харкер…

— Не останусь у вас на один месяц. И ночевать не останусь.

— А помните, как я вас приглашал?

— Нет. А что?

— Курицы у меня нет. Индейку не подают… И вилками в глаза не тыкать.

— Да… не повезло индейке.

— Но вы реабилитировались. Реабилитировались, хоть она и пуэрториканка наполовину. Ох уж, мистер Харкер, нельзя быть таким прямолинейным. Что-то я хотел у вас еще спросить…

— Wo-oh-oh, ow-oh, my baby, how beautiful you are. And wo-o-o, ow-o, my darling, completely turn apart… Это я отрабатываю индульгенции. Специально для пуэрториканок…

— Подождите, сейчас слезы вытру… Не боитесь, что вам после этого будет звонить по телефону какой-нибудь Вован или как там его, сообщая в трубку, что вам звонит какой-то вонючий пуэрториканец?

— Не все поймут эту шутку. Вашу шутку. Прежде всего, потому, что не все знакомы с коммунистическим переводом фильмов 90х. И не все знают о том человеке, о котором вы говорите. Нет… я не боюсь, но слышать его мне бы доставило мало приятных моментов. Прежде всего потому, что Ака, вписанное в Зал Славы таким способом, мало отличается от того, которое нервничает потому, что оно не пан Анджей Сапковский. Надеюсь, я излагаю свои мысли доступно.

— А для Вованов?

— Вы меня извести решили? Хорошо. Повторяю повторенное, чтобы дошло до дошедших во второй раз. Мое нежелание встречаться с кем-то из упомянутых нами людей или встретиться с ними только как с Бай Линь — вовсе не значит, что кто-то из них обязательно должен со мною встречаться. И вовсе не означает, что кто-то из них обязательно обязан встречаться со мною так, как она. А если вы спросите меня, зачем она со мной должна встречаться, то я — Вован и… террорист. Читать между строк… второе дно, третье, четвертое — это конечно здорово. Однозначно. Но есть такие вещи, в которых всего этого нет… Поэтому я люблю молчать.

— Вы намекнули, что сомневаетесь, стоит ли продолжать работу над книгой. Мой вам совет: зачем говорить, что труд, который не оплачивается, опасен для общества? Задумайтесь над этим, на минутку забыв об экономике.

— Не могу над этим задуматься. Потому как не всякий человек, труд которого не оплачивается, опасен для общества. А всякий человек, труд которого оплачивается — неопасен.

— А… стоп! К чему вы клоните?

— Простая ситуация. Некто нанимает кого-то, чтобы совершить подлог или дискредитацию третьей персоны, оплачивая ему — кому-то — работу немалыми деньгами. Труд этого кого-то, кто выполнил заказ некого, совершая противоправные действия, оплачивается? Да. И заметьте — оплачивается очень хорошо… А где вы видели, чтобы в Украине платили налоги с заработной платы хозяева и устраивали на соцпакет молодежь? Я лично таких примеров видел мало — это обратная ситуация. Поэтому Устинова — это Устинова, а я — это я. И я не вижу в этом… ничего обидного.

— Думаете, что в России ситуация чем-то лучше?

— А я не буду отвечать на этот вопрос. Я — камень… Стена, кремень. Монолит.

— Теперь цитируете Йовович?

— Простите за вопрос. Вы литературный критик? Или критик кинематографа?

— Немного того, немного другого.

— Summertime sadness…

— В каком смысле?

— Пауза, в которой остается только молчать.

— Ничего… Я уже привык к тому, что вы молчите подолгу, отвечая на кое-какие из моих вопросов.

— К сожалению, я не робот… А может быть, к счастью. Но от полторы до полминуты — согласитесь неплохой результат. Что касается примера с Устиновой, то я привел его специально… для госпожи Насти.

— По какому поводу?

— А потому, чтобы она поняла, что мы знаем, что для того, чтобы перевернуть чужие слова любого чужого человека, достаточно немного ДНК и мозгов.

— А Риддик как же?

— Риддик во мне никогда не умрет. Но это лишь часть меня… Однако если это метафора, то — и весь я.

— Почему для госпожи Волочковой — конкретно?

— Потому, чтобы те, кто активно обсуждал ее случай с интервью, прониклись пониманием ситуации, в которой я перевернул слова госпожи Казаковой против нее самой же, и всех тех, кто активно грозил пальцем и говорил Насте: «Ай-яй-яй! Нельзя так относится к словам… Ай-яй-яй, нельзя быть такой дурой! Это плохо». Да, это плохо. А кому-то в это время хорошо…

— Правильно я понимаю, что вы сейчас взываете к совести тех, кто им грозил?

— Правильно. Кому-то плохо, а кому-то хорошо. Кому-то хорошо, а кому-то плохо… А кому хорошо, когда другому плохо? Садистам. Как вам кажется, это верная логика? Но можно взять и перевернуть мои слова.

— К примеру?

— Она такая дура… И ей от этого — хорошо… А вы такие умные. И вам от этого так… плохо.

— У вас особое мнение по любому вопросу?

— Нет. Что вы? Только по некоторым. Очень плохо иметь особое мнение по каждому пункту. Это очень затрудняет беседу…

— Продолжайте мысль.

— Если хотите.

— Хочу.

— Когда нет общих тем или взглядов на некоторые вопросы — это не так плохо, как если бы у вас не было с вашим собеседником взаимопонимания и уважения друг к другу. А это, — вернее отсутствие этого, — и есть нелепое желание кого-то из вас казаться особым, непохожим ни на кого, уникальным и сто процентов особо… двинутым по фазе.

— В каком переводе смотрели Риддика?

— А вы?

— Только в переводе Гоблина!

— Не будет особого мнения. Потому что именно в таком переводе его и нужно смотреть.

— Ничего личного, но вы — точно какое-то чудовище. Правда, я не разобрался пока… какое.

— Глядите, вон-вон, шива ползет! А… Просмотрели. Не повезло… Мерседес у нее — Бэмс. И сел на пол. Вон, мурлычет… Бам! Нет, пух! Нет, бам! Нет, пух! Ба-бах! Индейку заказывали? Нет, я за пуэрториканцев! Ну тогда, я — Стинг… Нет, Бах! Нет, пух! Нет, бах! Ба-бах! Родригес заказывали? Нет! Вы что! Ополоумели?! Ну, тогда я не Бах… и не Копперфильд. Всё приходится договаривать до конца, потому что логика — страшная вещь. Она не прощает мудрости, на которой можно было бы остановиться ради любви… И раз уж такое дело, давайте я сниму последнюю маску. Потому что, в самом деле, не знаю, зачем она мне. Сниму, потому что госпожи Вележева и Бай Линь могут меня понять неправильно или не понять совсем. Я не говорю, что это может произойти, но может случиться. Мне всегда хотелось, чтобы у меня была сестра — младшенькая и глупенькая. Чтобы она увлекалась готикой. И чтобы ее братик подарил ей такой подарок… Но, к сожалению, наши мечты — это всего лишь наши мечты. А наши желания — всего лишь наши желания. Я хотел надеть свои викканские штаны и вернуться в прошлое. А мы нечаянно их постирали. Ничего… этот паштет из печенки тоже был очень неплох. Даром, что вы держали его открытым в холодильнике девять лет. Может быть, так. А может быть, не стоит делать подарков никому, кроме своих родных. Оно того… не стоит. И паштет этот — всего лишь временная анестезия против ускользнувших надежд. Они такие же смешные в прошествии времени, как и желания, которые творят наивные люди. Может быть. А может быть, нет. Мне хотелось об этом рассказать своей младшей сестренке, успевшей все же уже повзрослеть. Но предположим, что она у меня есть… Дайте мне о ней помечтать…

— Правильно все-таки… не зря вам Мадонна грозила пальцем.

— А Вилли Вало во мне вовсе и не собирается с нею спорить. Nothing really matters…

— У меня такое впечатление… Такое впечатление, что вы разговариваете напрямую с теми людьми, с которыми хотели бы поговорить.

— Так и есть. Ведь вы всего лишь проводник…

— Но я неплохо справляюсь со своей ролью?

— Более чем… Более.

— Хорошо. Тогда неприятный вопрос. Журналист я, в конце концов, или балалайка? Вот… русские добровольцы, в том числе женщины, помогают вывозить украинских детей в автобусах под пулями из зоны боевых действий, а госпожа Йовович, у которой украинские корни, ничего не делает и никак не помогает им. Как прокомментируете?

— Ну, как я прокомментирую. Вот, передает мне мой коллега на работе детальку от тойоты. Говорит, девушку зовут Илона. Она за ней приедет, потому как я не могу ее ждать и передать не могу, по той причине, что она уехала. Приедет, отдашь. Хорошо. Сижу и думаю о немыслимых и невероятных совпадениях. Пачка у меня Бонд. На краешке бумаги пакета с деталькой написано «Би»… Зовут Илона. Ноли — это А. Читаем теперь номер 8434А-69А25. Деталь одна, стоит четко черными чернилами большая цифра 1. Все остальное красными. Значит нули — это единицы. Ну, думаю, ладно… А может это предложение? Нет, не хочу быть БиБондом… Но предложение заманчивое. А сколько я получу со сборов книги — 200, в лучшем случае 900’000 рублей. Неплохо вроде бы. Как вам кажется, госпожа Илона? А-а, я забыл… вы же ездите на тойоте за 35’000 долларов. Вам должно быть это всё… как-то… фиолетово. А госпожа Йовович… Она никак не реагирует на то, что происходит в Украине, потому что занята кучей дел, которых невпроворот. И я ее поддерживаю в ее немом решении, потому что сама Украина ей, как и мне, ничего, абсолютно ничего не дала. Не помогла. И всё, что делала до этого — плевала в душу. А какие теперь претензии к ней у украинского народа, которому хочется, чтобы теперь она заплатила ему за воспитание и любовь? Фиолетовые… Да. Ну ладно. Смешно. Хотя непонятно, что тут смешно, а что тут — серьезно. Хотели бы — сделали бы прямое предложение… Я ведь слепой…

— Чьих рук предложение?

— Ну, разговаривают, по крайней мере, по-русски.

— А от других?

— А от других — я Рутгер Хауэр… На счет Милы. Я закончу свою мысль. …Фиолетовые. И поэтому все религии — правильные религии — говорят не бросать своих близких в беде. Потому что, если бросишь… Понятно почему, да?

— За чашечкой кофе тыкаете нежно ее плечом в плечо и улыбаетесь: «Ну, ты в курсе какое воспитание? В курсе какая любовь?».

— Да. Но форма моего сердца, по-прежнему, не меняется для чутких и завербованных Ос, в этих интервью, для которых я — Вилли-Пух. А для всех… сестренок-скорпионок я — добрый и слабый Вилли Вало, который готовит паштет для них из печенок их врагов…

— Я от вас ползу, господин БиБонд, как Шерлок Холмс от килограмма морфия. Повторите еще раз всё, что вы сказали на диктофон. Я забыл в нем зарядить пленку.

— А у меня с собой.

— Благодарю… Даром вы держали его в холодильнике… этот паштет девять лет… Мог пропасть.

— Возможно. Печально… Но вы же в курсе…

— Кто?

— Какой в этом холодильнике… морозильник. И чтобы не заканчивать на такой скверной ноте… Знаете, как отдыхают Осы? Греют чашкой с чаем себе грудную клетку. Спросите почему?.. А я не знаю… Может быть, потому что в песнях госпожи О’Риордан много прекрасных вещей, где находится ее сердце… от которых не по себе в голове. И ее… они тоже ею греют. Такой сеанс.

— Для всех Ос?

— …

— Зал Славы?

— …

— Для всех учителей?

— А разве стоит что-либо еще того, чтобы ради всего этого, сделать это всё? Неплохие слова. Но они не для сюда… Здесь не все учителя… И учителя… не все.

— Кто еще?

— Я вам так скажу… There are too many questions. There is not one solution… А-а-а… Так вы ледокол? Да, Ленин. Тогда Аладдин! И лампа у меня такая… Ну тогда король скорпионов! Пианино… Не верю тебе, человек-паук! Готовься к смерти… Замрите! Так. Сейчас я вас сфотографирую… на память. Дочка… Алло, дочка… спаси меня… от этого чудовища… От какого, папа? От мистера… Харкера… Истинно, есть ваше лицо! Вот вы кто! И мина у меня с собой такая… противотанковая. Все поле… в них. И табличка стоит… Нет. Не такая… «Добро пожаловать». Шурик, по-моему, ты сильно ударился головой. Нет. Просто Ос — это такой полосатый мух. Неправильно, Гоги. Полосатый мух — это шмел. А Ос — это то, на чем вращается Земля — планета круглая. Летит планета вдаль… сквозь суматоху дней… Нелегко… Нелегко… полюбить на ней… Тогда ваше отношение к моногамии! Знаете… мудрый и любящий Вилли Вало во мне хотел сказать «Circle in the sand»… но мой антагонист с картины Геральда Брома, который ждет свою нарисованную курицу… твердит: «Яйца быстро варятся».

— Никого, стало быть, не ждете?

— Никого. А если кто-нибудь будет стучаться в дверь… буду в неё стрелять из пистолета. Предупреждаю заранее…

— Зачем?

— Из вредности!

— Теперь я, кажется, вас обидел…

— Ну, судя по всему, вы этого и добивались…

— Хотел посмотреть на вас обиженного.

— Что-нибудь изменилось?

— В каком смысле?

— Во мне.

— Нет. Вроде бы… Даже улыбаетесь.

— Должен предупредить, что следующая шутка никому из верующих людей не понравится, а господина Путина — что она не моя. Она от Акеми. Хотя наверно, лучше бы не следовало…

— Мужик сказал — мужик сделал.

— Мужик сказал — мужик взял. Но это не ее шутка…

— Я жду.

— Кавычки открываются… Не ищи меня больше. Точка. Я ушла от тебя. Кавычки закрываются. Дизерат под текстом записки: Вчера…

— И в чём шутка?

— В букве. В английском варианте — в фонетике… Нравится конфетка? Да, папа. Дай. Дай мне её! Дай! Я хочу её! Она такая красивая, шелестящая и голубоглазая! Дай мне её! Дай! Или я буду биться в истерике о твою коленку! Ну, на… Бери. А-а-а, какая… Фу! Гадость какая… Не понравилась? Нет. В этом — мудрость опыта. На коровку российскую. Ну, как?.. Коровка как коровка… Обыкновенная. В этом — мудрость непосредственности. Circle in the sand… Round and round… Вы отчаянно пытаетесь найти мою причину. Я вам ее найду! Cold wind, тайд муз ин… Поэтому никакой из причин — нет… Вам, наверно кажется, что я недолюбливаю украинский народ. Да мне и самому, иногда так кажется. Но в этом нет надобности. И сейчас я снова скажу наверно какую-то глупость. Но она не оставляет меня, чтобы заставить принять в себя всё мое прошлое… Иду по-улице… давни воспоминаня… заговорены-ы-ы в прошло-о-ом… Помните? Была такая песня. Я включаю её время от времени, забывая об Осах, пчелах, моногамии и головоломках в недрах нашего подсознания и вспоминаю упреки родных и близких многих известных людей, которые не уделяют им… никакого внимания, уделяя в то же время его совершенно незнакомым людям — не родным. Почему?.. В самом деле, почему?.. Ответ очевиден. На мой взгляд… А для многих… он так и останется… тайной. Это самая большая моя тайна, несомненно, как и любого из нас, — Мии, Рика… Акеми, — которую мы не расскажем никому… потому что все, кто чувствует то же самое… о ней уже знают.

— …

— И никакие моногамии, многоножки и в том числе многочлены Ньютона, тут ни при чем. Об этом сейчас читают дети. Как вам не стыдно при них задавать такие вопросы, бином?.. Такая вот эта формула. Однако она не без дельта, альфа… лямбда… и валокордин.

— Вы отдаёте себе отчет, что ваше отношение не понравится, по крайней мере, Аманде Пит? Не говоря уже о Тимошенко?

— Да… Потому что очень хорошо — это тоже валокордин. Рифму подберете сами?

— Подберу.

— Вот такой вот у ос красивый и яркий мир. Однако «I will always» — это не песня уважаемой и любимой мной госпожи Хьюстон. Это песня другая. Тех же умов впечатление, что и, на минутку, без ориентаций и, не задумываясь о прогибании альтернативы под поп-рок, «Fee Fi Fo». Как и «Electric Blue». А если вам хочется знать в какой последовательности, то первое — это первое, второе — третье. А третье — второе. Само собой, что для полноты композиции необходимо hold on… to the… «Concept».

— Не совсем понимаю, о чем вы?

— О песнях.

— И при чем тут они?

— Для разнообразия эмоций, само собой. И для лучшего усвоения материала. Их будет не лишним послушать, чтобы понять не мысли и идеи книги, а саму атмосферу, где главные роли играют музыка и её восприятие, а мысли и реминисценции — скорее всего, подчиненную. Но это мое мнение. Конечно, у моих коллег оно может разниться. Слушайте другую музыку, если вам нравится, читайте другие книги — это всегда полезно.

— Вам не кажется, что вы непоследовательны в своих суждениях? Сначала вы говорите о любви, а потом оказывается, что вы, может быть, кого-то и ненавидите?

— Это вы о моих словах в адрес украинского народа? Нет… Мне так не кажется. Во-первых, потому что каждый помнит о хорошем. И даже тогда, когда он говорит, что всё забыл и простил, о плохом он помнит тоже. Память нельзя стереть без непосредственного участия в этом чего-нибудь очень тяжелого. К примеру, столярного молотка. Но даже тогда… она может вернуться. Поэтому в дочки-матери детям играть, гораздо безопасней, чем в доктора. Это первое. Второе. Если вы сейчас взяли чашку чая, как я, и пьете из нее, то помните: если вы истинный христианин или исповедуете иную веру, то стирать свою память наркотиками, алкоголем и прочей гадостью, вам сам Бог не велел. Это два. И три. Когда я говорю, что люблю… — так это и есть. Да, я люблю украинцев. Но помогать им не буду. Потому что любовь, это не только ласка и помощь, это еще и даяние, которое заключается в том… чтобы не мешать. А потому, на мой взгляд, все довольно логично и вполне вписывается в мою альтернативную модель видения этого мира. Называйте её… альтернативной. Пусть так.

— Но тогда и любовь ваша… альтернативна?

— Любовь к альтернативе, я бы сказал. Но никак не альтернативная. Потому что если она альтернативная, то не вписывается в моральные ценности той, которая принята в обществе. А я пока что не Элтон Джон, чтобы её проявлять. Хотя музыка бесспорно красивая. И четыре…

— О, Бох мой! Еще и четыре? Ну как всегда… Оно всегда у вас есть, это четыре… Давайте.

— Как сказала бы Акеми… вы считаете, что вывозить детей, — конкретных детей… единицы детей, — из горячих точек на автобусах менее героично, чем лежать на диване, пить пиво и смотреть телевизор?

— Нет.

— А работать с детьми в реабилитационных центрах, помогая не только тем, кого вывезли на автобусах, но и тем, кто нуждается в этом больше других, это менее героично, чем лежать на диване, пить пиво и смотреть телевизор?

— Нет.

— Тогда, надо понимать, что нелогично как раз то, как вы рассуждаете о последовательности в любви, забывая при этом, что дело каждого из нас не менее и не более полезней прочих, за исключением, безусловно, дела отдыха, распития у телевизора пива и выражения своей любви исключительно в размазывании зеленки по лицам членов Центральной Рады. Кстати, знаете, что означает на воровском жаргоне выражение «помазать чей-либо лоб зеленкой»? Оно означает приговорить к смерти. Это так… К слову, чтобы вы не сомневались в моей компетентности. А между прочим, Йовович, как и кто-либо из нас, возможно, что-то делает для этих детей, но ни вы, ни я об этом не знаем… по той причине, что зеленкой могут вымазать лоб ей. Вам принесет радость узнать об этом из статьи «Curve» или «Космополитен»? Уверен, что некоторым — обязательно. Но не всем.

— Вам даже незачем с ней разговаривать… Она вас понимает без слов.

— Да, возможно… если читает это… то понимает меня, даже когда я молчу.

— Ох, снимаю очки, откладываю их подальше, язвительный вы мой голубоглазый мистер Харкер… с противотанковой миной… Хотя с другой стороны вовсе несмешно. Но жить-то… как-то надо…

— Уверен, что так же говорила Шерон Стоун в том обществе, где без всего этого не обойтись.

— Ай, ца-ца, дри-ца-ца… Как я сам не догадался. Нет! Это подкуп! Подкуп должностных лиц при исполнении карается статьей УК Российской федерации №…

— Караюсь вашей статьей. Вы меня уже всего наизнанку вывернули. Давайте, задавайте свой последний сто-китайский вопрос.

— Так сказала бы Акеми?

— Нет. Так сказала бы Мия: «Ну ни фига себе я яйцо снесла! Сама удивляюсь».

— Не всем бросилось в глаза из-за малоизвестности и давности, но мир-то, описанный в книге, это мир «Dark Sun». Или я неправ? Фанаты об этом помнят, и более чем уверены, что ни много ни мало так и есть.

— Мир «Dark Sun» перестал быть собственностью TSR уже очень давно, с тех пор, как он принадлежит господину Брому. Но его «Dark Sun» — «Dark Sun» Брома. Он не похож на мир Тима Брауна и Троя Деннинга. Ему посчастливилось стать многим больше чем просто раскладом настольной игры. Он впитал в себя все ароматы, настроения, плоть реальности иных культур и мысли: его, его отца. Его прошлого. Его настоящего, где мысли и формы, чувства и образы воплощались в картинах; его будущего, где их встретили когда-то мы; его настоящем, где случайные символы встречаются с нашей интерпретацией, рисуя совсем иной мир Темного солнца, но всё же… лояльный к ассоциациям, найденным в нем — странных самих по себе, но теперь понятным, как нам хочется верить. Найденных нами настолько же в случайных обстоятельствах, где будущее… прошлое и настоящее… кажется единым целым. Не мы нашли этот мир. Он сам нашел нас. Однако не всё, что есть в мире Брома, есть у нас. Равно как и не всё то, что есть в мире Темного солнца, есть в мире Брома. Мифология развивается, она обогащается и претерпевает неизбежные изменения, но кое-что остается неизменным. И мы с этим обращаемся… бережно.

— Это должно быть сказано всеми, кто работал над книгой?

— Нет.

— У кого-то из вас иное мнение?

— У всех.

— Не понимаю. Опять.

— В этом нет ничего сложного. Я объясню ситуацию. Нами была поставлена задача, прежде всего, помочь детям, и только потом изыскать средства, чтобы совместить с художественной идеей, нечто более сложного чем «ежик в тумане». К счастью или к нашему огорчению, полностью этого сделать не удалось…

— Чему уж тут радоваться?

— Ну хотя бы тому, что «ежик» Козлова это не колобок. С другой стороны, получалось у нас или нет, судить, само собой, не нам. Мы это увидим. Или не увидим. Одно из двух: поможет или развеселит. С другой стороны, смех — тоже есть инструмент. И наш сеанс не без него. Меня смущает одно. Поначалу вы даете мне понять, что «Призраки» — это вовсе не сказка, а потом вдруг вспоминаете мир Деннинга и Брауна. Он сам по себе. Вне нашего мира. И сам по себе — сказка.

— Позвольте, позвольте… Вы сами использовали такое определение. Сами назвали «Призраков» сказкой.

— А я не знаю… может, и не сказка вовсе. А может, мы и не люди тоже…

— А кто?

— Призраки, оболочки… чужие фантазии…

— А что по этому поводу сказала бы Акеми?

— Она? Она сказала…

— Давайте уже. Не томите.

— Книга есть книга. А картины — картины… «Вы читаете её как сказку, — добила она меня. — А вы все-таки… взрослые люди. И вам… должно быть стыдно за то, что вы её… так читаете». По-вашему, это что-то значит? Я думал сначала, что это диктат. А потом понял… что она просто обиделась.

***

— …Звезды Маньчжурии? Вовсе нет. «Stars». Просто «Stars» от Долорес О’Риордан. Единственное, что меня сейчас беспокоит, это Василиса…

— Какая?

— Та, которая брала у пана Анджея интервью.

— Чем же она вас так беспокоит?

— Ее безпека… беспекой… Как это будет по-русски, черт возьми! Воспитание украинское пополам с английским, а менталитет и душа русская, знаете ли. Ее… защищенностью. Она очень ранима, несмотря на свое внешнее поверхностное отношение к жизни и бойкий характер. Мне… не хочется, чтобы ее кто-нибудь обижал…

— А-а-а, так это та-а… Василиса?

— Та, та…

— Тогда щас… погодите минутку, найду эту статью. Ага, вот! На вопрос Васе о том, какое путешествие ей понравилось больше всего, она вспоминает, как попала в автокатастрофу по дороге в Литву 31 декабря. Сама она родом оттуда. А вскользь критикует Финляндию за чрезмерно высокие цены в отелях под Новый год. Все это быстро, легко и беззлобно как она умеет. Знаете…

— Знаю.

— В том же ключе пропагандирует литовские и восхищается Клайпедой. «Весь этот скандинавский кайф меня очень вдохновляет, — бросает она между делом, — и все-таки я туда доберусь. Надеюсь, уже скоро и на новой машине. Тем более, что отношения Украины с Литвой сейчас наладились: очень легко получить бесплатную визу, не нужны никакие приглашения. Намного интереснее, чем та же Польша.».

— Ну, здесь я с ней не согласен… Польша, это интересное место. Особенно — Чехословакия…

— И в чем вы не согласны?

— В том, что она уехала из Литвы. А если серьезно… то Польша интересна уже хотя бы тем, что там есть такие прекрасные музыкальные исполнители и певцы. Не говоря уже о том, что там есть пан Анджей. Только поэтому туда стоит съездить. Хотя для каждого интересно что-то свое и разные вещи. Клайпеда — это действительно, на мой вкус, славное место. Здесь я согласен. Хотя бы потому… что по другую сторону уже Швеция. А там… хотя бы есть Лорин… А если вы не хотите, хотя бы в Швецию, чтобы хотя бы познакомиться хотя бы с Лорин, то в Клайпеде есть знаменитый порт, в котором можно побродить по пирсу и посмотреть на железо. Его там очень много. Железобетон. Железные хозпостройки, железные корабли… железные нервы. И железная тишина… Чтобы проникнуться этим портом, вы должны посетить его, когда на улице серые небеса, а серые авто, возле которых фотографируются тихие, железные и спокойные, красивые и улыбчивые моряки, отражают в зеркалах тянущиеся из-за горизонта тонкой полосой… белые облака.

— Убили железом… Убили. Железный терминатор!.. Бах — в животе дырка. Заросла. Хрясь напополам — склеился. Шмяк — ногу оторвало… бух — голову снесло. Наместо всё… Ухожу! Ухожу, думает пан Анджей. Ухожу под лаву… с этим большим пальцем…

— На мое место пришел новый терминатор… Терминатор — 2! Нет, что вы. Ему еще рано. Не надо. Это нелепая шутка… Смешная, но нелепая. Толкиену уже по барабану. А вот его фанаты вам этого не простят.

— Дальше про Ибицу… это неинтересно. Пока не нашла пристанище для души… «А хочется поехать в ближайшее время в какую-нибудь жесткую экзотику, типа Лаоса, Камбоджи или Вьетнама…» Так, это кухня… Хунь-Чунь и Америка… «Впечатлило?». «О, да! Особенно название…”. Не понравился запах, потому что там все время готовят на улицах. «Какие эмоции от Америки? — спрашивают». Отвечает: «Я была в Лас-Вегасе и в Лос-Анжелесе. Там неплохо. Но мне не понравилось, что, когда слушаешь радио, по всем каналам — кантри. Американцы все помешаны на этой музыке. Хочется найти хотя бы какого-нибудь популярного американского исполнителя, Майкла Джексона — ни фига! И это невыносимо». «Говорят в Америке еда невкусная». «Там совсем невкусный кофе, и чай там невкусный. Я помню, ели каких-то лобстеров в дорогущем ресторане… Я думаю, если захочешь хорошо питаться в Америке, там уже это точно не проблема…»…

— Я заметил, что Юля в этом интервью постоянно соблазняется всем бесплатным и ей все время что-то не нравится. Это не очень на нее похоже…

— Да я… и сам заметил.

— Хотя может, ей приплатили за рекламу отелей в Литве?

— Вполне-вполне…

— Однако это тоже — вряд ли. Потому как я сомневаюсь, что туристический бизнес может выкроить такую большую сумму для рекламы своих отелей. Очень сомневаюсь, что все это сказала она. Хотя может быть, это какая-то затерявшаяся на просторах интернета малозначащая для нее, несущественная статья, которая даже не комментируется.

— Отчего же? Есть целых два комментария. Первый: «Вот дожились, палец засунул в клоаку и телезвизда». Второй: «Я думаю — это будет Вьетнам, Лаос, Камбоджа — куда-нибудь туда! — Черный ч… захотелось! Ее п… уже все народности кроме чукч и нигеров!”… Мне кажется «ч…» означает чай, а «п…» — это посылают.

— Я думаю, что там другие слова. Но смысл от этого не меняется. Не стоит обижаться на быдло, потому что народ, к счастью — я узнал об это совсем недавно — из него не состоит…

— А до этого думали иначе?

— До этого на моем мнении сказывалось мнение некоторых из моих друзей. А теперь… пусть мое мнение, сказывается на их.

— Вы простите меня за Васю, но почему вам кажется, что ее некому защитить?

— А разве я упоминал такое слово: «некому»? Она просто мне нравится, и я с удовольствием следил за ее эфирами на Муз1 с 2003его. А потом потерял из виду и, к сожалению, дальше не знакомился с ее творчеством…

— То есть берите мои враги-пауки — жрите эту бабочку?

Вздыхает:

— Да ладно вам. Какие у меня враги?

— А какими бы ни были!

— Вы всерьез полагаете, что они возьмут пистолет и расстреляют в спину всех бабочек, которым я симпатизирую?

— Не хотели бы — не говорили, что нравится.

— Если так, то их ждет большая работа.

— Не такая уж, если приложить голову.

— Именно (поднимает вверх указательный палец). Потому что никто из публичных людей, все время находясь на публике, не боится, что ему или ей брызнут в лицо кислотой, чтобы не казалась или не казался такой, таким красивым. А куча охраны, тревожно зыркающей по сторонам, готовой при первой же возможности снести кому-нибудь башку из P14—45 — это всего лишь банальная необходимость перед потребностью избежать неоправданного риска со стороны тех, кого недавно выпустили из психбольницы, в которой сегодня как раз на удивление день открытых дверей.

— Ясно. Значит, держись Вася. Теперь на тебя будут охотиться мои «друзья-пауки»…

— Куколка — забыли сказать. Для полноты картины. «На тебя теперь будут охотиться мои „друзья-пауки“… куколка»…

— Вы личинка Дьявола!

— Не только Акеми нравятся развернутые незамкнутые метафоры, мне тоже они симпатичны. Поэтому вам кажется, что Призраки — очень непонятное и непривычное чтиво в отличие от накатанных схем. Там как раз почти все — это развернутые незамкнутые метафоры. Не зря они называются метафорами-загадками, и — создают впечатление необвычной, фиолетово-левой и непривычной идиоматики. Всё это слова синонимы одного и того же ряда…

— А вот хрен вы так просто отделаетесь от вопросов в продолжение прошлой темы!

— Хрен мне — не буду выделываться.

— А… Секунду! Грязные у вас приемчики…

— Совершенствуюсь.

— Тогда опустим этот вопрос. Представим на мгновение, что мы в театре и там нельзя бить друг друга по морде. Исключительно из уважения к искусству.

— Представим.

— Занавес. В ожидании конфет шуршат юбки. Саймона Бисли озаряет, что он не брокер, а художник. А зеленые быки и красные медведи — стиль в современном изобразительном искусстве, который до него не пришел в голову никому. Рассаживаются все по местам, гаснет свет. Тишина становится мной и в каждом. Только Джемилев и Яценюк не прекращают скрипеть зубами…

— А потому что не надо было идиотам выходить на майдан! Вы что думаете, что если в правительстве мафия, то новое, которое придет — капитул святых угодников, что ринется тут же исполнять все ваши желания? Трах-тибедох-тибедах — нате вам евро! Трах-тибедох-тибедах: теперь мы все — девы Марии! Ой, как вам наклониться, чтобы через пятьдесят лет было на Украине лучше? Чтобы все жили как в Лондоне и не курили как в Сингапуре. Может быть, оно и будет лучше через пятьдесят лет, но только жить надо здесь и сейчас, а дети о себе сами позаботятся. Если они в таком дерьме, конечно, вообще будут рождаться. Вы тут что, пытаетесь меня шокировать правдой жизни? Даже Риддику понятно, что Саймон Бисли впечатлился быками и медведями. Только об этом знают все, а не говорят, потому как — ясен пень, очевидное не имеет смысла высказывать вслух.

— Я упомянул о политике только ради выразительности…

— А я было подумал: «Секунду! На грязные танцы меня приглашает только прекрасный пол».

— Не теряйте лицо.

— Вы меня вывели из себя замечанием о символичности красок Бисли в найденном им стиле, и упомянули об этом первым, а мне досталось уже только кивать. Ведь у меня тоже было желание коснуться этого.

— Наши собеседники — наши зеркала.

— А наши экстрасенсы не все упиваются славой и популярностью, проча скорый конец благополучию и фиаско уважаемым людям — это, безусловно, победа порядочности над активностью интернета. Мне вспоминается тут один стишок, услышанный от мадам Анжелики.

Ты, идущая по головам,

Красива, горделива.

Ты, презирающая страх,

Плюющая на шедших мимо,

По лестнице людских голов

Взбирающаяся на вершину,

В утрате нравственных оков,

Смотри, когда-нибудь низринешь!

И в том стремительном паденьи

Никто не даст тебе руки.

С каким пришла ты вдохновеньем,

С таким вернут тебе долги.

— А-я-яшеньки я-яй. Вы сейчас кого имели в виду: Васю или Дусю?

— Если под Дусей вы понимаете известную сейчас гадалку, то её.

— Не боитесь проклятия?

— А меня защитят люди своей любовью, если уж на то пошло. То же — справедливо в отношении Васи. У меня есть один знакомый маг, просветивший меня однажды относительно проклятий, которые вопреки поверьям бывают только родовыми. И нет ни одной причины, чтобы этому не верить, а все остальные проклятия — не больше, чем бранные слова. И уж точно нельзя снять венец безбрачия, потому что любой белый маг, к которому вы пришли, будет работать с вашим восприятием, эмоциями и психикой, но никак не снимать венец безбрачия, который на вас якобы наложил недружелюбно настроенный к вам зулусский колдун.

— А кто из друзей так отзывается о народе?

— Как?

— Вы помните.

— Нет, не помню.

— Мнение, которое сказывалось на вашем.

— Так вот это — мнение, а не отношение.

— Итак.

— Он же и отзывается. Никто не совершенен. Но с другой стороны надо знать раскованность и шутки этого человека, чтобы у вас не сложилось мнение — как о страдающем фанаберией мизантропе. Если говорить языком, который мне не нравится, то он — большой приколист.

— А вы — нет?

— Если я и шучу остро, то на это есть существенно, очень большая необходимость. Я не любитель острот. Не люблю и постное. Поэтому если выбирать между тем и другим в строгой ситуации, когда она приперла тебя к стенке, выбираю — бить по морде тарелкой с рагу.

— Занимались спортом?

— Только в курительном двоеборстве: «Кто кого перекурит и куда быстрей, кто пойдет занимать очередь на оказание первой помощи». Над городом повисла шерловая тоска и слипко бултыхнулась в раковину жирная луна. Ну, может быть не жирная, а выщербленная. Может быть не выщербленная, а ущербная. Из театра все уже разошлись, в туалете шумит вода, а я приношу извинения за то, что разрушил вашу иллюзию, нарушив тишину и не дав вам задать вопрос, который вам так хотелось задать. Возможно, на него я бы ответил намного мягче и бережнее, чем на все остальные. Люди обычно соотносят все попадающиеся им на глаза синонимы, ощущая куда клонится стрелка компаса… но я чувствую, что уйду от вас с таким настроением, с каким мне будет жаль расставаться, потому что мне нравиться докапываться до сути, а здесь… вы зарываете хитро все томагавки войны, улыбаясь моему теплому ветру. А за это стоило заплатить, пусть даже как за билет «туда и обратно».

— На море на окияне, на острове на Буяне лежит камень-алатырь…

— На рейхбазе 211, на побережье Земли Королевы Мод. Единственная ошибка Гитлера, это то, что он заигрался в артефакты и попер славян на славян. Поэтому лег костьми ни за что. Русские — это тоже арийцы. «Психи, — думают немцы, отбиваясь от прущего на них русского из окопа. — Против пистолета с лопатой прет!». Если бы наш Сталин тоже ударился в месмеризм и погнал русских завоевывать Германию — тоже бы проиграл. Арийцам с арийцами нельзя драться. Это запрещено на ментальном плане.

— Что такое слипко?

— Сонно и липко.

— Shine like a diamond, думается сейчас мадмуазель О’Риордан.

Улыбается:

— Скорей как desperate Andy.

— Это вы так думаете, а не она.

— Правда. Это, скорей всего, так. Но мадам Рианне сейчас точно думается не об этом, а — когда ей можно будет, в конце концов, пукнуть. Когда ей можно будет, наконец, поесть; и когда… уже, блин, ей можно будет рухнуть в подушку, чтобы вздремнуть. С другой стороны… все знаменитости думают о своих фанатах. Это неизбежно.

— Ум? Ум, ум…

— М-м-м. Томагавк!

Смеюсь:

— Нашел.

— Фух-фух-фух, фух! Бух! Ой…

— Кого это вы… там? Опять…

Смеется:

— Не… знаю.

— Нельзя вот так… выкидывать томагавки. Их надо хитро… зарывать…

— Я не местный.

— Всего одна ошибка фюрера?

— Да.

— А убийства и концлагеря — это не ошибка?

— Не ошибка, а преступление. Много было ошибок. Но та была фатальной для всего рейхстага, для всей компании — которую я уже сказал.

Вздыхаю:

— Ладно. Бух! Бах… Бах! Бух! Да-да-да-да-да-да, да! Трах! Бах… Бух! Машу рукой: «Хорош!». Топ-топ-топ. Чап-чап. Чирк. «Дай сюда! — Фуп-фуп-фуп. Пф-ф-ф — Ну вот, Джонни… я кому говорил не стрелять из Томпсона? Ну и шо, шо у меня такой же? Погляди, шо ты наделал… Мертвая Родригез.». «Я думал, будет весело…”. «На!». «Фп-фп-фп, пуф-ф-ф». «Ладно… Пошли отсюда».

— Погодите. Я не сказал самого важного…

— Щас, копы приедут.

— Почтим вашу память минутой молчания, госпожа Родригес. Вы были больше чем чаем в моем стакане, самой приятной женщиной из всех… кот-торые завалил мой томпсон. Простите его, мадмуазель… он вовсе не хотел выскальзывать из моих перчаток. Покойтесь с миром… ибо все ракеты… улетают рано или поздно с кем-то другим на борту в город Вечной Ночи, а все вопросы… получат ответы…

— Шляпу сыми.

— Вам наверно непонятно при чем здесь вы и все остальные… и, в конце концов, вам хотелось бы от меня последнего фокуса, где можно было бы выделить основную нить и связать с ней Мадонну, влачащую на себе звездное небо, которое я ей подарил… где случайный юмор и ребячество всего лишь мутная вода под плесом реки, в которую не войти дважды, а всю болтовню и шутовство перевешивает чаша весов с глубоким смыслом, в котором каждый найдет… что-то важное. Но нет. Я способен всего лишь перевязать это всё пеньковым узлом и поцеловать напомаженными губами коробочку с фотографиями. Надеюсь, вам доставит удовольствие такой бантик… «Eat me with pills, Eat me with pins…» — картина, которую я давно хотел нарисовать, но все как-то… не случалось. Хотя, может быть, в ней… уже нет смысла. It’s over, when it’s over… What can I do about it? Now it’s all over… What a wonderful box. What can you write on it? Is it for somebody? Perhaps… Or maybe not… I hope: «The feeling of belonging… to your dreams».

— Вы, в самом деле, умеете рисовать?

— А вы напоминаете мне Фанни… Спросите, чем?

— Я и так знаю. Но без наивности мне не прожить. Самые сложные ответы — всегда на самые простые вопросы.

— Это правда… (курит). Я не знаю, что вам ответить… Все могут научиться. Это несложно. Достаточно усидчивости и желания.

— Вы опять наверно, что-то забыли сказать?

— Да… А-то получается, что всё очень просто. Я забыл… забыл сказать, что ко всему еще надо иметь душу, которой не жалко расплатиться за эту усидчивость и способность ею расплачиваться. Один из вечных вопросов в искусстве: сказал на эмоциях — забыл об измерениях; сказал по-умному — забыл про эмоции. Вам как подавать: холодным или горячим? Желательно, чтобы был чай. Ну, тогда вам — кофе. Ну, тогда — горячий. Ну, тогда с водкой. Нет… без водки. Ну, тогда чай? Да. Как вам подавать… холодным или горячим? Водку… А теперь — эмоции. И в самом деле, подал холодный чай — забыл о кофе. Подал горячий кофе — забыл о холодном. Ну и что подавать? Водку. Она и по мозгам бьет, и на душе тепло. Только вот что потом случается с теми, кто ее варит? Спросите у Мэрилина Мэнсона. Мне самому интересно, что он ответит. А можете у Шарлиз Терон спросить. Она тоже… курит. Детей подавать или водку? Водку? Или детей? Спросите у Танди Ньютон… Так на что вам подать? На детей? Или на водку? На водку? Или на детей? Подайте на что-нибудь. На детей. Или на водку. Одно из двух. Это в первый раз кажется, что смешно. А потом уже не смешно, потом уже грустно. Но не волнуйтесь… Там… вас ждут чистые простыни… Вам кажется, это вы сошли с ума или потихоньку сходите? Нет… Это просто мир… такой. Простите господин Мэнсон, дальше неинтересно: …мир такой. Только смотрите, не запутайтесь… Потому что Мэнсон тоже курит, а Шарлиз Терон — тоже варит водку… А Танди Ньютон… нужно спрашивать не для чего или кого подавать, — или вообще подавать ли для нее детей или водку, — а знает ли она, что подавать: детей или водку. Потому что она уже рожала. Она знает… И ни за что не спрашивайте у господина Мэнсона зачем или для чего ему… всё это подавать. Потому что он задумается на чём… И спросит. Лично я бы предпочел спросить… у Шерон Стоун. Сейчас, кстати, будет много программ о том, что-куда и как-что; будут показывать много нарезок, постепенно раскрывая людям глаза. Но украинцам их не раскроют до тех пор, пока они сами не посмотрят не художественные фильмы-вымыслы, а на реальные факты, документальные фильмы…

— А если позвонит?

— Кто?

— Тимошенко.

— Да вы шо, смеетесь?

— А если?

— Если она позвонит, то я сначала застрелюсь! А потом растаю и спрошу, как она себя чувствует…

— Ну, а куда? Давайте телефон.

— А, телефон! Щас. Где у вас тут ручка? Так… слушайте, значит. Пишу… Ког-да переехал не помню, наверное был я бухой! Мой адрес… не дом и не у-ли-ца. Мой а-адрес сегодня тако-о-ой-й… Вэ-Вэ-Вэ Ленинград! Собака, точка, Ру! Вэ-Вэ-Вэ Ленинград!..

— Подача в книге сырая кое-где, я заметил…

— Конечно сырая! Она же панковская! Какой ей быть, если тут все такие? В команде. Но пришлось сделать ее более сухой. Точной. И это бо-льшой минус! (Закуривает. Сбиваюсь со счета какую.) Ну, хрен с ним. Пусть будет… И теперь, когда мы подошли вплотную к феномену майдана, нам остается понять… Мама! -Папа! Зачем ты выключил-выключила?.. А я там фильм смотрю. В-В-В Ленинград! Собака! Точка, Ру…

— Вот вам мой телефон… Чтобы помнили.

— Я буду.

— Никто еще со мной так не разговаривал. И не говорил мне… и не говорил мной. И было много весело. И было много… грустно.

— Надеюсь, не очень.

— Или что? Вы расстроитесь?

Улыбаюсь.

Улыбается:

— Это из моего любимого фильма…

— Как ее звали?

— Кого?

— Вы знаете кого…

— Нет. Не знаю.

— Вашу бэйби.

— У меня их было много. Какую из них вы имеете в виду?

— Вы поняли о ком я.

— Нет. Абсолютно вас не понимаю.

— Девушку, с которой вы росли вместе…

— Зачем это?

— Я хочу знать.

— Только вы?

— Да.

— Анастасия.

— …

— Странное имя, да? Я имею в виду, странное для нее… Она была очень бойкой и… Имя. Оно означает анестезия. Вы это знаете? Успокоение… Хотя может и нестранное. Что-то в нем есть, что наводит на мысль о переплетении имен с судьбами тех, кто их носит… Бойкие и красивые долго не живут. Во всяком случае, это — как правило. А интеллект и мудрость совсем другие качества. У кого-то их меньше, у кого-то в достатке. И, как правило, это помогает избежать фатальных решений… Пусть у вас не складывается с тем именем никаких ассоциаций… У меня лично не складывается. А имя… на самом деле красивое… А может, я вру… Ну, достали вы иголочку из кощеева сердца. Хрясь… и сломалась. Ну, вышли на майдан идиоты, выбрали новую мафию. У известного польского писателя Станислава Ежи Лец есть такая хорошая цитата, которую упомянул однажды любимый мною русский сатирик Геннадий Хазанов: «Пробили головой стену?.. Что будете делать в соседней камере?». Не улавливаете ассоциации? Очень жаль. Я тоже ее не улавливаю… Сначала водка, потом дети? Или сначала дети, потом водка… Понятия не имею. Сначала логика, потом эмоции? Или сначала эмоции, а потом логика? Нет… Не-а. Я над этим не задумывался в нашей беседе. У вас хорошо получалось задавать вопросы. А может, это просто день такой… А может, не такой как обычно. А может… я думать не умею… И не хочу.

— Так, где врали?

— Нигде, конечно. Я пошутил, ювелирный вы часовой механизм. Я знаю, что плохой вопрос — тот вопрос, который не задан. Но мне также известно, что, получив ответ, который не приносит никому пользы, он приносит с собой только вред. И в этом — мудрость вопроса незаданного.

— Тихо… дочка спит. Она хотела вас увидеть…

— Ну, судя по всему, ей это удалось.

— Риддик… я могу вас так называть?

— Какую его половину?

— Скажите честно, вы для того собрали всех бабочек на этот дирижабль, чтобы потом отпустить?

— Чтобы не видеть, как…

— Тс-с-с…

— …как их жрать будут?

— А разве нет?

— А разве они все… все съедобные и без лопат?

— В каком-то смысле…

— Проблемы?

— Сейчас нет… но потом…

— Тогда пусть сегодня ночью вам приснится тот самый дирижабль, в который собирают не только бабочек… а весь сборник по биологии. Там… в чудесном пространстве, где есть не только советский журнал «Знание», лежит этот файл с видеоклипом, в котором много всего интересного. Сядете его смотреть завтра с легким сердцем — вам будет смешно. Сядете смотреть сейчас — по-другому. Минус это или плюс? Складываете пальцы — вот так… и смотрите вот так — плюс. Смотрите вот так — мунус… Смотря, как посмотреть. Юмор в этом или сатира? Вино или водка?.. Истина… или вина? Правда в ней… или задор? Смех над собой или heavy on your heart? Forever not yours… Зато с лопатой.

— Не у… всех есть лопаты.

— Вы говорите шепотом, чтобы я… чтобы я испугался?

— Нет… чтобы Мэнсон.

— Тогда помолимся снова… Аминь, потому что свобода есть, ее не может не быть. Счастье для того, чтобы… зуб был черней. А шоколадки — зарплата стоматологов и конфетных королей. Прости господи, что чай полезней мулаток… а самая большая несправедливость вовсе не в том, где говорят правду или бухают на деньги детей… а в том, что мы все рождаемся в разное время…

— На кого она была похожа?

— Не на Нэнси Синатра… и не на Мэнсона…

— Была похожа…

— Была.

— Так значит… половина Риддика не с мулатками, а вторая половина без шоколадок?

— Все относительно в этом мире… кому-то — шоколадки, а кому-то мартини вместо мулаток.

— Не верю!..

— Дело вкуса.

— Неужели похожа…

— А вы святой человек… оказывается.

— Не белый шоколад и не черный?!

— Нет…

— До свидания скажите луне в моем умывальнике?

— Я подумаю… But if it all works out… nicely… You’ll get the bonus you deserve… Такой мотивчик? Помните? Я вовсе не ловил этих бабочек, ваше величество. Лучше сказать об этом сразу, чем думать потом, как сделать так, чтобы ни одна из них не расплакалась. Поэтому я их отпустил еще двадцать наших реплик назад. Может быть двадцать пять. А может быть зря… Кто знает… Вам не мешает ваш задний ум? Потому что, если он вам мешает, вы можете его взять… и оставить… Прямо тут. Потому как это не ловля бабочек однозначно, а ловля крокодилов… на бананы, привязанные к моей ноге… Для бабочек.

— Дай-то бог. Потому как мне кажется, что одну из них вы сегодня точно поймали.

— Не хватало мне еще сорока и одной звездочки на фюзеляже этого титаника. Вы уже знаете, что скажите дочери?

— Да. Не плач по Риддику… Даже так не пытайся.

— Ну, тогда я не буду вам представляться, потому как вы уже — да, кем я представлюсь? Или вам это хотелось сказать весь вечер?

— Нет. Зачем же? Ваше представление, вы и представляйтесь.

— Хорошо. My name is Johns… Помолимся? Правильные слова всегда находят путь к сердцу… но только неправильные сердца могут ослепить неправильные слова. Заклейте мне рот. Потому что сегодня крокодилы — страшно-голодные. Ужасно-добрые. И глубоко пурпурные… мой ботинок… кажется, я о ком-то забыл… о ком-то… не могу вспомнить… Зачем вам бананы? А я на них… крокодилов ловлю. Ползи ко мне, куколка. Я не могу… хи-хи-хи. Я же куколка. Ну, тогда… какие вопросы? Не все сразу, госпожа Бри Уолкер. Вы же тоже не слушали песню Deep Purple в 2011 году. И я не понял, зачем это госпожа Shivaree проверяет, как эта утка крякает. Потом для вас пошучу, госпожа Рианна… Плачьте. Извините, госпожа Рианна. Это, чтобы Бри Уолкер не расплакалась… Плачьте, госпожа Бри Уолкер. Извините, госпожа Стоун. Продолжаю из уважения к логике. Извините, логика… Мудрость в том, что всем нельзя угодить. Отдадите ботинок? Не отдам.

— Нате.

— Ну и, в конце концов, шутка о госпоже Бай Линь, потому что я чувствую, как многие ее господа фанаты выделяют просто жуткую ненависть к тому, как я обращаюсь с их кумиром, и просто-таки адски меня ненавидят за это. Салат из белых медведей любите?

— Да.

— Они из вас тоже.

— А Люси Лью?

— Вы меня утомили. Разве непонятно, что это «извините» идет по кругу? Извините госпожа Бай Линь, это, чтобы пан Анджей расплакался. Mi va, mi va… вместо «if I could paint the picture of this melody», потому что Je veux — это по-французски, а mi va — потому что в Трансильвании… тоже есть водка. Улавливаете логику?

— Да.

— Zaz… Нет. Зил… Грузовик отечественный. Я вас всех погрузил… я всех вас выгрузил.

— Опять не всем будет понятно.

— Госпожа Pink… «грузить» на русском жаргоне означает говорить, что водка, которую варите вы все, есть в Румынии потому, что mi va на французском и на румынском два разных понятия. А «разгружать» — значит говорить, что эта водка есть везде, а не только в бабочках.

— А теперь так, чтобы всем осам было понятно, а не только мне.

— Осы всё уже давно поняли… И теперь катаются по полу.

— Интересно отчего?

— Некоторые.

— Я настаиваю.

— Во мне сейчас играет только одна песня. Но она не похожа на те, что я слышал раньше… Только, когда слушаешь её, уже не становится лучше. Если вы хотите её услышать, вам стоит прислушаться к себе, а не к вашей картильности или номеру рейтингов на таблоиде. В этом нет смысла. Потому что песня вовсе не об этом…

— Закончились песни…

— Да. Осталось кино… Это правда. «Ая-кидо, — посмеиваясь, твердит мне Акеми». «А я — кино, — смекаете вы». А я вам — песни. Опять и снова. Эти шутки были для вас, госпожа Ньютон. И для вас, господин бином. Кто они — догадывайтесь сами… потому что это они все. Я не держу зла на госпожу Руслану, о чем уже сказал в частной беседе, и могу повторить всё, что уже было сказано. Но не буду этого делать. Ёе поступок на майдане меня задел. И теперь я не буду ее защищать… или не защищать… так… как умею. Что до Волочковой: «Буду ли я её защищать или…»…

— Я спросил, будете ли вы защищать даму…

— И я на него ответил.

— Как?

— Буду её защищать… как-то так. Логика — страшная сила… Особенно, отсутствие способности к ней. Мне приходится пояснять каждое мое слово и жест. Мне больше незачем их пояснять. И поэтому я ухожу…

— Оставите меня здесь догадываться, какая…

— Что?

— Какая песня?

— Очень простая. В ней можно услышать всё, о чём вы меня забыли спросить, и всё, о чём я забыл сказать…

— Споете?

— Нет. Я не умею петь… Но я вам её напою. «Эблю-и пар’ль ню-и, — говорит ночь». Вы уже додумали эту логическую цепочку до конца, мои дорогие осы? Эта бабочка для вас, госпожа Pink… Смотрите на мои руки, а не на тень на стене… переворачиваем… и теперь она — лось. Играюсь с огнем… Для вас, мои дорогие бабочки. А теперь играюсь с бритвами… Для вас, мои дорогие дети… Дети… я учу вас любить… Не делайте так, как я… Я — сумасшедший… Ваша мама уже думала об этом, а теперь у меня выдалась возможность повторить её мысли вслух. Но нет, мои дорогие осы. Нет, нет… тш-ш-ш… смеяться только про себя. Как приятно контролировать свои эмоции? Не так ли? Только не говорите им, что умеете плакать одним глазом или пробуждать бабочек в своем животе, а когда хотите — убить одной мыслью… Меня очень сильно наказала госпожа Боли. Хотя мне больше нравится её называть госпожа Боль. Чш-ш-ш, мои безымянные, безмолвные красные. Вы так устали за этот день… и вам не по душе разгадывать хитроумные головоломки, в которых нет для вас пользы. Awfully… Dead I am? Вопрос, на который вы ждете от меня ответа… не спрашивайте меня о нем… мои безмолвные, драгоценные. Я всего лишь собираю тайны: бессмысленно-странные, ужасно-бессмысленные… и напрасные. Они колючие и сладкие. В них нет самого главного, потому что самое главное в… Чщ-щ-щ. Что лучше? Собирать звезды с неба? Или звезды на земле? Собирайте их, как я собирал истину, по крупицам. А любое наказание — относительно того, каким вы его принимаете. И если вам кажется, что оно такое же тяжелое как моё, то надо всего лишь вспомнить, что где-то кто-то сейчас, в эту минуту, испытывает намного большую боль, чем та, которая вам кажется нестерпимой… Потому что она ваша. И хотя бы поэтому, нет смысла становиться монахами или примерять на себя маску той сумасшедшей старухи, испытывающей себя головоломками, на которые есть ответы только лишь в отношении того, кто их вам… вручает… мои драгоценные бабочки, прекрасно-красные и ужасно-печальные… Хотя этот ежевичный лабиринт, вовсе не так уж плох, если привыкнуть к боли… Кто может её понять? Она? Он? Кто-то другой… Всего лишь еще один узелок, в котором есть свой собственный архетип… Есть у меня такая бабочка… расклад-ная… дети… Кому какие истины больше нравятся? Не те, в которых много печали? Или не те, в которых победа трубит в рог дифирамбов? Будет. Из всех архетипов — не тот благо, что празднует лишь победу или соль поражений, а только тот архетип, в котором есть вкус полыни. Он терпкий и сладкий. Оттого что в нём мудрости водка и горечь правды. Eblou-ie par l’nu-it… Надо понимать в оригинале, видимо, как «ослепленный или ослепленная ночью». Но так, как поет это Zaz, надо понимать: «ослепленная или ослепленный, — говорит ночь». Eblou-ie par l’nu-it… госпожа Севара. Пригнитесь. Это рагу для господина Агутина… Хотите бабочку господин Агутин? А-а, у вас уже есть… Пьете валокордин?.. Ну уж кому какие… Извините. И водка у всех разная… и сердца… и слова, да… для них тоже разные. Катаетесь по полу, осы? Катайтесь… катайтесь. А хотите — я вас покатаю? Катайтесь влево. А теперь катайтесь вправо… вам будет смешно… потому что я ею вас щекочу… бабочка у меня такая какая-то… гусиная… или утячья… словом подушечная… перьевая. Eblou-ie par’l’ nu-it… Это уже не юмор. Это мысли вслух. Слушайте их… Сегодня они вовсе незлые… Хотите бабочку, госпожа Севара? Нет… Ну и не надо… У меня от них тоже несварение. Пригнитесь, госпожа Anastacia. Кидаю так, чтобы промазать… Извините, госпожа Пелагея. Вас не задело, господин Билан? Тогда кидаю снова… Садитесь, пожалуйста, в эту катапульту, господин Мэнсон… Мы будем целиться в яблоко на голове Билана… Eblou-ie par l’nu-it… à cou’ de lumiè» mortelle… У него брат наркоман и девка такая же! Нет… У меня брата нет… и сестры нет… и девки… Я выну эту бабочку из вашей головы, госпожа Пелагея… Нет?.. Оставить?.. Ну тогда я выну из головы госпожи Родригес… там всё равно одни бабочки… и не только от меня. Вы думаете, это смешно? Это грустно… Eblouie par’l’ nu-it… Риддик… Eblouie par’l’ nu-it… Коньяк. Песня такая… про коньяк… Долго смеяться вредно. Ложитесь спать, мои дорогие осы. И пусть вам приснятся… лоси. Спокойной ночи… дети… и пусть вам приснятся… осы. Что еще может присниться после такой колыбельной?.. Супразин? Eblou-ie par l’nu-it… Смотрите на бабочек, госпожа Zaz… «Лось» с бабочками… Как вам такой коньяк, Александр Борисович? И от воробьев вы бы не отказались? Ну, вы меня удивля-я-ете… Неужели тоже поклонник Копполы? И все-таки мне кажется, это другой коньяк… который у воробьев… у них он… стрелянный… но без бабочек… и без лосей… Пробовали когда-нибудь «опасный коктейль»?.. Берете пол-литровый граненый стакан… наливаете туда полбутылки коньяка… Запоминайте рецепт, госпожа Ньютон… раскладываете опасную бритву, и садитесь в кресло на балконе один… если вы не потушили свет в комнате, сделайте это… Ваши дети всё еще требуют от вас плюшевого медвежонка. Дайте им почитать сборник задач по квантовой физике, а сами возьмите сигарету. Бросьте её, если вы не курите… Как приятно почувствовать себя в доме хозяином… растопчите её на полу, чтобы вам завтра было не так обидно чувствовать себя в нём хозяйкой… Помешивайте по часовой стрелке ваш коктейль, если вы правша… или против часовой, если вы левша. В нём только бритва… и два медяка… Если вы забыли их туда положить, сделайте это. Включите абажур… Не забудьте принять валокордин, госпожа Zaz… Он будет оттенять ваш коньяк. И всё это за два медяка… ну, или за двести рублей… кому как… Да, госпожа Dido? Сколько сейчас стоит пенс в рублях? Что-о вы… госпожа Севара, не пригибайтесь. Мсье Агутин всё равно целится в Градского так, чтобы не попасть… Зачем? Даже не знаю… Коньяк такой… Спите сегодня с ним спокойно, Максим Александрович. Он не для детей. Он для вас… Эти экономические кризисы… Владимир Владимирович… их делает лишь вид экономика, что преодолевает… а потом они, обычное дело, становятся нормой… и люди о них забывают… Eblouie par l’ nuit… à cou’ de lumiè» mortelle… кто-то об этом скажет потом… или уже сказал… A ce metro rempli… de’ vertig’ de la vie…

— Славный коньяк. И бабочки в нем не менее… и осы. Но там все же кое-чего не хватает? Как насчет мужской половины? Мужчины-то как?

— Мужчины… мужчины как-нибудь сами… Мне ведь тоже, знаете, никто не делает подарков.

— А это подарок?

— Нет, я тут бьюсь головой об стенку, требуя, чтобы они все ко мне приехали. И по двести долларов еще с каждого возьму за удовольствие!

— А вдруг Бай Линь приедет с двумястами долларами, чтобы их вам презентовать?

— Ну тогда она дура. Иначе, судя по всему, в такой ситуации я ничего другого не подумаю. Хотя… вряд ли она это сделает. Только разве что, если я где-то ошибся, и она захочет мне отомстить.

— Почему вряд ли?

— Потому что она не… Вован, не… клоун… и не медведь.

— А вдруг кто из бабочек и мужской половины — тоже оса или ос?

— Такое может, конечно, быть… Но тогда эти люди ко мне уже точно не приедут, и мы с ними не встретимся — ни с ней, ни с ним — даже если я сам захочу к ним приехать.

— Вот теперь вы им… вариантов не оставляете.

— Да. Хочу, чтобы все…

— Подождите… меня… снова прет… Вы когда-нибудь… будете серьезным?

— Вы меня тоже… рассмешили… потому как я только что понял, к чему вы меня привели в нашей беседе. У меня действительно не было… нет… у меня не было желания ни с кем из них встречаться.

— А сейчас?

— Не знаю. Вы меня заинтриговали… Господа осы, если кто-то из вас — он или она — на самом деле, то подборка такая… Godsmack «Serenity», HIM «Gone with the sin» и «Summertime sadness». Поставьте ее на replay… Только не облизывайте потом бритву, господин Градский… а вы монитор, госпожа Родригес. Забудьте о нашем разговоре и о нас забудьте… Ёперный бабай! Нет, Александр Борисович, заявляю вам со всей ответственностью — оперный… Оперный бабай… Нет, ёперный, госпожа Воробьева… мотылек — на час, король — навсегда. Только вот помнить стоит, что — народ таков, каков его правитель. Не весь, конечно… и не навсегда. Пройдет время и что-то изменится. А все эти конфетки и аплодисменты в Европарламенте — не больше, чем передышки из всем известного кинофильма… Голос отца? Нет, мои уважаемые глубоко-недовольные украинцы, голос народа. Клерик… Тетраграмматон… Куда попал — не знаю. Было темно. Что вы, госпожа Пелагея вовсе не о том песня, как поссорилась кошка с котом. Мы с Акеми дружим до сих пор. Она хоть и обижалась на меня пару раз, но тут же забывала об этом, вспоминая о более важных делах. Не могу сказать, что это достоинство, которое можно поставить в пример, но если причесть к важным делам заботу о своих близких и друзьях, это определенно не эгоизм. Хотите подарок, господин Гуськов? Godsmack, HIM и Lana Del Rey его для вас уже спели. Только слушайте в нужной последовательности. Почему я все время забываю о вас, госпожа Ксана? Ну, видимо, потому что я резко обозначил госпоже Воробьевой место, которое за пределами этого подарка… Поэтому я вспомнил о ней во второй раз. Вам понравилась эта «коробочка со снами», госпожа Zaz? Скажите спасибо госпоже Pink. А вам, если не составит труда, госпожа Pink, сказать госпоже Энии, скажите ей «Зил»… Лоси такие… кони рогатые… Нет, дети, лоси — это не кони… Это он — виски такой… Глен Гариох… Скажите до свидания рейтингам мои дорогие бабочки, потому как после моих объяснений вашим мужьям-господам, они упадут ровно настолько, насколько могли бы подняться, оставь я мужей госпожей непосвященными в тайны лосей. Таков закон всех подарков. И моих, и ваших, господин Акимушкин. Но хотя бы один из них мне удалось донести, не упав рожей в торт. Наслаждайтесь им, мои осы. Он штучный… потому что делается только раз… Скажите до свидания рейтингам госпожа Zaz… госпожа Pink… господин Chinland… мисс Stone, госпожа Thandie… господин Менсон… госпожа Anastacia… А вы скажите до свидания мне. Хотя наверно, имеет смысл попрощаться.

— Да… Ведь пирог штучный…

— С алмазами… Говорю вам до свидания алмазы…

— И снова здрасьте…

— Нет. Таких алмазов, которые уже были, больше не будет. Будут другие. А те, которые есть сейчас, со временем потускнеют и о них забудут. Забудут и о бабочках. Время… Это наверное я… Отлич-но выгляжу. Зачем тебе это? Улучшенный вариант… Их авторы посылают в наш мир героев не готовых встретить всех этих монстров и чудовищ. Я нахожу их слабые места и делаю их сильнее… А что будет со мной? А чего ты хочешь?.. Время…

— Ёханый бабай… Такие подарки… которые после объяснений мужам госпожей превращаются в черепки…

— Да… И анекдот про них вам уже рассказал пан Анджей…

— Мои детки-медведки… и дураки-медведи… Скажите честно, была принцесса?

— Принцесса… это река… полная слез и печали… У вас можно курить в прихожей?

— Да мне уже, и я уже… Курите на здоровье!

— Знаете… я как-то спросил своего однокурсника, зачем он курит… А теперь… я где-то до двадцати пяти лет искал девушку, которая бы спросила меня, зачем я курю, а когда я бы ответил, что потому что хочу, взяла у меня из рук сигарету и закурила сама… а потом… Жизнь нас меняет. И сейчас, если вдруг она встретится мне, чтобы взять у меня из рук сигарету и закурить, я спрошу у неё, не хочет ли она ещё и выпить за мое здоровье.

— Вы не ответили на вопрос.

— Моё почтение, госпожа Руслана…

— Так значит… все-таки… Summertime?

— Смотря, в каком смысле…

— Не в розовом и не в голубом.

— Ну тогда это вам не ко мне. К епископу. Я специально пришел к нему после этого исповедаться и спросил: «Здравствуйте святой отец. Вы случайно не знаете, почему водка и коньяк процветают, тогда как рисом и пшеницей не могут накормить отсталые страны, те из развитых и развивающихся, в которых до сих пор убивают в подъездах и насилуют 19 летних девушек?». Не хотите знать, что он мне ответил?

— Не хочу…

— Табак тоже запрещают, сын мой… но я по-прежнему его курю. Не правда ли, достойный ответ. Но вот только он от меня… на сей раз. Не вижу смысла оплакивать мертвых. Им это уже ничем не поможет. Память — самое главное. Слезы — выражение любви или ненависти… умиления или боли, счастья или раскаяний. У каждого из нас своя крепость… из них. Но в любой крепости есть слабость. И она в том, что мы их возводим… Не река. Она была самой прекрасной женщиной всех империй… мира. Потому что была жизнерадостной и открытой… Мне всегда этого не хватало. И я нашел это. В ней. Моя бабушка была очень умным и хитрым человеком. И в тот момент, когда я ей доказал уже почти, что она неправа, она тут же задавала какой-то идиотский или абсолютно серьезный вопрос, переводя весь разговор на другую тему. Меня это всегда бесило в детстве. А потом я тоже обзавелся таким пультом дистанционного управления. Идет мне навстречу девочка лет двадцати двух — красивенькая такая, блондиночка, которых я терпеть не могу — и улыбается. Чего ты улыбаешься, дура? Наверно я ширинку забыл застегнуть… Нет, застегнута. Ну тогда лысина у меня на подбородке… Да, нет. Я сегодня небрит. Может щетина седая? Так она у меня с двадцати восьми лет такая. Наверно камаз за мной едет? Нет, я мимо витрин супермаркета иду, откуда по ступеням открывается торговое место для пешеходов. Она просто о своем думает… О Риддике… У нас в Крыму прекрасные ночи весеной… Вам нужно посетить хотя бы одну. Приезжайте… в Ленинград. Я буду вас ждать… в Польше. Только не one… господин Гуськов… а one of them… чтобы вы хоть что-нибудь поняли… И для вас, господин Депардье, это все еще персонально коньяк… а-то вы не дай бог подумаете еще что-нибудь не то. Типа как в розовом или голубом… Я дам вам минутку передохнуть, госпожа Bree Линь… забудьте хотя бы сейчас о капусте… моряках… и Козловых. Где мои двести долларов? Я буду их жрать… Мачете мочилово… Нет, господин Харт… Ну тогда… Нет, госпожа Волочкова. Гайвер… ложки, вилки… топоры, пули, бабочки… Слушайте другие книги… читайте другую музыку, пан Анджей. В них много… испанских «истин»… Поэтому Кэрри Харт ходит молча… даже тогда, когда ему предлагают перевязать купленные в супермаркете сигареты и пачку чипсов бантиком… Да хоть восьмерками меня перевяжите… я все равно Риддик для моего любимого человека, отвечает мадам Thandie… в магазине… дети… What it seems, what it’s so… It’s my time to go. But it’s all right tonight. Close your eyes, kids… Imagine dragons. Глазки тяжелеют. Хочется спать. Закрываем глазки, мои прекрасные осы. Закрываем глазки, мои прекрасные бабочки… если вы все еще хотите оставить впечатление об этом таким, каким оно есть сейчас… Вы когда-нибудь слушали…

— Альбом группы Пинк Флойд «The Wall».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 727