электронная
40
печатная A5
422
18+
Азалия

Бесплатный фрагмент - Азалия

Объем:
238 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-1428-3
электронная
от 40
печатная A5
от 422

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Гривина Вера

Азалия

Роман

Глава 1
Отверженные

Накануне Дня Всех Святых 1000 года Нарбонна была, как обычно, разбужена звоном колокола храма Святого Павла. Под зыбкие, протяжные звуки горожане выбирались из своих жилищ — самые благочестивые отправлялись к ранней мессе, а кто надеялся успеть отмолить до Страшного суда свои грехи, предпочел службе в храме посещение расположенного недалеко от главного храма рынка.

Когда один из римских проконсулов основал в II веке от Рождества Христова крепость, положившую начало Нарбонне, он заботился лишь о том, как управлять из нее всей провинцией, для чего и возвел через реку Од огромный, многоарочный мост, чье изначальное значение было исключительно стратегическим. А с уходом римлян местное население быстро сообразило, что обустроенное чужаками место весьма удобно для торговли. На мосту и возле него возник огромный рынок, куда доставляли товары с юга и севера, запада и востока. Широкие арки были очень удобны для прохода морских судов, не говоря уже о речных суденышках и лодках. Товары свозились к пристани, от которой тянулись торговые ряды. Самые же лучшие и богатые лавки располагались на широком мосту.

Вот и в этот предпраздничный день, несмотря на довольно-таки прохладную погоду, рынок кипел и бурлил. Иноземные купцы — фризы, евреи, арабы, венецианцы и амальфийцы — торговали, а жители города и окрестностей с любопытством разглядывали красивые вещи, принюхивались к пряностям и благовониям, трогали руками оружие. Кто-то решался на покупки, кто-то только приценивался, но большинство посетителей рынка были лишь праздными зеваками. В огромной толпе мелькали воины, монахи, слуги, мастеровые и крестьяне. Иногда появлялись придворные вельможи правителя Нарбонны, виконта Раймунда, или их разряженные жены. В то же самое время повсюду шныряли и те, кого называли подонками общества: воры пытались чего-нибудь стащить, продажные девицы завлекали мужчин. На небольшой площадке давали веселое представление бродячие артисты. Здоровенные надсмотрщики, щелкая плетьми, вели на веревке измученных рабов. Стоял оглушительный шум от криков людей, ржания лошадей, рева мулов, лая собак и прочих слышавшихся со всех сторон звуков.

Около полудня на мосту появились костлявая морщинистая старуха, которая, хоть и опиралась на толстую палку, тем ни менее держалась прямо и шагала уверенной поступью. Ее сопровождала очаровательная девушка лет шестнадцати. Одежда на них обеих была небогатой. Старуха не смотрела по сторонам, зато ее юная спутница вертела головой с явным желанием разглядеть товары в лавках.

— Ах, как много красивых вещей! — вырвалось у девушки

— Они не для нас, Азалия, — ворчливо откликнулась старуха.

— Да, бабушка, — смиренно согласилась Азалия.

Но она никак не могла избавиться от желания получить хотя бы самую маленькую долю того великолепия, которое грудами лежало в лавках на мосту.

«Мне это совсем и не надо, — принялась успокаивать себя девушка. — Я же скоро стану монахиней. Да и вряд ли меня способно что-либо украсить».

Азалия была к себе несправедлива: обладая тонкими чертами лица, бархатистыми темно-карими глазами, густыми цвета вороньего крыла волосами и угадывающейся под бесформенным холщевым платьем стройной фигуркой, она являла собой образец истинной красоты. Казалось бы такое совершенное создание Божье должно было вызвать у людей восхищение, однако на девушку многие смотрели со снисхождением, а некоторые даже и с откровенным презрением, словно видели перед собой убогого урода.

Старуху тоже не жаловали: с ней либо вообще не здоровались, либо здоровались очень сухо. Лишь одна горожанка — немолодая, пухлая и неряшливая — добавила к своему приветствию несколько слов:

— Давненько, Жаветта, ты не появлялась в Нарбонне.

— С Пасхи, — сухо бросила старуха.

Она не была довольна вниманием неряшливой женщины и не пыталась этого скрыть. Но горожанка словно не замечала, что не нравится своей собеседнице.

— Уже более полугода прошло, — сказала женщина.

— Да, Аманда, — подтвердила Жаветта.

— Чего же тебе сегодня понадобилось в городе? Хочешь что-нибудь купить?

«Она ведет себя так, будто меня здесь нет», — отметила с обидой Азалия.

— Нам нужен кусок греческой ткани, — сообщила Жаветта.

Аманду удивило такое расточительство.

— Вы что, разбогатели? — воскликнула она.

— Нет, нет! — принялась оправдываться Жаветта — Откуда у нас богатство? Хвала Господу, что мы хоть что-то имеем, и нам удалось наскрести несколько монет на подарок обители Сенте-Мари.

— Роскошный подарок! — продолжала удивляться Аманда. — К чему такая щедрость, если ваши дела, как ты утверждаешь, плохи?

— Азалия в скором времени примет постриг в Сенте-Мари, — ответила старуха.

Ее собеседница обратила, наконец внимание на девушку. Окинув Азалию уничижительным взглядом, Аманда сказала:

— Значит, твоя внучка, Жаветта, скоро станет Христовой невестой? Ну, что же, святая обитель самое подходящее для нее место. Ей ведь на Страшном суде придется держать ответ не только за себя, а еще и за своих родителей-грешников. Может быть, Всевышний проявит милость к монахине?

Азалия вздрогнула, как от пощечины, а ее бабушка холодно посоветовала Аманде:

— Ты, чем о чужих грехах рассуждать, за себя перед Богом покайся, ибо ты тоже на Страшный суд попадешь. Общая участь не минует и твоих сыновей, а они, честно сказать, отнюдь не ангелы

— Вот, значит, ты как заговорила! — возмутилась горожанка. — Да наши грехи не идут ни в какое сравнение с вашими! Это твоего сына и твою сноху повесили за их преступления! Это на вашей семье несмываемый позор! А я вас еще пожалела!..

Жаветта раздраженно прервала ее:

— Будто бы я, Аманда, не знаю тебя, известную в Нарбонне сплетницу! Ты на нас свое внимание обратила лишь затем, чтобы потом было о ком поболтать соседками и кому перемыть косточки!

Аманда взъярилась: под одобрительные возгласы находящихся поблизости горожан она принялась громко браниться, посылая на головы старухи и девушки самые скверные проклятия. Выкрикнув напоследок пожелание вечных адских мук, пышущая гневом женщина удалилась.

— Молодец, Аманда! — громко хмыкнул рыхлый толстяк. — Проучила гордячек!

«За что нам все это?» — горестно подумала Азалия.

Бабушка ласково погладила ее по голове.

— Смирись, милая! Тебе недолго осталось терпеть: людская злоба не проникает за стены святой обители.

— Да, не проникает, — эхом отозвалась внучка.

По-прежнему сопровождаемые косыми взглядами старуха и девушка дошли до лавки с тканями, где купили кусок греческого шелка бирюзового цвета. Пока Жаветта расплачивалась с продавцом, Азалия жадно разглядывала дорогие материи — шелк, атлас, и тафту, и камку. От ярких расцветок и блеска шитья даже в глазах рябило.

— Пойдем, Азалия! — позвала внучку Жаветта.

Едва они покинули лавку, как на Азалию засмотрелся парень в соломенной шляпе. Он буквально пожирал ее глазами, отчего она покраснела и опустила глаза. Девушка чувствовала себя не только смущенной, а еще и весьма озадаченной.

«У него глаза маленькие, нос большой, губы толстые. А мне он почему-то нравится. Может, это потому что на меня мало кто из чужих людей смотрит по-доброму».

Внезапно Азалия показалось, что кто-то толкнул ее в спину. Обернувшись, она наткнулась на тяжелый и полный ненависти взгляд, принадлежащий худому до измождения, крючконосому старику в изрядно поношенном плаще и сильно стоптанных коротких сапогах.

— О, Боже мой! Гарнье! — ужаснулась Жаветта. — Как некстати!..

— Разве тебе неведомо, кто она? — спросил старик скрипучим голосом у заглядевшегося на Азалию парня.

— Нет… — промямлил тот. — Я не здешний…

— Она дочь изменника и шлюхи! — громогласно возвестил Гарнье.

Молодого человека тут же, как ветром сдуло.

— Дочь изменника и шлюхи! — повторил старик.

Азалия вся сжалась, а Жаветта решительно встала на ее защиту:

— Уймись Гарнье! Не забывай, что в жилах моей внучки течет и твоя кровь!..

Не дав ей договорить, старик завопил во всю глотку:

— Неправда! Наша благородная кровь потомков первых графов Тулузы никогда не смешивалась с вашей поганой кровью! А твоя бесстыжая невестка вовсе не была мне дочерью! Сатана в моем облике соблазнил мою благочестивую жену, породив на свет Люцию! Твоя невестка была отродьем дьявола, и ее дочь — дьявольское семя!

— Замолчи, Гарнье! — набросилась на старика Жаветта. — Если тебе нет дела до дочери и внучки, не позорь хотя бы себя и свою жену!

Но Гарнье продолжал изрыгать проклятия:

— Пусть горят в аду и блудница Люция, и твой нечестивый сын Готье! Их надо было не повесить, а четвертовать! Нет, их надо было привести в Нарбонну и здесь сжечь на площади! А я любовался бы этой казнью!..

Поскольку в таком людном месте, как рынок, скандальные происшествия привлекают большое внимание, то всего за несколько минут вокруг Азалии, Жаветты и бушующего Гарнье собралась немалая толпа. Многие смеялись, тыча пальцами в старуху и ее побледневшую как полотно внучку, мальчишки свистели и улюлюкали. Кто-то бросил камень, угодивший Азалии в плечо.

— Ой! — болезненно вскрикнула девушка.

Жаветта погрозила мальчишкам палкой, что еще больше развеселило зевак. Собравшиеся люди реагировали на поступок старухи, как и на выступление бродячих комедиантов — хохотом и издевательскими шутками.

Азалия уже была готова упасть в обморок, когда послышался грубый окрик:

— А ну, пошли прочь, мерзавцы!

Голос принадлежал мужчине лет сорока-сорока пяти, подъехавшему к улюлюкающей толпе верхом на прекрасном мавританском жеребце вороной масти. На смуглом лице незнакомца застыло угрюмое выражение, его высокий лоб пересекала глубокая, как борозда, морщина, а подбородок обрамляла аккуратная черная бородка. Начищенный до блеска шлем, покрытая металлическими пластинками куртка, высокие сапоги и длинный с посеребренной рукоятью меч на поясе — все указывало на то, что этот человек был воином, причем не простым ратником.

Грозный окрик возымел действие: толпа быстро начала редеть. Даже неугомонные мальчишки разбежались. Но Гарнье все неистовствовал.

— Ты, Бертран, кажется, не понял, за кого заступаешься! — вскричал он. — Это дочь грешницы Люции, прижитая от негодяя Готье, гори они оба адским пламенем!

Незнакомец, названный Бертраном, помрачнев, бросил на Азалию острый, как клинок, взгляд, а затем направил коня к разбушевавшемуся старику. Дальше произошло то, что удивило всех, кто еще следил за событиями: Бертран, шепнул несколько слов Гарнье, и тот вдруг заковылял прочь, подволакивая правую ногу.

— Ишь, как старый грешник заторопился! — злорадно пробормотала Жаветта. — Будто ему зад подпалили.

Тем временем внимание Азалии привлек спутник заступившегося за нее и бабушку мужчины — молодой человек лет около двадцати пяти, весьма крепкого телосложения белокожий, светловолосый и голубоглазый. Люди с такой внешностью редко встречались в Нарбонне, где местные жители были смуглыми и темноволосыми.

«Наверное, он норманн», — предположила Азалия.

Норманнами в Европе называли скандинавов. На протяжении нескольких веков они совершали грабительские набеги, но со временем многие из них осели на землях своих прежних врагов — в частности и во Франции, где образовали герцогство Нормандия. И хотя норманны, обосновавшиеся вокруг города Руана, стали, по сути, нормандцами, исконные франки еще долго называли их по-старому.

К людям со скандинавской кровью Азалия испытывала неприязнь, потому что, когда она пыталась выяснить подробности страшной судьбы своих родителей, бабушка на все ее вопросы неизменно отвечала:

— Во всем виноват норманн Можер. Этот негодяй погубил нашу семью, и я не желаю о нем говорить.

Неудивительно, что, едва Азалия заподозрила молодого человека в норманнском происхождении, он стал ей неприятен. Она перевела взгляд на Бертрана, а тот как раз вновь посмотрел на нее в упор. Щеки девушки заалели.

— Проводи обеих дам до их повозки! — велел Бертран своему светловолосому спутнику и, развернув коня, уехал.

— Как твое имя? — осведомилась Жаветта у молодого человека.

— Меня зовут Вадимом, — сухо ответил тот.

Говорил он с заметным, но не очень сильным, акцентом.

— А кто твой господин? — поинтересовалась старуха.

— Он сам о себе расскажет, если, конечно, пожелает.

Поняв, что молодой человек не расположен к беседе, Жаветта прекратила расспросы.

— Мы идем, бабушка? — нетерпеливо осведомилась Азалия, которой хотелось поскорее покинуть неприятное место.

— Да, конечно, — ответила Жаветта.

Недалеко от моста их ждал в повозке Рубо — немолодой, молчаливый крестьянин, которой служил этой семье уже много лет.

— Едем домой, — обратилась к нему старуха.

Вадим, пожелав ей и Азалии счастливого пути, ускакал.

— Он должно быть хороший человек, — задумчиво сказала старуха, глядя вслед удаляющемуся по мосту всаднику.

— Возможно, — только и нашла, что ответить внучка.

Всю дорогу она думала о недавнем неприятном происшествии, причем вовсе не о мужчине пресекшем издевательства горожан над ней и бабушкой, а о самой травле, длящейся отнюдь не первый год.

«Почему бабушка и дядя молчат о нашей беде? Как бы не была страшна правда, я должна ее знать. Что бы там ни было, Бог не даст других родителей, и я буду чтить память батюшки и матушки, какой бы грех на них не лежал».

Рубо быстро довез своих хозяек до их усадьбы, находящейся в полутора лье от Нарбонны. Каменная ограда возведенная кем-то из предков Азалии, была высокой и все еще крепкой, но за ней царило запустение. Приземистый дом порядком обветшал, а многие из окружающих его хозяйственных построек, готовы была вот-вот развалиться. Двор тоже выглядел неухоженным.

Появление хозяек вызвало отклик у домашней живности: замычала в хлеву корова, закудахтали в курятнике куры, бросились с лаем к повозке два огромных лохматых пса. Азалия погладила собак, а старуха, напротив, сердито на них заворчала, на что псы не обратили никакого внимания, продолжая ластиться к девушке.

На крыльцо вышла крупная женщина с лицом, словно высеченным нерадивым каменотесом. Это была жена Рубо, Клодина, верно служившая, как и ее муж, своим хозяевам, несмотря ни на какие обстоятельства, более двадцати лет.

— Идите обедать! — позвала она.

Трапеза проходила в большой комнате, с которой когда-то начинался этот дом, и к которой пристраивалось все остальное. Стены здесь потемнели от времени, а низкий потолок покосился. В затянутое бычьим пузырем окно плохо проникал даже солнечный свет, а в такую пасмурную, как в этот день, погоду царил полумрак.

Клодина принесла и поставила на грубо сколоченный стол горшок с похлебкой, миски, деревянное блюдо с двумя лепешками и кувшин с сильно разбавленным вином. Прочитав молитву Жаветта и Азалия начали есть.

Обед прошел в полном молчании, но как только служанка собрала со стола посуду и ушла, Азалия тихо сказала:

— Странно, что я совсем не помню родителей, упокой их Господи.

— Тебе было тогда всего семь лет, когда они… скончались, — с состраданием произнесла Жаветта, запнувшись перед последним словом.

— Расскажи мне о них? — попросила Азалия.

— Но ты же знаешь… — недовольно начала бабушка.

Внучка с досадой прервала ее:

— Я знаю, что мой отец, он же твой сын, был комендантом крепости Мелён в Вандомском графстве, что его обвинили в измене и повесили, что матушку постигла та же участь, что кормилица Матюрина доставила меня к вам, что в Нарбонне презирают нашу семью с тех пор, как сюда дошли вести о позорной казни моих родителей…

— Добавь еще, что ни я, ни твой покойный дед, ни твой дядя не поверили в то, что Готье и Люции могли совершить преступления, в которых их обвинили. Твои родители, конечно же, оболганы.

— Тогда зачем эти тайны? Почему от меня все время что-то скрывают! Ни ты, ни дядюшка даже словом не обмолвились о моем деде Гарнье…

— Какой Гарнье тебе дед? — оборвала Жаветта внучку. — Он отрекся от дочери и проклял ее!

— Пожалуйста, бабушка, расскажи! — взмолилась Азалия. — Пока вы с дядей молчите, люди хулят моих родителей! И что я должна думать?

Жаветта была поражена настойчивостью своей всегда послушной внучки. Похоже, что Азалия, действительно, слишком устала от семейных тайн.

— Ладно, слушай! — сдалась старуха.

Глава 2
Печальная история любви

За сто лет до описываемых здесь событий молодой крестьянин по имени Готье спас от верной гибели сына тогдашнего виконта Нарбонны, за что получил в собственность маленький клочок земли, на котором разбил виноградник. Почва изначально была плохой, однако трудолюбие способно творить чудеса даже в самых невыгодных условиях. Годы работы привели к тому, что посаженная на, казалось бы, неплодородной земле лоза стала давать хорошие урожаи винограда, а вино из него было одним из лучших в виконстве. Благосостояние владельцев виноградника росло, чему многие в округе завидовали.

По сложившейся в этой семье традиции старший сын нарекался именем «Готье» и становился единственным наследником отца. Остальные сыновья, если таковые были, поступали на военную службу. Два поколения этот обычай не нарушался, пока дед Азалии, Жус, не стал хозяином виноградника и родовой усадьбы, потому что его старший брат умер в восьмилетнем возрасте. В остальном же судьба Жуса складывалась так же, как и у его отца и деда: женился он рано, и через год его жена, Жаветта, произвела на свет здорового младенца мужского пола, получившего традиционное имя «Готье». Из остальных же детей выжил один ребенок — мальчик по имени Тибо, который был таким слабым, что в семье почти смирились с его возможной смертью. Однако младший сын Жуса и Жаветы не только не умер, а значительно окреп, что заставило родители думать над его судьбой. Поскольку земельный надел доставался Готье, то Тибо полагалось пойти в ратники. Впрочем, он мог стать и монахом: благо, недалеко от усадьбы и виноградника появилась аббатство бенедиктинцев Сент-Ирией. Родители хотели, чтобы их сын надел сутану, о чем часто ему говорили. Он кивал им в ответ, как бы соглашаясь, но стоило ему увидеть воинов, у него загорались глаза.

— Не годишься ты в ратники — ворчал Жус. — Тебе Библия подойдет гораздо больше, чем меч.

Тибо с детства был спокойным, рассудительным и трудолюбивым. Готье тоже не страдал ленью, однако, если младший брат предпочитал говорить по делу и не особенно был склонен к веселью, то старший любил поболтать и посмеяться: тем ни менее ни отличия в характерах, ни семилетняя у них разница в возрасте не мешала им быть очень привязанными друг к другу.

Однажды Готье принялся доказывать родителям, что зря они заставляют Тибо идти в монахи: дескать, монастырская жизнь тоскливая, зато на ратной службе никогда не соскучишься.

— Я и сам не прочь стать воином, — заявил он.

— И зря, — неожиданно возразил ему младший брат. — Это я могу выбирать, а твоя судьба уже предначертана свыше.

Столь глубокомысленное высказывание десятилетнего мальчика несколько обескуражило его родных.

— Быть тебе монахом, Тибо, — изрек Жус. — С твоим умом ты, помяни мое слово поднимешься до аббата или даже до епископа.

Несмотря на некоторые разногласия между членами семьи, они продолжительное время не только не ссорились, но даже избегали серьезных споров, однако такая спокойная обстановка в усадьбе существовала, пока Готье не исполнилось восемнадцать лет, и он не полюбил пятнадцатилетнюю Люцию. Девушка была очень бедной, что, впрочем не являлось ее главным недостатком: Жус из любви к сыну согласился бы на невестку-бесприданницу, если бы она имела другого отца, а не Гарнье — потомок первого графа Тулузы, Фредоля.

Во второй половине X века и начале XI века во Французском королевстве, называвшемся тогда королевством франков, формировалась новая знать — та самая, которой предстояло превратиться в опору новой королевской династии. Если в прежние правления, при Меровингах и Каролингах, титулы и земельные владения даровались исключительно королями, то при Капетингах набирало силу семейное наследственное право. Графы, маркизы, виконты укреплялись на своих местах, а многие неудачливые потомки их далеких предшественников оказывались порой в самом жалком положении.

Гарнье очень гордился своим происхождением, несмотря на то, что пребывал с женой и детьми в полной нищете. Не было в Нарбонне человека, который бы хоть раз не услышал от него: «Моим предком был сам граф Фредоль!» При этом Гарнье ничего не имел и служил виконту Нарбонны за сущие гроши, а когда охромел, лишился даже такой невыгодной службы.

Влюбленный Готье, поняв, что Люция отвечает ему взаимностью, сообщил родителям о своем намерении на ней жениться. Жуса и Жаветту новость не обрадовала, поскольку они встречались со спесивым отцом девушки и вовсе не жаждали с ним породниться. Даже одиннадцатилетний Тибо заметил, что с Гарнье можно найти общий язык. Однако Готье не желал прислушиваться к разумным доводам своих близких.

— Ладно! — сдался Жус. — Если Гарнье согласиться отдать за тебя дочь, мы примем ее в нашу семью.

И обрадованный юноша тут же отправился свататься.

Люция обитала с родителями и братом в жалкой, полуразвалившейся лачуге. Хозяин этого нищего жилища принял гостя холодно. А когда Готье заговорил о цели своего визита, он услышал в ответ:

— Ничтожный мужлан! Жалкий серв! Как посмел ты помыслить о женитьбе на правнучке правителя Тулузы?

Гарнье выгнал незадачливого жениха, запретив дочери даже думать о молодом человеке из семьи земледельца-виноградаря. Однако она тайком встречалась со своим возлюбленным и даже иногда бывала у его родителей. Однажды Люция по возвращению из женского монастыря Сенте-Мари, куда ее сопровождал старший брат, Фредоль, выронила на глазах отца, спрятанные под верхней одеждой две лепешки. Под пристальным взглядом отца сын сразу признался в том, что они с Люцией посещали усадьбу Готье. Юноша поддался на уговоры сестры, поскольку был очень голоден, а добрые виноградари не только их накормили, а еще и дали еды с собой.

К удивлению Фредоля и Люции, они избежали отцовского наказания за свой проступок. Более того, Гарнье, встретив на улице Готье, пригласил вдруг его в гости. А когда молодой человек пришел опять в лачугу, где проживала семья его возлюбленной, отец Люции был с ним сух, но на сей раз вежлив.

— Моя дочь никогда не достанется землепашцу, — говорил Гарнье. — Но если к ней посватается милит, я так и быть готов смириться с его ничтожным происхождением. Чтобы получить Люцию в жены, ты должен покинуть Нарбонну и найти для себя достойную службу. Три года я буду считать тебя женихом моей дочери и даже дозволю ей иногда посещать твоих родителей…

— Я согласен! — с жаром воскликнул Готье.

Его предполагаемый будущий тесть вымучил на своем лице подобие улыбки.

— Что ж, я этому рад. Только пусть наш договор будет тайным: иначе на мою дочь ляжет позор, если ты не вернешься.

Гарнье лукавил: он и не помышлял отдать дочь за Готье, а замыслил, конечно же, разлучить влюбленных. При этом отец Люции рассчитывал еще и прокормиться какое-то время за счет добросердечных родителей обманутого юноши.

Но Готье ни мгновенья не сомневался в том, что у него появилась возможность исполнить свое заветное желание — жениться на любимой. Он твердо решил отправиться в путь за удачей. Никакие возражения отца, матери и брата не могли отвратить его от этого замысла.

— Ты же меча в руках не держал! — воскликнул Жус.

— Держал, — признался Готье. — Я дружу с ратниками виконта Раймунда, и они научили меня владению оружием. Мне даже приходилось биться на мечах со своими товарищами.

В общем, вопреки всем уговорам, влюбленный юноша передал младшему брату права на наследство отца и уехал из дома Долго не было от Готье известий, но сердце подсказывало его матери, что он жив. Уверенность Жаветты внушала оптимизм и Жусу, и Тибо, и Люции. Девушка, когда могла, бывала в усадьбе, где ее полюбили в за искренность и доброту.

Спустя два с половиной года после отъезда Готье брату Люции удалось поступить на службу к виконту Раймунду. Не имея выдающихся способностей, Фредоль получал такое же, какое было когда-то и у его отца, ничтожное жалованье, однако хоть какие-то свои средства у семьи появились, поэтому Люцию почти перестали отпускать к родителям Готье. Гарнье надеялся, что кто-нибудь из окружения виконта Раймунда захочет взять его дочь в жены, однако знатных женихов не привлекала, пусть и очаровательная, но нищая невеста, у которой к тому же еще имелся сварливый отец. И только тогда, когда отпущенный Готье отцом Люции трехлетний срок уже подходил к концу, в девушку вдруг влюбился новый приятель Фредоля. Жаветта забыла имя этого молодого человека, только помнила, что он был третьим сыном третьего или четвертого сына маркиза или графа Прованса, ничем не обладал и жил на одно жалование, которое, впрочем, было неплохим. Соперник Готье посватался к Люции, и Гарнье согласился отдать за него дочь. Девушка попыталась было возражать, но отец не пожелал ее даже слушать.

Готье нагрянул к родным, когда оставалось всего пять дней до назначенной свадьбы, и почти с порога рассказал о своей недавней удаче: граф Бушар Вандомский, которому он служил, назначил его помощником коменданта крепости Мелён.

Родители и брат не сразу поверили Готье.

— Странно, что такую должность доверили сыну земледельца, — удивился Жус. — Или ты скрыл свое происхождение?

— Хотел скрыт, — признался Готье.

— И зря, — подал голос Тибо. — Если бы обман раскрылся, ты был бы опозорен.

— Я тоже так подумал и решил ничего не скрывать от графа Бушара. Я рассказал ему и о том, зачем мне понадобилась служба.

— И что же граф? — поинтересовалась Жаветта.

— Его слова были: «Все зависит от тебя». Я старался изо всех сил, но все мои старания долго были тщетными. И вдруг мне недавно выпала такая удача! Видите ли, Мелён надо укреплять, а милиты знатного происхождения только воюют с охотой, а возведение стен считают недостойным для себя делом.

— Ты с этим делом справишься, — заметил Тибо.

— Конечно, справится! — поддержала младшего сына Жаветта.

Никто из них ни словом не упоминал о Люции — Готье сам заговорил о ней: он сообщил, что выпросил у графа короткий отпуск, чтобы жениться.

— Жениться у тебя пока не получится, — промолвил Жус после недолгого общего молчания.

Узнав о готовящейся свадьбе, расстроенный Готье тут же отправился к отцу любимой девушки, чтобы напомнить о его обещании. Но Гарнье в ответ на упреки отрезал:

— У потомка графов нет обязательств перед мужланом!

А на следующий день на Готье напали прямо возле храма Святого Павла брат и жених Люции. Схватка наверняка закончилась бы в пользу превосходящих сил, если бы не вовремя появившийся архиепископ, который помешал совершиться расправе.

Когда легко раненый Готье вернулся домой, родные принялись его утешать.

— Найдешь ты себе еще невесту, — сказал Жус.

— Люция тебе не подходит, — изрек четырнадцатилетний Тибо.

— В Вандоме, должно быть, есть много достойных девиц — предположила Жаветта.

Они, конечно, хотели, чтобы Готье бросил службу и вернулся на виноградник, однако им также было ясно, чем это может для него обернуться. Попытка нападения могла в любой день повториться, поэтому ему следовало поскорее уехать.

Готье не возражал родным, но и не соглашался с ними, а на следующий день он оседлал своего коня и куда-то ускакал. Несколько часов Жаветта не находила себе места от беспокойства, и когда ее волнение достигло пика, сын, наконец, вернулся живой и невредимый. На все вопросы близких он давал невразумительные ответы либо вообще отмалчивался, и его оставили в покое. Лечь спать Готье захотел почему-то в конюшне, чем вызвал немалое удивление у домашних.

А утром поднявшаяся раньше всех Жаветта обнаружила исчезновение старшего сына, причем вместе с его вещами и конем. Обитатели усадьбы были в недоумении: если Готье решил вернуться к месту своей службы, в Вандомское графство, то, почему он уехал тайком, не простившись с родителями и братом. Все стало на свои места, когда во двор усадьбы ворвался разъяренный Гарнье в сопровождении хмурого Фредоля. Оба они тяжело дышали, так как путь от Нарбонны проделали, судя по всему, пешком.

— Что случилось? — растерянно спросила Жаветта.

— А вы не знаете? — заорал отец Люции. — Ваш нечестивый сын похитил мою дочь!

И он обрушил на головы оторопевших хозяев потоки проклятий.

— Довольно! — оборвал его пришедший в себя Жус. — Твоей дочери здесь нет, как и моего сына, Готье! Давай, убирайся по-доброму, пока я не велел тебя выкинуть!

В ту пору хозяин усадьбы мог себе позволить подобные угрозы, поскольку двор был полон слуг и наемных работников. Однако Гарнье не испугался, а еще больше разгневался, и неизвестно, чем бы этот гнев обернулся, если бы Фредоль не сказал отцу, что надо, не теряя времени, просить виконта Нарбонны выслать погоню за беглецами. Гарнье послушался сына.

Виконта Раймунда очень развеселила поведанная ему история.

— Вы не ловить должны девицу, а молить Бога, чтобы она осталась со своим похитителем, — сказал он, отсмеявшись. — Куда вы ее денете, если вернете? Вряд ли брошенному ею жениху нужны чужие объедки.

В Нарбонне с удовольствием обсуждали скандал. Горожане недолюбливали семью Готье за благополучие, а Гарнье за мерзкий характер, поэтому было примерно поровну, как осуждений поступка влюбленных, так и насмешек над спесивым отцом Люции. Фредолю это надоело, и он перебрался в Русильон, но родителей с собой не взял. Оставленный Люцией жених покинул Нарбонну даже раньше своего несостоявшегося шурина. В конце концов, народ начал успокаиваться и все реже вспоминать происшествие с влюбленными.

Долго родные Готье ничего не знали ни о нем, ни о Люции. Наконец через четыре года после бегства влюбленных купец-фриз привез из Мелёна письмо. Аббат окрестного монастыря, прочитав это послание, сообщил обитателям усадьбы, что у беглецов все хорошо: они женаты, у них растет дочь и недавно Готье стал комендантом крепости.

Новости были замечательные, но Жаветту вдруг начали донимать недобрые предчувствия. А спустя несколько лет на рынке в Нарбонне заговорили о войне между графом Бушаром Вандомским и графом Эдом Блуасским за крепость Мелён — ту самую, где Готье был комендантом. Жаветта много молилась за сына, невестку и внучку, отчего легче у нее на душе не становилось.

Вслед за известием о победе графа Бушара внезапно появились слухи о том, что Готье и Люция казнены в Мелёне — он за измену графу Вандомскому, а она за подстрекательство мужа к этой измене. Жаветта, Жус и Тибо отказывались верить страшной молве, однако, увы, это оказалось правдой.

Однажды во дворе усадьбы появились двое — пожилая женщина и маленькая девочка. Обе они были худые, изможденные, грязные и одетые в полуистлевшие лохмотья.

— Это ваша внучка, Азалия, — прохрипела старая нищенка, указав на ребенка. — А Матюрина, ее кормилица.

Матюрина была больна, но каким-то невероятным чудом ей удалось, превозмогая недуг, доставить Азалию к родным, после чего женщина сгорела за три дня, как свечка. Перед смертью она успела поведать кое-что о событиях в Мелёне. По ее словам, Готье и Люция, действительно, были казнены, но пострадали они безвинно, а главный виновник их гибели — норманн Можер. Матюрина еще что-то бормотала, однако из этого бормотанья Жаветта разобрала лишь одно слово — «евнух».

Глава 3
Нежданный гость

Прервав свое повествование, старуха издала протяжный вздох: видно было, что воспоминания дались ей нелегко. Азалия же, хотя и жалела бабушку, чувствовала при этом на душе облегчение.

«Правда оказалась вовсе не такой уж и страшной. Я ведь, Господи, прости меня, почти поверила, что мои бедные родители совершили преступление, потому как все вокруг твердили об этом, а бабушка и дядя молчали. Но теперь у меня нет ни малейшего сомнения в невиновности батюшки и матушки. Они, конечно же, за свои страдания попали на небеса, и Бог благословил их».

— Остальное ты знаешь, — произнесла Жаветта после продолжительного молчания.

Да, Азалия кое-что знала. Вскоре после того, как она оказалась у дедушки с бабушкой, виконт Раймунд пытался отнять у ее семьи землю, мотивирую свой поступок тем, что позор Готье лег и на его родственников. Это испытание доконало Жуса: старика хватил удар, сведший его за несколько дней в могилу. Тибо сразу же после похорон отца стал монахом аббатства Сент-Ирией. Приняв постриг и превратившись из просто Тибо в брата Тибо, дядя Азалии заключил с аббатом договор, по которому земля с виноградником перешла в собственность святой обители бенедиктинцев, а взамен монахи взяли на себя обязательство заботиться, как о Жаветте, так и о ее внучке, пока та будет жить с бабушкой. Виконт Раймунд не мог этому воспротивиться, поскольку на стороне Сент-Ириея был архиепископ Нарбонны.

Аббатство полностью взял на себя производство и сбыт вина, при этом отнюдь не самую малую часть прибыли настоятель отдавал старухе для ее внучки. Добрейшего аббата Реми заботила судьба Азалии, и он советовал отдать девочку, как только она подрастет, в монахини. Ее бабушка и дядя были согласны со святым отцом.

Азалию начали готовить к постригу: бабушка постоянно твердила ей о суетности мирской жизни, дядя учил ее служению Богу. Она смиренно слушала своих близких, испытывая в душе двойственные чувства. Девочка понимала, что бабушка, дядя и аббат Реми желают ей только добра и готова была им подчиниться, однако втайне она мечтала совсем о другой для себя судьбе.

У Азалии совсем стерлись из памяти и Мелён, и долгое путешествие с кормилицей. Вся ее последующая жизнь была связана исключительно с усадьбой и виноградником; даже в расположенную поблизости Нарбонну Жаветта впервые взяла внучку, когда той исполнилось четырнадцать лет. Для девочки с живым воображением окружающий мир был слишком скуден впечатлениями, поэтому она дополняла его фантазиями основанными на услышанных от бабушки сказках, все персонажи которых были для Азалии вполне реальными, несмотря на то, что она их никогда не видела. А в сказках скромные и добродетельные героини не становились монахинями, а, как правило, выходили замуж за отважных героев. Правда, Роланд и его возлюбленная так и не поженились, потому что он погиб в бою с врагами, а она не смогла этого пережить. Но это была единственная поведанная Жаветтой внучке история с печальным концом, все же остальные повествования завершались свадьбами.

Азалия ждала своего сказочного героя, а он никак не появлялся. Зато неумолимо приближался день, когда она должна была навсегда забыть о мирских заботах.

Девушка опустила голову.

— Бедная моя! — воскликнула Жаветта, по-своему воспринявшая печаль внучки. — Тебя сегодня очень обидели!

— Я не хочу об этом вспоминать, — с досадой отозвалась Азалия.

— Пожалуй, не надо тебе бывать на людях, — изрекла старуха.

— А как же месса в храме Святого Павла? — удивилась ее внучка. — Мы же собираемся побывать на ней через два дня.

— Посетим мессу в Сенте-Мари, как обычно. Надеюсь, добрый покровитель Нарбонны, Святой Павел , нас простит.

— Как тебе угодно, бабушка, — согласилась Азалия, проглотив застрявший в горле комок.

Жаветта хотела что-то добавить, но в это время вошла Клодина и сообщила:

— К нам прибыл гость.

— Он из Сент-Ириея? — осведомилась Жаветта.

— Нет, это не монах, а воин.

Бабушка и внучка удивленно переглянулись. Кроме монахов-бенедиктинцев, усадьбу посещали крестьяне и торговцы, но воины после смерти Жуса здесь не появлялись ни разу.

— Пусть войдет, — разрешила Жаветта, зажигая коптящую лампадку.

Гостем оказался тот самый незнакомец, который несколько часов назад вступился за них на рынке. Он учтиво представился, назвавшись Бертраном — комендантом крепости Обстакул в графстве Русильон.

— Что привело к нам достопочтенного мессира Бертрана? — растерянно спросила Жаветта.

— Память о друге, — ответил Бертран.

Хозяйка посмотрела на него с недоумением.

— Моим другом был твой сын Готье, — пояснил гость. — Он спас меня от гибели.

До этих слов Азалия испытывал к гостю только благодарность за его поступок на рынке. Теперь же она почувствовала к нему симпатию, граничащую с любовью.

— Неужели это правда? — вырвалось у нее.

— Да, правда, — подтвердил Бертран.

— А как это случилось?

— Что же ты гостя разговорами потчуешь? — одернула внучку Жаветта и обратилась к Бертрану: — Прошу мессира за стол. Я велю Клодине что-нибудь подать

— Не надо ничего, — возразил гость, опускаясь на массивный табурет, на котором в прежние времена восседал Жус. — Я недавно пообедал и сыт.

— Может быть, мессир выпьет нашего вина? — спросила хозяйка.

— Вина, пожалуй, выпью.

Принесенное Клодиной вино понравилось гостю.

— Я не пил за свою жизнь ничего лучшего, — уверенно заявил он.

— Мессир слишком к нам добр, — возразила Жаветта. — Увы, вино у нас теперь хуже, чем было в прежние годы.

— Ничуть не хуже, — настаивал на своем Бертран. — Я пил ваше вино еще восемнадцать лет назад, и не заметил сейчас, чтобы его вкус изменился…

Неожиданно хозяйка ахнула и замерла, уставившись на гостя.

— Что с тобой, бабушка? — изумилась Азалия.

За Жаветту ответил Бертран:

— Очевидно, твоя бабушка, Азалия, узнала меня. Восемнадцать лет назад я служил виконту Раймунду, и имел намерение жениться на твоей матушке, но она предпочла мне твоего отца, да упокоит Господь их обоих.

— Прошу мессира Бертрана простить меня, — сконфузилась Жаветта. — На рынке я слишком беспокоилась за внучку, чтобы думать о чем-то другом… Да мне и в голову не могло прийти, что пред нами никто иной, как…

Прервавшись на полуслове, она сконфуженно замолчала. Азалия тоже не знала, как ей себя вести в присутствии человека, у которого ее отец увел невесту.

Губы Бертрана тронуло подобие улыбки.

— Вам не стоит переживать, — заговорил он спокойным голосом. — Не скрою, восемнадцать лет назад я готов был убить Готье, и хорошо, что Бог тогда мне помешал совершить злодеяние. Как оказалось, я не любил Люцию столь сильно, чтобы долго о ней жалеть.

— Мессира Бертран сейчас женат? — поинтересовалась избавившаяся от смущения Жаветта.

Он отрицательно покачал головой.

— Увы, нет! Обеих моих жен забрал Господь.

— А дети остались? — продолжала допытываться хозяйка.

Этот, казалось бы, простой вопрос вызвал у гостя затруднение с ответом. Сделав паузу, он сказал с досадой:

— У меня есть сын от первой жены, но он, к сожалению, калека.

— Ой! — вырвался у Азалии сочувственный возглас.

— Да мой сын Ренар — хромой урод, — продолжил Бертран. — Воина из него не получиться.

— Господу нужны не только воины, — заметила девушка, которой не очень понравилось, как гость отзывается о собственном сыне.

— Верно! — согласился с ней Бертран. — Может быть, из Ренара выйдет епископ. Я недавно отправил его в одно из аббатств своей родины — Прованса.

— Сколько же ему лет? — спросила Жаветта.

— Двенадцать. Он пока побудет послушником, а через пару лет станет монахом.

— Храни его, Господь, — промолвила Азалия.

— За мессира Бертрана теперь будет кому помолиться, — сказала Жаветта. — Это хорошо.

Гость кивнул.

— Да, хорошо. Но все же жаль, что у меня нет такого сына, которого я мог бы обучить воинскому искусству.

— Еще рано об этом жалеть, — участливо заметила хозяйка. — Мессир Бертран не стар, а Небеса милостивы.

— Надеюсь, что милостивы, — задумчиво проговорил Бертран и почему-то посмотрел на Азалию.

А у нее от этого взгляда вдруг пробежал по спине мороз.

— У тебя, глаза матери, а губы отца, — продолжил гость. — Ты похожа на них обоих. Смотрю на тебя и удивляюсь, неужели передо мной тот самый ребенок, которого я видел когда-то в Мелёне.

— А как мессир Бертран оказался в Мелёне? — полюбопытствовала Жаветта.

— Я тогда служил графу Эду Блуасскому — заклятому врагу графа Бушара Вандомского. Однажды мой сюзерен послал меня с поручением в Париж. Из-за отвратительной погоды я и сопровождающие меня воины заблудились в лесу, где встретились с разбойниками. Они на нас напали, и вскоре из всего нашего отряда в живых остался я один, причем весь израненный. Наверняка мне пришлось бы стать жертвой подлых грабителей, если бы на мое счастье шум схватки не услышал Готье, находившийся неподалеку со своими ратниками. Когда помощь подоспела, я истекал кровью, и Готье велел отвезти меня в крепость. Я пробыл в вашем доме, Азалия, три дня, пока не окреп настолько, что смог сесть на коня и продолжить прерванный путь. Ты помнишь меня?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, я ничего о Мелёне не помню.

— Совсем ничего?

— Совсем. Какой я тогда была, мессир Бертран? — заинтересованно спросила Азалия.

— О, ты была милой и шаловливой девочкой, — ответил гость с необычной для его сурового вида мягкостью.

— А мои родители меня любили?

— Они тебя просто обожали.

— Я и их не помню, — с горечью призналась девушка.

— Они были прекраснейшими людьми, — сказал Бертран проникновенным голосом. — Для меня твой отец — образец чести, а твоя матушка — воплощение добродетели. Я ни одного мгновения не сомневался в том, что они не совершали тех преступлений, в которых их обвинили.

— Моих родителей погубил Можер! — воскликнула Азалия.

— Можер? — удивился гость и в глазах у него промелькнуло беспокойство. — Откуда ты о нем знаешь?

— От меня, — ответила за внучку Жаветта. — А мне о Можере рассказала кормилица Матюрина.

Азалии показалось, что морщина на лбу у Бертрана стала глубже.

— А что еще кормилица рассказывала? — осведомился он.

— К сожалению, ничего. Она быстро умерла, да будет милостив Господь к ее душе. Мы только и успели услышать от нее о норманне Можере, погубившем Готье и Люцию.

Морщина Бертрана немного разгладилась.

— Я не входил в ближний круг графа Блуасского, однако до меня дошел слух, что кто-то согласился за большую плату сдать нам Мелён. Этим предателем мог быть только помощник Готье, норманн Можер.

— Почему только он? — удивилась Азалия.

— А у кого еще было достаточно возможностей для сдачи крепости? Только у Готье, но в его честности я не сомневаюсь. А с Можером мне хватило недолгого знакомства, чтобы понять, какая у этого человека низкая душонка. Он вполне мог свалить свою вину на Готье, которого втайне ненавидел.

— Ненавидел? — недоуменно спросила девушка. — За что?

— Можер был сыном Осмонда де Сентевиля — одного из ближайших сподвижников герцога Нормандии Ричарда Бесстрашного.

— Он был очень знатен, — констатировала Жаветта.

— Но родился младшим в своей семье, — продолжил Бертран, — и, вопреки воле родителей, отказался принять духовный сан. Отец был недоволен сыном, из-за чего тому пришлось покинуть родину.

— Откуда мессир Бертран об этом знает? — удивилась Азалия.

— От самого Можера. Он рассказывал о себе во время моего короткого пребывания в Мелёне.

— Наверняка ему не нравилось подчиняться сыну земледельца, — вздохнула Жаветта. — Готье следовало его опасаться.

Бертран развел руками.

— Увы, Готье слишком доверял своему помощнику.

— Мой старший сын совсем не умел разбираться в людях, — заключила Жаветта.

— Да, это так, — согласился с ней гость.

— Неужели Господь не наказал подлого Можера? — воскликнула дрожащим голосом Азалия и у нее выступили на глаза слезы.

— Наказал, — ответил ей Бертран. — У подлого норманна был самый незавидный конец.

— Что с ним случилось? — встрепенулась девушка.

— Граф Вандомский сделал Можера комендантом крепости, однако негодяй недолго радовался своему возвышению: всего через месяц его убили в лесу разбойники. Такая смерть — достойный венец отвратительных деяний.

У Азалии едва не сорвалось с губ пожелание норманну адских мук, но она прикусила язык, поскольку такие проклятия сердили ее благочестивую бабушку.

— Бог все видит, — прошептала Жаветта.

— Норманны светлые, — сказала, сама не зная зачем, Азалия. — Я не люблю светловолосых и светлоглазых людей.

Эти слова вызвали у Бертрана усмешку.

«И надо было мне брякнуть глупость! — огорчилась девушка. — Теперь он сочтет меня полной дурой».

— Можно мне вас кое о чем попросить? — спросил вдруг гость.

— Конечно — ответила Жаветта. — Мы рады услужить мессиру Бертрану.

— Если верить молве, Азалия готовиться стать Христовой невестой…

Он сделал паузу.

— Верно, — подтвердила Жаветта. — Накануне Рождества моя внучка примет постриг в Сенте-Мари.

— Нельзя ли отложить постриг? — попросил гость.

— Зачем? — удивилась Жаветта. — В нынешнее Рождество должно случиться Второе Пришествие Господа нашего Иисуса. Пусть моя внучка предстанет перед престолом Божьим в монашеском облачении.

— Бог будет судить по делам и помыслам, а не по облачению, — резонно возразил Бертран.

— Аббат Реми сомневается в скором Пришествии Иисуса, — робко вставила Азалия.

Бабушка осуждающе покачала головой, но ничего ей не ответила.

— Если наш мир не погибнет, я хотел бы через месяц вновь вас навестить, — сказал Бертран.

— Ладно, мы не станем торопиться с постригом Азалии, — сдалась старуха. — У нее мало грехов, и ей не страшен Божий суд.

Удовлетворенный таким ответом гость поднялся.

— Мне пора. У меня есть дела в Нарбонне, а завтра я отбываю в Русильон.

Азалия и Жаветта вышли его проводить. Наблюдая за тем, как Бертран взбирается на коня, девушка неожиданно для себя подумала:

«А куда делся Вадим?»

Эта мысль почему-то так ее смутила, что она залилась краской.

— Почему ты постоянно краснеешь, Азалия? — спросил Бертран.

Она сконфуженно молчала.

— Впрочем, это хорошо, что ты умеешь краснеть, — заключил он и тронул коня.

Глава 4
Вадим

Отношение аббата Реми к монахам не было особенно строгим, поэтому брат Тибо часто навещал родных и проводил с ними много времени. Жаветта с нетерпением ждала сына на следующий после визита Бертрана день, и дождавшись, наконец, рассказала о недавнем госте.

— Отрадно слышать! — обрадовался брат Тибо. — Хвала Господу, есть человек, который так же, как и мы чтит память Готье и Люции. Храни его, Боже!

Жаветта посетовала на то, что она, поддавшись уговорам Бертрана, отложила постриг внучки. Брат Тибо отнесся к этому спокойно.

— Значит такова воля Всевышнего. Лучше подождать, чем огорчить достойного человека отказом в его просьбе.

— Но как же светопреставление?

— Одному Господу ведомо, случится ли оно.

Брат Тибо, как и аббат Реми, считал, что людям не дано знать точную дату Страшного суда. Однако Жаветта больше доверяла архиепископу Нарбонны, твердившему о неизбежности Второго Пришествия в ближайшее Рождество Христово.

В городе тем временем стараниями святых отцов обстановка заметно накалилась. Если еще недавно люди не то, чтобы не верили в скорый конец света, а просто не уделяли этому возможному событию достаточно внимания, то теперь как бы наступало общее прозрение. Горожане и селяне кинулись в храмы замаливать свои грехи. Желающих постричься в монахи оказалось такое огромное количество, что настоятели многим людям отказывали. Рынок Нарбонны почти опустел, большинство лавок закрылось.

Азалия принадлежала к малому числу смертных, совершенно не испугавшихся Страшного суда. Девушка понимала, что у нее не столько много грехов, чтобы Господь не проявил к ней милость. Зато ее ждала встреча с покойными с родителями. Азалия надеялась узнать у них, каким было забытое ею детство, а потом, если Господь позволит (а Он такой добрый, что обязательно позволит), она уже никогда не расстанется ни с отцом, ни с матерью.

«Мы будем вместе вечно», — мысленно желала девушка и чувствовала себя счастливой.

В канун, как полагало подавляющее большинство жителей Нарбонны, судного дня все храмы были переполнены, а люди, не поместившиеся внутри, облепили паперти. Народ отчаянно молился, прося у Всевышнего прощения за свои грехи. Кое-кто в страхе перед Божьим гневом даже умирал от разрыва сердца, те же, у кого хватало сил перенести напряжение, ждали трубного гласа.

К утру страх сменился недоумением, а затем началось ликование. Поняв, что гибель мира отсрочена, люди принялись веселиться, петь, танцевать и пить вино. Потерпевшие фиаско священнослужители служили благодарственные молебны во славу Господа, оказавшего великую милость грешному человечеству.

Одна Азалия грустила, поскольку радоваться ей было нечему. Мало того, что у нее не случилась желанная встреча с родителями, так теперь ей предстояло расстаться с бабушкой и дядей. Аббатиса Сенте-Мари, матушка Юдифь, завела у себя в обители жесткие порядки: сестры изнуряли себя постами и молитвами, выходить за ворота разрешалось только самым старым и некрасивым монахиням, а встречаться с родственниками обитательницам монастыря дозволялось лишь по случаю тяжелой болезни или смерти кого-нибудь из семьи.

Азалия чувствовала себя так, словно готовилась к собственному погребению, причем похоронить ее должны были заживо. Она грустила и втайне от близких плакала. Будучи всегда трудолюбивой, девушка почти перестала прикасаться к пяльцам, иглам и прялке, предпочитая домашней работе прогулки пешком и верхом по окрестностям, чтобы проститься с любимыми местами перед уходом в монастырь.

На третий день Рождества Жаветта захворала. Азалия, забыв сразу же обо всех своих переживаниях, принялась ухаживать за бабушкой, чем отнюдь не доставляла удовольствие последней.

— Ну, чего ты хлопочешь возле меня с таким скорбным лицом, — ворчала Жаветта. — Я не собираюсь пока умирать и скоро поднимусь.

— Ты обязательно поднимешься, бабушка, — вставила Азалия.

Старуха будто ее не слышала:

— Бог меня не оставит! А ты давай, отправляйся на свою прогулку.

— Как тебе угодно, бабушка, — покорно согласилась Азалия.

Выйдя из дома, она увидела, что небо затягивается тучами. Однако Азалии и в голову не пришло ослушаться бабушку, пожелавшую, чтобы внучка отправилась на прогулку. Рубо было велено оседлать лошадь.

Когда Азалия выехала со двора, тучи, казалось, стали еще гуще. Окрестные холмы выглядели так, словно их покрыла серая пыль. Такие мрачные виды не могли улучшить настроения девушки.

«Вчера тоже целый день ходили тучи, а дождя не было, — подумала она. — Может, и сегодня обойдется».

Азалия доскакала до своего любимого источника, напилась вкусной воды и направила лошадь к вересовой рощице на склоне холма, чтобы сорвать несколько веточек, а потом, положив их перед сном у изголовья, вдыхать терпкий аромат и воображать себя засыпающей на природе сказочной феей.

Внезапно подул сильный ветер.

«Надо возвращаться», — решила Азалия, поеживаясь от холода.

Тучи быстро разметало, и теперь по небу плыли облака в лиловом обрамлении, открывая время от времени путь солнечному свету. Однако льющиеся сверху лучи не давали тепла, а только дразнили своим блеском, поэтому Азалия успела продрогнуть, пока добралась до усадьбы.

Еще издали она заметила, что ворота распахнуты, а, когда въехала во двор, то увидела у крыльца чужого жеребца гнедой масти.

«Кто это прибыл? — удивилась девушка. — Мессир Бертран? Почему же Рубо не убирает его коня?»

На крыльце появился Вадим.

«Должно быть, его прислал мессир Бертран», — подумала Азалия, и у нее почему-то засосало под ложечкой.

Девушка так быстро спешилась, словно боялась, что спускающийся с крыльца мужчина захочет помочь ей сойти с лошади. Он произнес короткое, учтивое приветствие.

— А где бабушка? — с тревогой спросила Азалия.

Жаветта почти всегда провожала гостей, а если по какой-то причине не могла этого сделать, то посылала вместо себя Клодину.

— Она приняла снадобье и уснула, — ответил Вадим.

— Какое снадобье? — удивилась девушка.

— От сердечной усталости. Я умею готовить целительные отвары из трав, и некоторые из них беру с собой, чтобы, если возникнет надобность, оказать помощь.

Азалия не верила своим ушам.

— Но бабушка позволяет себя лечить только монахам!

Она чуть было не добавила, что лекари, не имеющие духовного звания — колдуны, но вовремя прикусила язык. Все-таки Вадим гость, а гостей обижать нельзя.

— Я хоть и не монах, но исцелять имею право, — сказал Вадим. — Мне это позволила святая церковь в лице епископа Русильона.

Девушка с сомнением покачала головой.

— Неужели сам епископ позволил тебе быть лекарем? Он тебе так доверяет?

— Его преосвященство очень ко мне расположен после того, как я избавил его от сильных болей в желудке.

Азалии было очень непривычно беседовать с почти незнакомым человеком: до сих пор в подобных редких случаях рядом всегда находилась бабушка. Сейчас же никого не было даже поблизости.

«Куда же делись Клодина и Рубо», — с досадой подумала девушка.

Она хотела прекратить разговор, но вместо этого неожиданно для себя спросила:

— А где ты обучился лекарскому делу?

— У мавров, — огорошил ее Вадим.

Азалия подумала, что ослышалась.

— У мавров?

— Я прожил у них семь лет, пока не совершил побег.

— Ты, значит, был у мавров в плену?

— Да, и многое у них познал.

Азалия вдруг испугалась до дрожи в теле своего собеседника, а в следующее мгновение ее охватило смущение, и ей стало неуютно под взглядом его глаз цвета речной воды. Неопытная девушка, не понимала истинную природу своих чувств и находила их причину в неприязни к Вадиму за его, как она предполагала, норманнское происхождение.

— Знания, полученные от неверных не богоугодные, — отрезала Азалия.

Вадим пожал плечами.

— По мне так Богу угодно все, отчего людям польза.

Поскольку Азалия не нашла, чем ему возразить, он ей стал еще более несимпатичен.

— Говорят, что норманны не отличаются благочестием, — бросила она с вызовом.

— Я не норманн, а русский, — спокойно сообщил Вадим.

Он взобрался на коня и, кивнув на прощание, поехал со двора. Азалия растерянно смотрела ему вслед. Она понятия не имела, кто такие — русские, к коим себя причисляет Вадим. Обращало на себя внимание созвучье слов «русский» и «Русильон», но девушка видела жителей этого расположенного по соседству с Нарбонной графства и знала, что они похожи на нее, кареглазую брюнетку, а вовсе не на голубоглазого блондина Вадима.

Из дома вышла Клодина и громко позвала мужа.

— Чего тебе? — лениво откликнулся Рубо, выходя из конюшни.

— Затвори ворота! — велела ему жена. — Гость уехал.

— А зачем он приезжал? — спросила у нее Азалия.

— Предупредить, что мессир Бертран прибудет к нам через два дня с каким-то важным предложением.

— С каким предложением? — заинтересовалась девушка.

— Об этом мессир Бертран скажет сам.

Азалия была заинтригована.

«Какое предложение может быть у такого человека, как Бертран, к нам, бедным земледельцам?»

— Как себя чувствует бабушка? — осведомилась она.

— Вроде хозяйке полегчало, — ответила Клодина.

— Она проснулась?

— Нет, спит, как младенец.

— Пойду, погляжу на нее.

Спящая Жаветта действительно походила на ребенка: она чему-то во сне улыбалась и причмокивала губами.

«Как же крепко бабушка спит! — испугалась Азалия. — Уж не околдовал ли ее Вадим? Ведь не зря лекарей называют чародеями. А вдруг бабушка уже никогда не проснется?»

Словно почуяв страх внучки, старуха открыла глаза.

— Я тебя разбудила? — покаянно и вместе с тем с облегчением воскликнула Азалия. — Прости меня, пожалуйста!

— Что, уже утро? — спросила Жаветта и протяжно зевнула.

— Нет, еще даже не вечер.

— Вот как? А я полна сил, как будто целую ночь проспала.

— Это от снадобья Вадима, — опять забеспокоилась девушка. — Наверное, он все-таки колдун…

Жаветта сердито оборвала ее:

— Зря ты клевещешь на Вадима! Он чтит Господа нашего, как полагается доброму христианину!

— Но Вадим исцеляет людей от болезней… — начала Азалия.

— Ну, и что? — не дала ей опять договорить бабушка. — Если епископ ему доверился, значит, не сомневается в его благочестии! И ты не должна сомневаться! Вадим не колдун, и я не желаю больше слушать на него хулу!

— Хорошо, бабушка, я не буду говорить о нем плохо, — послушно согласилась Азалия.

— Ступай, помоги Клодине с обедом.

Азалия отправилась на кухню. Она была взволнованна и пыталась понять, что произвело на нее большее впечатление — встреча с Вадимом или предстоящий визит Бертрана. В конце концов, мысли девушки сосредоточились на Бертране.

«Какое все-таки у него к нам предложение? Может быть, он нашел мне жениха и хочет выдать меня замуж? А почему бы и нет? Ведь не зря же мессир Бертран уговорил бабушку отложить мой постриг. Если он чтит память моих родителей, то и моя судьба ему наверняка не безразлична».

Глава 5
Новый визит Бертрана

Два дня Азалия не находила себе места: за что бы она не бралась, у нее все валилось из рук, прогулки не доставляли ей удовольствия, а молитвы не приносили успокоения. Порой девушку даже начинало лихорадить.

— Что с тобой, милая? — с тревогой спрашивала Жаветта.

— Ничего, — отвечала Азалия.

— Уж не захворала ли ты?

— Если только немного…

Девушка и сама не могла понять, что с ней творится.

«Уж не схожу ли я с ума?» — пугалась она.

Ночью накануне приезда Бертрана Азалии снились кошмары, а утром она поднялась с постели еще затемно и задумалась, в чем ей встретить гостя. Бабушка не наряжала внучку, и потому что на наряды не хватало денег, и потому что будущей монахине полагалось быть скромницей. До сих пор Азалия с этим мирилась, но сегодня ей захотелось быть хоть немного наряднее, чем обычно.

«Я в своих одеждах похожа на нищенку с паперти».

Едва забрезжил рассвет, она открыла сундук и принялась в нем рыться. За этим занятием ее застал дядя. Он подошел к смутившейся племяннице и, вынув из кучи тряпья темно-серое шерстяное платье, предложил:

— Надень это, моя девочка.

Азалия подавила вздох. Увы, это действительно было ее лучшее платье — далеко не новое, доставшееся ей от бабушки.

Покопавшись еще в сундуке, девушка нашла три шелковые ленты: две алые и одну нежно-бирюзового цвета.

«Вот чем я себя украшу», — решила она.

Алые ленты Азалия вплела себе в косы, а из бирюзовой сделала поясок. В таком виде она и встретила Бертрана, когда тот спустя пару часов прибыл в усадьбу. Судя по его взгляду, он оценил ее старания.

Азалия отметила про себя, что Бертран, как и в прошлый раз, прибыл к ним один, а он, будто подслушав ее мысли, сказал:

— Мои люди сейчас в Нарбонне.

Жаветта пригласила гостя к столу. Во время трапезы Азалию опять охватило волнение, отчего кусок не лез ей в горло. Тем временем бабушка потчевала гостя, дядя расспрашивал его о Русильоне, а сам Бертран охотно ел, пил и отвечал на задаваемые вопросы.

«Когда же он заговорит о своем предложении», — нетерпеливо подумала девушка.

Тут же, словно в ответ на ее призыв, гость обратился к Жаветте и брату Тибо:

— Я прошу вас отдать мне Азалию в жены.

Азалия вскрикнула и смахнула со стола глиняный горшок, разбившийся на мелкие кусочки, а Жаветта, всплеснув руками, замерла на месте. Лишь брат Тибо остался спокойным.

— Не сомневаюсь, что мессир Бертран хорошо обдумал свое предложение, — проговорил монах.

— Я всегда все обдумываю, — коротко и сухо ответил гость.

Жаветта обрела наконец дар речи:

— Но мессир Бертран едва знаком с моей внучкой…

Прервавшись, она жалобно посмотрела на гостя. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Мой жизненный опыт сразу подсказал мне, что Азалия — достойная во всех отношениях девица.

— Моя внучка готовится к постригу, — настаивала на своем Жаветта. — Если она откажется стать Христовой невестой, это обидит матушку Юдифь.

— А может и не обидит, — неожиданно возразил ей сын. — За нашей девочкой не такой богатый вклад, чтобы о нем, прости меня Господь, жалеть.

— Да, мы мало что можем дать за Азалией, — со вздохом согласилась Жаветта.

— Я возьму ее с любым приданым и даже ни с чем, — уверенно заявил Бертран.

Брат Тибо с сомнением покачал головой.

— В наше время, как это не прискорбно, алчность слишком часто порабощает людские души, а бескорыстие, да простит меня Бог, такая редкость, что вызывает недоверие. Мессир Бертран уже далеко не в том возрасте, когда теряют голову из-за одной только красоты девицы.

Мать посмотрела на него с укоризной, и он извиняющимся тоном добавил:

— Я просто беспокоюсь за племянницу.

— Не так уж я и бескорыстен, — ответил с усмешкой Бертран. — Только корысть корысти рознь. Мой первый брак был по расчету: родители девушки давали за ней хорошее приданое. Признаюсь, я тогда особенно не приглядывался к своей невесте Аве: она была довольно мила лицом, и мне этого вроде бы хватало. А в результате мне досталась жена с таким вздорным нравом, что, когда через пять лет она скончалась, ее смерть, прости, Господи, не вызвала у меня печали. После похорон Авы, царство ей небесное, я твердо решил жениться в следующий раз только, если найду девицу скромную и послушную; добро, если она будет еще и красивой, а богатства ей вовсе не обязательно, ибо не существует женщин со всеми возможными достоинствами.

— Это мудрое решение, мессир Бертран, — похвалил гостя монах.

— В этом я сам убедился, сочетавшись браком с Летгардой — дамой кроткой и благочестивой. Ее ничтожное приданое не помешало нам прожить в согласии три года; жаль только, что она не смогла родить мне детей. Теперь Летгарды нет в живых, пусть она покоится с миром, а я еще не столь стар, чтобы не помышлять о счастливой семейной жизни.

— Чем же достойного мессира Бертрана привлекла моя внучка? — спросила Жаветта.

Гость сделал долгую паузу, после которой заговорил медленно и с расстановкой:

— Еще в первую нашу встречу на рынке мне стало ясно, что Азалия не только красивая, а также и кроткая девица. Я захотел узнать о ней побольше и принялся расспрашивать людей о вашей семье.

— Вряд ли они нас славословили, — пробормотал брат Тибо.

Бертран кивнул.

— Да, в Нарбонне вас не любят. Но я не привык доверять словам, а всегда пытаюсь понять, что за ними может скрываться. Горожане называли Азалию полусумасшедшей дикаркой, но никто не посмел упрекнуть ее в нескромном поведении или отсутствия благочестия. Одна женщина, как свинья толстая и грязная, отзывалась о вас всех с особым недоброжелательством — не знаю, чем вы ей досадили…

— Аманда! — процедила сквозь зубы Жаветта. — Я всего лишь поставила на место эту сплетницу!

— Именно от нее я узнал о предстоящем постриге Азалии.

— А давно ли мессир Бертран в Русильоне? — задал монах неожиданный вопрос.

— Давно, — ответил гость. — Я понял, что имеется в виду. Да, мне следовало вас посетить еще лет семь назад, но у меня не хватало духу. Для воина не страшно сразиться с множеством врагов, но ему часто не хватает смелости признаться в своем бессилии.

— В каком бессилии? — не поняла Жаветта.

— Я был бессилен помочь Готье и Люции, когда они попали в беду, — пояснил Бертран.

Старуха печально развела руками.

— Увы, им никто их нас не мог помочь.

— Я это понимаю, но от вины не могу избавиться. К тому же я боялся лишний раз потревожить вас, напомнив о вашем горе.

— И все-таки мессир Бертран прибыл к нам, — заговорил опять брат Тибо. — Чему мы, по всей очевидности, обязаны его чувству к Азалии.

— Да, — подтвердил гость. — Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы по-настоящему полюбить Азалию. Уверяю вас, что она будет под моей надежной защитой, и я никому не дам ее в обиду.

Азалия между тем удивленно прислушивалась к беседе: речь за столом шла о ней, а ее саму при этом словно бы и не замечали. Девушка попыталась понять, как она сама относится к предложению Бертрана, но в голове у нее царил хаос.

— Мессир Бертран знатен, а мы всего лишь бедные земледельцы, — сказала Жаветта.

— Это для меня не имеет значения, — ответил гость.

— Но у нашей семьи плохая репутация, — напомнил брат Тибо. — Всем ведомо, что родители Азалии казнены за измену.

— Клянусь Богом, я не сомневаюсь в том, что их оклеветали, — отрезал Бертран.

— Но люди думают иначе, — продолжал возражать монах.

— Пусть думают, что хотят.

— Однако же… — начала Жаветта.

Гость не дал ей договорить:

— Ваша беда не вызывает у меня ничего, кроме сочувствия. Что же касается всех обстоятельств гибели Готье и Люции, то в Нарбонне о них еще помнят по двум причинам — зависти к вам из-за вашего прошлого достатка и выходок Гарнье. А в Русильоне никому нет дела до событий, случившихся где-то на севере.

— Так уж и никому? — усомнился брат Тибо — Помнится, сын Гарнье, Фродель, тоже служит графу Гислаберту.

— Совершенно верно, Фродель сейчас в Перпиньяне, — подтвердил Бертран. — Но не беспокойтесь — он, в отличие от своего сумасбродного отца рассудителен и не любит скандалов. К тому же у него есть передо мной кое-какие обязательства.

— Сын Гарнье и в юности не был спесивым, — проворчала Жаветта. — Нрав у него уж точно не отцовский.

— Да он и не бывает в нашей крепости, — добавил гость.

Брат Тибо озабоченно наморщил лоб.

— Кстати, о вашей крепости. Часто ли на нее нападают мавры?

— Не реже одного раза в год, — не стал кривить душой Бертран. — Мы всегда настороже, и, пока я комендант Обстакула, крепость останется неприступной.

Он перевел дух и, окинув Жаветту и монаха пристальным взглядом, спросил:

— Так вы отдадите мне Азалию?

Как не старался Бертран держать себя в руках, ему не удалось скрыть своего волнения. Его руки слегка дрожали, а глаза потемнели до черноты.

— Нам надо подумать, — ответила Жаветта.

— Да, мессир, нам надо подумать! — поддержал ее сын. — Мы, конечно, благодарны за оказанную нам честь, но судьбу нашей девочки нельзя решить за несколько часов.

Гость прибодрился.

— Хорошо, я приеду к вам за окончательным ответом на Крещение.

— Но до Крещения всего девять дней, — отозвалась Жаветта

— Их должно хватить.

— Пожалуй, что должно, — решил монах.

Бертран вынул из-за пазухи, свернутый в свиток пергамент.

— Здесь записаны мои обязательства перед будущей женой. Они скреплены печатью графа Гислоберта.

— Похвальная предусмотрительность, — обрадовался брат Тибо.

Развернув пергамент, он восхищенно прищелкнул языком.

— Какой замечательный почерк! В нашей обители никто из братьев не умеет так красиво писать!

Сам Тибо выучился грамоте только тогда, когда стал монахом, и все еще испытывал трудности при чтении. Поэтому хороший почерк производил на него приятное впечатление.

— Это писал Вадим, — пояснил Бертран. — Он ценный слуга, и мне будет жаль с ним расставаться.

— Зачем же мессиру с ним расставаться? — удивилась Жаветта.

— Вадим — чужеземец. Он скоро покинет Русильон.

Последние слова гостя странным образом подействовали на Азалию: ей вдруг стало грустно.

— К сожалению, мне пора, — сказал Бертран, поднимаясь из-за стола.

Жаветта, брат Тибо и Азалия вышли его проводить. Девушка удивлялась тому, что гость по-прежнему словно не замечает ее.

«Бертран хочет взять меня в жены, но даже не попытается перемолвиться со мной хотя бы парой слов».

Уже взобравшись в седло, он наконец обратился к ней:

— Если Господу будет угодно нас соединить, обещаю стать тебе хорошим мужем.

Не найдя, что ему ответить, она опустила глаза.

Глава 6
Семейный совет

Как только Рубо закрыл ворота, Жаветта немедля отослала внучку кормить скотину и птицу. Обычно Азалия тратила на это занятие немало времени: она, любя домашнюю животину, кого-то гладила, кого-то ласково трепала, а с км-то даже и разговаривала. Четвероногие друзья девушки внимательно прислушивались к ней, и она не сомневалась в том, что они ее понимают. Но сегодня ей было не до них. Высыпав корм птицам, дав овса лошадям и бросив сено корове, Азалия почти бегом направилась в дом, но у крыльца ее остановила Клодина.

— Погоди! Тебе велено погулять, пока они беседуют.

Было легко догадаться, что Жаветта и брат Тибо обсуждают будущее Азалии. Ее сердце гулко забилось, ибо только теперь она по-настоящему осознала, что произошло. Ожидаемое ею чудо сбывалось: отважный, благородный воин хочет взять ее в жены. Правда, он далеко не юн, но ведь в сказках никогда не говорится о точном возрасте героя. А во всем остальном Бертран вполне соответствовал придуманному Азалией образу ее возлюбленного и мужа.

«Пусть мессир Бертран и не молод, зато он благородного происхождения, честен и хорош собой. Но самое главное — он верит в невиновность моих родителей. Только бы бабушка и дядя не отказались от дарованной мне Небесами милости».

Взволнованная девушка принялась ходить по двору, шепча под нос молитвы. С замиранием сердца она ждала окончания беседы родственников, желая только одного — чтобы они не отвергли предложение Бертрана.

Наконец на крыльце вновь появилась Клодина.

— Азалия! — позвала она.

Девушка опрометью бросилась к ней, крича на бегу:

— Ну, что! Меня зовут? Зовут?

— Да, зовут.

Азалия влетела в коридор и, запыхавшись остановилась у двери комнаты, чтобы перевести дух.

— Что же тебя, матушка, так смущает! — донесся до нее голос дяди. — Неужели возраст жениха?

— Его возраст меня как раз меньше всего беспокоит, — ответила Жаветта. — Хотя, конечно, хотелось бы знать, с чем останется моя внучка, если вдруг овдовеет.

— В единственной записи, которую я успел прочесть на пергаменте как раз и указано, какие пожалования получит Азалия от графа Гислаберта, если потеряет мужа. Поверь, ей не грозит нищенское существование.

— Это хорошо. Мессир Бертран достоин хвалы за свою предусмотрительность.

— Однако, матушка, он тебе чем-то не нравится. Объясни, почему ты не желаешь отдать за него Азалию.

— Даже и не знаю, — вздохнула Жаветта. — Мессир Бертран вроде бы замечательный человек, а что-то меня в нем настораживает. К кому у меня лежит сердце, так это к слуге Бертрана, Вадиму. За него я отдала бы внучку без колебаний.

Азалия вздрогнула, и у нее загорелись щеки.

«Бабушка как будто околдована Вадимом. Ей никто не нравился так, как он. Может, всему виной его снадобье? Все-таки неспроста лекарей считают магами».

Брат Тибо тоже удивился заявлению матери:

— За слугу Бертрана? Что за странный выбор?

Азалия почувствовала укол совести.

«Нехорошо подслушивать, прости меня, Господь».

Сделав поглубже вдох, она толкнула дверь. Скрип петель получился таким громким, что бабушка и дядя испуганно обернулись.

— Вы звали меня? — смущенно спросила девушка.

— Звали, — ответила Жаветта печальным голосом.

У Азалии упало сердце.

«Господи! Неужели бабушка хочет отказать мессиру Бертрану? Если это так, я умолю ее поменять решение!»

— Ответь, дорогая, — ласково обратился к племяннице брат Тибо, — ты хочешь выйти за Бертрана?

— Очень хочу! — призналась она, и ее щеки запылали еще пуще.

— Значит, такова Божья воля, — сухо заключила Жаветта.

Внучка бросилась ей на шею.

— Спасибо, бабушка! Бог возблагодарит тебя за твою доброту.

— Я счастлива, дорогая моя, что угодила тебе, — растрогалась Жаветта. — Да будут милостивы к тебе Небеса!

Брату Тибо было пора возвращаться в аббатство.

— Я провожу тебя, дядюшка, — предложила Азалия.

Когда они вышли за ворота, монах сказал:

— Я давно догадывался, моя девочка, что участь Христовой невесты тебя, увы, не прельщает. Но что было делать? Деваться тебе было некуда, кроме святой обители.

— Я просила у Господа мужа, — призналась Азалия.

— И твои молитвы услышаны. Ты станешь женой весьма достойного человека.

Девушка не смогла сдержать улыбки.

— Значит, мессир Бертран тебе нравится?

— Мне он показался рассудительным человеком. Я надеюсь, ты будешь с ним счастлива.

— А я в этом уверена! — воскликнула Азалия.

Брат Тибо нежно обнял племянницу за плечи.

— Бог тебя не оставит, девочка.

Эта ласка так тронула душу Азалии, что она решилась задать дяде давно мучавший ее вопрос:

— Признайся, дядюшка, ты ведь не одобрял моих родителей?

— Зачем об этом вспоминать? — проворчал Тибо, нахмурившись.

Азалии стало обидно. Почему с ней никогда не желают говорить о чем-то серьезном? В конце концов, она уже взрослая и даже собирается выйти замуж.

— И все же, дядюшка? — настаивала Азалия.

Немного помявшись, брат Тибо признался:

— Да, ты права: я их не одобрял.

— Почему?

— Я считал их поступки безрассудными.

— Почему? — опять спросила Азалия.

— Господь не хотел, чтобы Готье и Люция были вместе. Нельзя поступать вопреки Божьей воле.

— Откуда ты знаешь, чего хотел Господь? — удивилась девушка.

— Слишком много было у твоих родителей препятствий для воссоединения, чтобы не узреть в них волю Божью.

— Но батюшка и матушка любили друг друга! По-твоему любящие люди не должны стремиться быть вместе? Зачем же тогда Господь дает любовь?

Тибо пожал плечами.

— Этого не можем знать мы, черви земные. Как говорит наш благоверный аббат Реми: нам неведом Божий промысел до тех пор, пока не сбывается небесная воля. А у любви твоих родителей, увы, конец самый горестный.

— А ты сам, дядюшка, любил когда-нибудь? — полюбопытствовала Азалия.

— Любил, — признался монах. — У меня была невеста, и назначили уже день нашей свадьбы, но после известных событий мы расстались, о чем я нисколько не жалею.

— Неужели не жалеешь? — засомневалась девушка.

— Поверь, я счастлив тем, что имею, и мой отец, упокой его Господи, тоже довольствовался малым. А вот Готье нравом пошел в матушку — у нее иной раз возникают в голове весьма странные идеи.

— Что ты имеешь в виду?

— Хотя бы ее желание выдать тебя замуж за слугу мессира Бертрана. Как его зовут? Вадимом, кажется?

— Почему ты говоришь о нем с таким пренебрежением? — неожиданно для себя вступилась девушка за Вадима. — Ты же его совсем не знаешь.

— Довольно того, что я успел узнать о нем, чтобы не желать тебе такого мужа.

Азалия недовольно фыркнула:

— Вадим и не собирается брать меня в жены, да я и сама за него не пошла бы!

Увлекшись беседой, они не заметили, как приблизились к склону холма, почти на самой вершине которого располагалось аббатство Сент-Ирией. Уже надвигался вечер, окрашивая плывущие по небу облака в алый цвет. В расположенной слева от тропы низине появилась легкая белая дымка.

Послышался протяжный звук колокола.

— Я должен был уже вернуться в обитель, — сказал монах, досадливо поморщившись.

— Аббат Реми к тебе добр, — успокаивающе промолвила девушка.

— Однако мне грешно злоупотреблять его добротой, — проворчал в ответ брат Тибо.

Он благословил и поцеловал племянницу в лоб.

— Поднимается туман. Поспеши домой, моя девочка.

Почти бегом Азалия направилась к усадьбе.

«Пресвятая Дева! — радостно думала она. — Неужели это не сон? Неужели я скоро выйду замуж за благородного мессира Бертрана? И у нас с ним будут дети!.. Спасибо, Господи, за великую ко мне милость!»

Глава 7
В преддверии перемен

Брат Тибо оказался прав: настоятельницу Сенте-Мари, матушку Юдифь, не расстроило известие о предстоящем замужестве Азалии. Аббатиса, правда, немного поворчала по поводу того, как легко девицы отказываются от служения Богу, и посетовала на нынешние нравы, но, в конце концов, благословила несостоявшуюся Христову невесту на брак, сказав ей на прощание:

— Если Господь вразумит тебя, и ты прежде, чем предстать перед алтарем, решишь не выходить замуж, наши сестры тебя примут к себе.

— Оказывается, матушка Юдифь не такая уж и суровая, — удивлялась Азалия по пути домой. — А я ее побаивалась.

На самом деле она не побаивалась, а до замирания сердца боялась строгую аббатису, но никогда, никому в этом не признавалась.

А на следующий день Азалия случайно услышала часть беседы бабушки и дяди.

— Вот уж не думала, что аббатиса Сенте-Мари такая покладистая, — удивилась Жаветта.

Брат Тибо хмыкнул:

— Вряд ли она была бы столь же покладистой, давай мы за нашей девочкой не малое количество серебра, а виноградник.

Азалия тут же выбросила из головы этот разговор. Ей было не до раздумий о матушке Юдифь, потому что предстоящее событие занимало все ее мысли. Она ждала и вместе с тем боялась нового появления Бертрана.

Он прибыл, как и обещал, на Крещение, остался на весь праздничный день в аббатстве Сент-Ирией, переночевал там, а утром пришел вместе с братом Тибо пешком в усадьбу, где Жаветта его приняла с родственной теплотой. Бертран выглядел радостным и часто бросал пытливые взгляды на невесту, отчего та краснела.

— Аббат Реми доволен, что мы дали согласие на брак, — сообщил брат Тибо родным, когда гость ненадолго вышел.

Азалия счастливо улыбнулась.

— Значит, мой жених понравился святому отцу?

— Да, понравился, — подтвердил монах. — Как оказалось, мессир Бертран очень благочестив.

Жаветта тяжело вздохнула. Она, конечно же, желала внучке счастья, однако не могла при этом не думать и о своем грядущем одиночестве. Видя страдания бабушки, Азалия начинала испытывать перед ней вину, и пыталась себя оправдать.

«Нам бы все равно пришлось расстаться. В замужестве я хоть изредка смогу ее навещать, а из Сенте-Мари сестер совсем не выпускают».

Бертран готов был жениться хоть завтра, но родные невесты этому воспротивились.

— К чему такая спешка? — возразил Тибо.

— Люди потом решат, что мы торопились сбыть Азалию с рук, — поддержала его мать.

По их мнению, свадьба должна была состояться не раньше, чем через месяц, однако Бертран, проявив настойчивость, сумел снизить срок до двадцати дней. Жаветте скрепя сердце с этим согласилось, хотя, конечно же, хотела, чтобы ее расставание с внучкой произошло как можно позже.

После окончания переговоров гость сказал:

— Я не прочь посмотреть на ваш виноградник, если вы, конечно, не возражаете.

Монах пожал плечами.

— А почему мы должны возражать? Мессир Бертран, очевидно, желает совершить прогулку на виноградник вдвоем со своей невестой?

— О, да, мне хочется побыть в обществе Азалии.

— Проводи, милая, своего жениха — обратилась Жаветта к внучке.

Во дворе Бертран попытался взять невесту за руку, но она вздрогнула и испуганно отдернулась. Азалия сама не понимала, почему ее так испугало прикосновение жениха, но на мгновение ее охватила настоящая паника, но тут же ей стало за себя очень стыдно, и она залилась краской.

Он вовсе не рассердился, а ласково сказал:

— Со временем ты ко мне привыкнешь, душа моя.

— Обязательно привыкну, мессир Бертран.

— Для тебя я теперь просто Бертран.

— Хорошо, — послушно согласилась она.

— Назови меня по имени! Скажи: «Я скоро к тебе привыкну, Бертран».

— Я привыкну к тебе, Бертран, — повторила за женихом Азалия.

Она чувствовала себя неловко рядом с ним и была благодарна ему, за то, что он не пытался после первого раза к ней прикоснуться. Они добрели до виноградника, где погуляли около часа между голыми лозами. Бертран задавал вопросы о винограде и вине: то есть, о том, в чем его невеста хорошо разбиралась. Он сумел разговорить девушку, и она поведала ему о премудростях выращивания винограда и изготовления хорошего вина. К концу прогулки Азалия уже не чувствовала неловкости рядом со своим будущем мужем. Если бы Бертран вновь попытался бы взять ее за руку, она не возражала бы, но он, очевидно, решил не торопить события.

К концу прогулки у девушки разыгралось воображение. Она представляла себе, что сейчас вдруг ей станет угрожать какая-то опасность, и жених храбро ее защитит. Но ничего не случилось, они благополучно покинули виноградник и вернулись домой.

После обеденной трапезы Бертран уехал, а для его невесты потянулись напряженные дни. С утра до вечера она и бабушка занимались тем, что шили, вышивали и пряли, готовя приданое. За работой Жаветта открывала внучке тайны семейной жизни. Подробности интимных отношений мужа и жены так испугали неискушенную девушку, что она едва не пожалела о своем отказе от монашества.

— Это надо обязательно? — жалобно спросила Азалия, узнав, что будет делать с ней муж в постели.

— Надо, — ответила бабушка. — Иначе у вас не будет детей.

Азалия очень хотела детей, поэтому и вынуждена была смириться с неизбежным.

— Должно быть, все женщины страдают от этого? — смущенно пробормотала она.

— Женщины к этому привыкают, а мужчинам это очень нравится. Если жены слишком целомудренны, то мужья заводят любовниц или идут к продажным девкам.

— К каким таким продажным девкам? — не поняла Азалия.

— Есть грешницы, удовлетворяющие похоть мужчин за плату.

— Ой! Неужели! — ужаснулась девушка.

Заметив, что она слишком разволновалась, Жаветта перевела беседу в другое русло, а позже, если и возвращалась к теме интимных супружеских отношений, то крайне осторожно.

Старуха не хотела, чтобы в Нарбонне не узнали о предстоящем замужестве ее внучки. В этом с Жаветтой были солидарны и ее сын, и аббат Реми.

Брат Тибо сказал по этому поводу:

— Как не прискорбно, но никто, кроме нас, не желает нашей девочке счастья.

— Ей многие зла желают, Господь им судья, — уточнила его мать.

Чтобы лишний раз не сталкиваться с любопытством горожан, Жаветта ни сама не появлялась на нарбоннском рынке, ни посылала туда Клодину, предпочитая готовить внучке приданое из того, что было под рукой.

Незаметно приблизился день, когда за Азалией должны были прибыть посланцы ее жениха. Жаветта, неважно себя чувствуя, не решилась на путешествие в соседнее графство. Внучка попыталась ее уговорить все же отправиться в путь.

— А вдруг меня хворь сразит в дороге или, того хуже, на твоей свадьбе? — возразила бабушка. — Не хочу я портить тебе праздник.

Сопровождать Азалию должен был ее дядя. Он вел себя весьма деятельно: осматривал приданое, давал советы, следил, чтобы ничего не забыли. В отличие от своей матери, брат Тибо был совершенно спокоен: казалось, что его совершенно не печалит грядущее расставание с племянницей.

И вот, наконец, в усадьбу прибыл от Бертрана уже знакомый Азалии и Жаветте Вадим. Когда он верхом на гнедом жеребце въехал во двор, девушка почувствовала учащенное сердцебиение, что было воспринято ею, как волнение перед свадьбой.

Гость спрыгнул с коня и поклонился вышедшим встречать его хозяевам.

— Ты один? — спросила удивленная Жаветта.

— Остальные люди отправились в аббатство — ответил Вадим. — Утром они прибудут сюда.

— И много вас? — осведомился брат Тибо.

— Я и десять ратников.

— Большой эскорт у моей внучки, — обрадовалась Жаветта. — это хорошо: дорога на Русильон не безопасная.

— Мы последуем в крепость? — поинтересовался монах.

Вадим отрицательно покачал головой.

— Нет, вначале мы посетим Перпиньян. Мессир Бертран будет нас там ждать — он хочет представить свою невесту графу Гислаберту и графине Белиарде.

Это известие привело Азалию в смятение.

«Ой! Как же быть? Если я появлюсь перед столь знатными особами в своей нищенской одежде, то опозорю своего жениха!»

Тем временем Вадим отвязал от седла небольшой мешок и с учтивым поклоном отдал Азалии.

— Это подарки мессира Бертрана его невесте.

Девушке не терпелось узнать, что прислал ей жених. Улучив момент, когда бабушка и дядя повели гостя в дом, Азалия юркнула в опочивальню, где высыпала все из мешка на постель. Она едва не взвизгнула от восторга: перед ней лежали синее платье из тонкой шерстяной ткани, серебристый плащ с золотой застежкой, добротные красные башмаки и золотая диадема в виде тонкого обруча. В таком наряде уже не стыдно было появиться перед графом и графиней.

Послышался недовольный голос Жаветты:

— Азалия! Куда ты пропала?

Девушка поспешила в большую комнату.

Отъезд намечался на завтрашнее утро, и Жаветте хотелось оставшиеся часы побыть рядом с внучкой. Ловя на себе горестный взгляд бабушки, Азалия с трудом сдерживала слезы.

Что касается Вадима, то он недолго задержался в усадьбе и даже отказался от обеда, как его не уговаривала Жаветта. Посланник Бертрана уехал в аббатство, пообещав вернуться рано утром.

— Хорошо, что Бертран прислал Вадима, — сказала Жаветта внучке. — Теперь я буду твердо уверена, что в дороге с тобой ничего плохого не случится.

Азалия в очередной раз подивилась тому, как безоглядно доверяет ее бабушка Вадиму.

Остаток дня Жаветта и ее внучка не отходили друг от друга ни на шаг, а ночью Азалия тихо плакала, прижимаясь к бабушке, пока не уснула.

Глава 8
В Перпиньяне

Когда поутру Вадим прибыл с ратниками в усадьбу, у Азалии уже все было готово к отъезду. Прощаясь с бабушкой, она горько разрыдалась.

— Не печалься, моя милая! — утешала Жаветта внучку. — Мы не навек расстаемся. Ты будешь навещать меня, и я обязательно приеду к вам. Может быть, еще успею правнуков понянчить.

Азалии казалось, что она еще долго будет переживать по поводу расставания с бабушкой, но в действительности ее грусть улетучилась вместе с утренним туманом. Вскоре девушка уже и не вспоминала о том, что осталось в прошлом. Она любовалась окрестностями, вдыхала ароматный воздух, и ей казалось, что весь мир благословляет дарованное ей Богом счастье. Азалия, как обычно, когда бывала в хорошем настроении, не смогла обойтись без любимых ею с детства сказочных образов: собравшиеся вдалеке причудливой формы облака виделись ей добрыми духами, деревья в ее глазах оживали и приветственно махали ветвями, а на одном из лугов она разглядела на мгновенье свою любимую изумрудную фею.

Переполненная чувствами Азалия понукала свою рыжую лошадку, и та, в конце концов, перешла с мерной рыси на галоп.

— Погоди, девочка! — окликнул племянницу брат Тибо. — Мой мул — не мавританский жеребец!

— Прости, дядюшка! — отозвалась Азалия, осаживая лошадь.

Невысокий и поджарый монах ловко сидел верхом на муле, а широкая, с множеством складок сутана совершенно не сковывала его движений. Он был серьезен, но отнюдь не мрачен.

Зато Вадим почему-то все время хмурился, а иногда даже смотрел на Азалию так, словно вез ее на казнь. Ей это не нравилось.

«Не понимаю, чем он прельстил мою бабушку?» — сердито подумала она.

Дорога петляла между скалистыми холмами с окутанными голубоватой дымкой вершинами. Поднимающееся солнце одаривало путников теплыми лучами, а ветер мягко трогал их лица. Небо над ними было чистым, а облака уплывали все дальше и дальше.

Когда путники добрались до живописной долины, где находился город Перпиньян, прекрасное утро сменилось не менее замечательным днем.

— Благодатное место, — отметил брат Тибо.

— Да уж! — откликнулся невысокий ратник с огромным носом. — Крестьяне говорят, что здесь, если посадить в землю сухой прут, он вскоре зацветет.

— Верно, Фужар! — согласился с ним другой воин. — Не зря эту долину называют райским местом.

Вдоль дороги тянулись луга, поля и виноградники, с нетерпением ждущие весны, чтобы ожить, буйно зазеленеть и зацвести для будущего щедрого урожая. Обитатели многочисленных сельских жилищ занимались своим крестьянским трудом.

Впереди показался Перпиньян. Защищенный толстой каменной стеной он выглядел среди жизнерадостной долины тяжело и мрачно, зато казался непреступным.

Приглядываясь к приближающемуся городу Азалия вдруг почувствовала, как у нее кольнуло сердце. Мощные стены Перпиньяна показались ей удивительно знакомыми.

«Должно быть, такие же стены были в Мелёне», — решила она.

Иногда в ее памяти что-то просыпалось: но лишь на уровне запахов, звуков, смутных видений. Все попытки вспомнить еще что-либо из своего существовавшего до Нарбонны прошлого заканчивались безрезультатно.

Бертран верхом на вороном жеребце ждал невесту возле моста через протекающую перед воротами узкую реку. Жених Азалии был в новой куртке с металлическими пластинами и начищенном до зеркального блеска шлеме. Сопровождал Бертрана немолодой, неприметный с виду ратник.

Едва Азалия приблизилась к жениху, он радостно воскликнул:

— Наконец-то! Я вижу тебя! Здравствуй, душа моя!

Девушка пролепетала ответное приветствие. Уроки бабушки сделали не прошли даром: теперь Азалия, помня о том, что ей предстоит принадлежать этому мужчине не только душой, но и телом, смущалась перед ним даже больше, чем в первый день знакомства с ним.

Поздоровавшись с дядей своей невесты, Бертран сообщил:

— После обеденной трапезы у графа Гислаберта мы сразу же отправимся в Обстакул.

— Как в Обстакул? — удивился брат Тибо. — А разве венчание состоится не Перпиньяне?

— Нет, мы обвенчаемся в крепости, — сухо ответил Бертран.

— А почему не здесь? — настойчиво спросил монах.

— Тогда мы задержимся в Перпиньяне до вечера. Ехать ночью опасно, а ночлег в городе найти трудно.

Против таких доводов брат Тибо не нашел, чем возразить. Он кивнул, соглашаясь, однако выглядел при этом недовольным. Азалия догадалась, что дядя беспокоится за ее репутацию.

«Зря он переживает, — подумала девушка. — Неужели моего жениха не заботит честь его невесты?»

Она хотела посмотреть на Бертрана, но ее взгляд случайно упал на находящегося при нем ратника. Азалии бросился в глаза причудливой формы шрам на шее этого человека.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 40
печатная A5
от 422