электронная
160
печатная A5
416
18+
Автограф на некрологе

Бесплатный фрагмент - Автограф на некрологе

Повести и рассказы


5
Объем:
150 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-0052-2
электронная
от 160
печатная A5
от 416

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Струны ворона

— Твоим голосом, мне поют опиумные маки. Хватит, в тебе лишь чистое безумие! — воскликнул случайный гость, впервые попавший в дом к музыканту. Сейчас ему казалось, что его голова может лопнуть от распирающих его звуков и эмоций.

А дело было вовсе не в словах, того, кто слетает с катушек в тёмной комнате при свете лампады. Его игра замораживала душу ледяной стрелой. В то же время она была прекрасна, как песнь умирающих ангелов в сточных канавах города.

Всё бы ничего, если бы не этот взгляд. 
— После смерти, я стану птицей. Чёрной-чёрной, чтобы сливаться с ночью, — музыкант отложил инструмент и продолжал говорить, всё так же загадочно закатывая глаза. — Ведь люди не придумали цвета темнее.
Свечи догорали, изливаясь воском на гладкую поверхность стола. Длинными ногтями он впивался в воск словно в чьё-то податливое тело, сырую плоть свежего мертвеца. Но даже свечам не было под силу разогнать эту мглу. 
— Можно, я уйду? — спросил гость. 
— Нет, ты должен слушать мои песни, — возразил музыкант, отпивая ещё мучительно-синего ликёра. Он походил под цвет глаз — сквозных дыр через череп в небо. 
— Я всё равно уйду. 
— Вода поднялась уже до второго этажа. Нам некуда бежать. Это вселенский потоп, — произнёс задурманенный опиумом голос. Сейчас он звучал ещё более чарующе.
Гость приподнялся с подушки и отодвинул плотную штору. 
— Но там нет воды. Там только чернота. 
— Всё правильно, мой друг, вороны съели твои глаза. Ты больше ничего не увидишь.

Гость повернулся, зияя провалами глазниц. Музыкант любил эту предсмертную красоту, пока домашние вороны терзали тело гостя. Тому оставалось лишь улыбаться разорванным ртом и тихо вздыхать, потому что птицы уже выдрали его язык. Гость станет новым скелетом в шкафу музыканта.
*** 
— Почему у меня ничего не получается? — маленький мальчик с огромной гитарой жался кладбищенской ограде.

Из израненных пальцев сочилась кровь, замерзая на морозе. Инструмент исходил трещинами, словно старый гроб в земле. Этого мальчишку все давно считали местным сумасшедшим. Почти каждую ночь он приходил сюда, чтобы играть мертвецам. Просто они единственные, кто не боялся его ужасной замогильной игры. Даже животные сходили с ума от одного только прикосновения этого мальчика к струнам старого инструмента. Люди же велели заткнуться маленькому недомерку. 
— Тебе мешает душа, — вдруг проскрипел старый ворон на кресте. — И сердце. Благодаря этому ты, человек. 
— Я не хочу быть человеком, — с грозной решительностью воскликнул юный музыкант, устав от многочисленных разочарований. 
— У всех гениев не было сердец, значит тебе оно ни к чему. 
— А как же то, что болит и чувствует?! 
— У тебя ничего не должно болеть.
Ворон мучительно выклёвывал сердце из распростертого на снегу детского тела. 
— Это твоя последняя боль, — шептал его окровавленный клюв. — Теперь смерть — единственное твоё вдохновение.

Но мальчик ничего не слышал, звук срастающейся раны заглушал всё. И только привкус собственной гнилой крови во рту. Только умерев, можно познать жизнь, выйти за рамки привычного мира и творить.

Теперь он не помнил своей прошлой жизни, лишь имя, что нашептал ему ворон в тот вечер — «Ролан», так похожее на раскат грома или гортанный крик чёрной птицы.

А жизнь шла своим чередом, только шрам на груди изредка болел в непогоду. Дьявольский дух уже разрастался в теле хрупкого мальчика, делая его всё менее похожим на живого. Самому Ролану нравилось, как он выглядит сейчас: болезненно худой с глубоко запавшими глазами, крючковатым носом и гривой волос чернее ночи.

Он был почти счастлив, упиваясь собственным даром, если бы однажды не увидел кровь на своих руках. 
— Что это? — спросил Ролан у ворона. 
— За свой талант ты платишь чужой кровью.

Ролан оглянулся и увидел распростертое по кровати тело любимой. Он растерзал её в порыве страсти. 
— Привыкай, так будет всегда. Это расплата, — ворон вылетел в окно, сливаясь с ночным туманом. 
***

Концерт. Яркий свет софитов, живой огонь и беснующаяся внизу толпа. Их лица словно искажает экстаз, их тела движутся в такт этой дьявольской гитаре. Этот голос кружит им головы словно опиум. Они все влюблены в него, забывая, что Ролан плачет кровью, словно убитый ими самими бог. Им не понять, их участь — вода. Они ходят по земле, он парит на сломанных крылах, сражаясь с ветром. Они будут любить его вечно, забывая про то, как ненавидит их всех музыкант. Каждый из них готов принести своё сердце ему на алтарь, только они забывают о том, что это смертельно. Они искренне верят, что смерть не страшно и совсем не больно. А что есть боль? Просто вечный кайф. Именно поэтому они так любят истязать свои тела шрамами и проколами. Это их жизнь, и она словно лестница к смерти. И всё благодаря одному лишь Ролану и бессловесным теням за его спиной.

И снова в музыке смешивается всё: наркотический экстаз, пляска смерти, неземная растерзанная любовь и ненависть к миру. Именно эта ненависть так придаёт Ролану сил. Просто он по-своему любит всех.

Позднее среди обшарпанных стен гримёрки, пропахшей потом и сигаретным дымом. 
— Я люблю тебя, ты уйдёшь со мной на тот свет? — сказал музыкант, отложив гитару. В руках его появился обрез. 
— Что, ты делаешь, придурок!? — закричал истерически очередной любовник, глядя в расширенные от героина зрачки молодой рок-звезды. 
— Говори, честно, ты любишь меня? — кровавая улыбка расцвела на бледном лице Ролана. 
— Да, — в совершенно ужасе этот симпатичный юноша жался к стене. — Только не стреляй!

Ролан присел, держа обрез на коленях. 
— Ты знаешь, мне кажется, что я достиг сегодня уже всех своих высот. Ты слышал сегодняшний концерт, он был великолепен. Мне незачем больше жить. Я не хочу медленно уходить в забвение. Я решил умереть, и забрать тебя на тот свет, как свой собственный талисман. Неправда ли, мой любимый Ричи?

Юноша ответил лишь затравленным визгом. Перед смертью все вспоминают свою звериную природу. Кто-то сражается, как лев, а кому-то остаётся скулить побитой собакой. 
— Ролан, любовь моя, пожалуйста не делай этого! — закричал он. 
— Малыш, я всё давно решил. Сейчас я прострелю тебе голову, потом вынесу свои гениальные мозги. Мы встретимся в аду.

Выстрел рассёк пространство. Голова раскололась от выстрела в упор, забрызгав кровью и мозгами грязные, обклеенные газетами стены. 
— Прости, мой мальчик! Я слишком хорош, чтобы умирать, — Ролан улыбнулся трупу и выстрелил в потолок. 
***

Новый знакомый измерял Ролана скептическим взглядом тёмных глаз. Этот тип всё время курил трубку, так что казалось, словно без неё он задохнётся, не выдержав воздуха этого мира. Он был одет в чёрный френч с высоким горлом, несмотря на летнюю жару. Он держался слишком важно, несмотря на то, что старше самого Ролана всего лет на пять. 
— Вы уверены, что ваша игра меня впечатлит? — тот, что представился Даниэлем, снова выпустил кольцо горьковатого дыма к потолку. — Я слышал в записи. 
— Я уверен, что в записи я не так хорошо, как вживую. — Ролан переходил в наступление.

Он снова заиграл, казалось, что струны плавятся от наслаждения в руках музыканта, словно сам воздух рядом с ним поёт и стонет. Мелодия ада звучала, как трель мертвого ангела, взрываясь звуками в пространстве. 
— Неплохо, — сказал Даниэль, покачав головой. — Но увы, вы мертвы и посредственны. 
— Как ты смеешь так говорить!? — тонкие пальцы музыканта сжались в кулаки. Это был первый, кто позволил себе так отозваться о божественной игре Ролана. 
— Вы давно мертвы, мой Ролан, — сказал Даниэль заглядывая ему прямо в глаза. — Разве вы не помните?

Там, где когда-то было сердце, взорвалась острая боль. Эти глаза, напоминали ему хищный взгляд ворона, когда тот, разрывал ему грудь. Не в силах больше терпеть это, Ролан выскочил из комнаты. Он не знал, куда вели его испуганные ноги. Он бежал вверх по ступенькам, пока не оказался на крыше, но и здесь не спрятаться от этих дьявольских глаз. Даниэль возник прямо перед ним. 
— Оставь меня в покое! — закричал разгневанный музыкант, разбивая руки в кровь о стену, где секунду назад стоял этот странный человек. 
— Скоро я подарю тебе вечный покой, — рассмеялся мучитель, возникая за левым плечом Ролана.

Стая воронов затмила небо, превратив на миг день в ночь. Все они накинулись на тело Ролана. Шум крыльев заглушал его предсмертные крики. Когда вороны взлетели, от него не осталось и следа. А Даниэль лишь рассмеялся, рассыпаясь, превращаясь в стаю чёрных птиц. 
— За всё приходится платить! — пели они.

07.08.2011

Древо Червей

Синее пламя обняло кусочек сахара сплетаясь с ним в экстазе. Вода затушила их пир, растворяя огонь и сладость в горьком зелёном мареве. Запах аниса, словно в лекарстве от боли, он всегда первым делом бьёт в нос, когда в горло врывается изумрудная лава абсента. Одно Максимилиан знал точно — это лучше что когда-либо было у него внутри.

Wormwood — полынь. Дословно «червивое дерево». Странно, почему не «Древо Червей». Это название казалось более романтичным и декадентским. Он представил себе червивое, крошащееся от гнили дерево посреди серого поля, на фоне догорающего алого небо. Это тело, давно покинула жизнь, оставив на радость червям. Но рано или поздно червей становится слишком много, что они уже не способны вместиться в тусклую оболочку одного единственного дерева. Что им остаётся, кроме того, как самим стать древом? Бледные слепые, извивающиеся лентой тела, срастаются воедино, образуя ствол, ветви и листву. Это всё начинает казаться более живым, чем мёртвый иссушенный древесный скелет.

Максимилиан закурил сигарету, прогоняя иссушливую горечь во рту. В последнее время он всегда пил один. В тёмной комнате за плотно задёрнутыми шторами. Они всегда были закрыты, словно зашитые глаза мертвеца, боясь пропустить хоть луч губительного света в пустой дом. Свечи горели слишком ярко от них по комнате распространятся удушливый жар. Максимилиан знал, что ему жарко от света, но он не вампир чтобы видеть в темноте. А вокруг полно книг в которых уже не прочесть ни строчки, глаза разбегаются в едком тумане гашиша.

Свежий ветер прогнал и убил бы всю атмосферу этого места, нарушил бы мнимый покой, добровольного заточения в мёртвых стенах. Это то, что почти неподвластно людям — превращать свой дом в склеп, а себя в мертвеца только ради простого познания смерти при жизни. Когда вкус жизни уходит вместе со страстью к вину и мирским развлечениям, хочется забыться на дне истинной горечи. Он много писал — почти по двадцать страниц машинописного текста в день. Большинство из этого отправлялось на растопку камина. Часть отсылалась в газеты и сборники. Максимилиан сам в глаза не видел собственных изданий, когда другой на его месте был бы готов обвешаться ими, как медалями.

Это последний шаг к нирване — когда уже ничего не надо. Но Макс знал, что ему в этой жизни ещё нужно множество вещей таких, как абсент и гашиш. Это то, без чего угаснет зловещий синеватый огонёк его творчества, то ради чего стоит жить. Его друзья и возлюбленные канули в Лету, пытаясь плыть по совсем иной реке — загнивающему потоку времени. Кто-то перепутался стрихнин с героином, кто револьвер с массажёром для висков. Их тела где-то там в глубине, из них и должно прорасти то самое треклятое Древо Червей, что стало являться в его кошмарах чаще и чаще.

Вот смешливая Элиза, совсем почти ещё ребёнок бежит по поросшему маками полю. Короткое чёрное платьице то и дело задирается обнажая бледные ноги. Её кожа прекрасна, как старый фарфор. — Ты же умерла, моя родная! — кричит ей Максимилиан сквозь завесу тумана.

Она ничего не слышит, продолжая смеяться, приближается к дереву, на котором в такт биению сердца раскачиваются простенькие качели, словно метроном. Она вспархивает на них, будто птица, тряся своими гладкими тёмными волосами. Они такие длинные и на ощупь, как щёлк. Макс помнил это даже сейчас. 
— Эй, покачай меня! — кричит она улыбаясь окровавленным ртом.

Максимилиан смотрит на дерево — оно сочится червями. Переводит взгляд на Элизу — её закатившиеся глаза всё так же смеются, зияя белой пустотой. Кожа трескается, как старый пергамент, прекрасный ротик изгибается в улыбке — из него ползут черви. Вскоре они укутывают её тело словно кокон.

Он понял, что заснул прямо в кресле, опьянение часто возвращало его в старые кошмары. Все они одинаково болезненны и кровавы. Кошмары — как незаживающие язвы где-то глубоко в душе. Хотелось встать и рассказать бумаге про ещё один кошмар, но проклятая свинцовая тяжесть абсента — кресло отказывается отпускать тело писателя, словно зазывая досмотреть до конца все кошмары, как череду любимых фильмов. Максимилиан помнил их наизусть.

И снова сумрачный мост, словно сплетённый из множества сухих стеблей. Там внизу, где должна быть вода, лишь клубится густой туман. На мосту стоит Артур, всё ещё хранящий внешность юного романтического героя. На нём белый костюм, и ветер треплет светлые волосы, Максимилиан помнил, что они пахли горной лавандой. Он помнил о нём всё, даже больше, чем Арти хотел бы. На лице улыбка, как застывшая маска. Все мертвецы из его снов улыбаются, как черепа на полке древнего склепа. Кажется, что у них такая природа. Маска смерти — подразумевает улыбку. 
— Пойдём со мной туда, где ветер ласкает травы…
Где умирать легко. И все всё время правы, — шепчет Артур какой-то милый рифмованный бред под аккомпанемент ветра. 
— Куда? — голос Максимилиана дрожит, комок в горле, словно пытаешься кричать сквозь сон. 
— Мы укроемся в тени дерева, что стоит вон там, — снова возникает это поле, такое до боли знакомое с кровавыми каплями маков.

И хочется бежать со всех ног, но дерево становится ближе. Арти касается ветвей, черви жадно впиваются в его кожу, прогрызая насквозь гниющее мясо, обнажая кости. 
— Быть мертвецом — это проще простого, — он улыбается как на рекламном плакате, а из глаз и рта его лезут черви, освобождая себе дорогу.

Максимилиан проснулся. Он не знал, день сейчас или ночь, темнота нарушила ощущение времени, абсент украл реальность. Этот так просто сделать один шаг к своим мертвецам, навсегда забыться в их подземных объятьях, ведь кроме них и горького зелёного напитка у него больше ничего нет. 
— Та же чернота в глазах и после смерти? — спрашивает он, когда очередной мертвец, на этот раз тот, кого при жизни звали Наставник, приходит в его кошмары. 
— Только первое время, пока твои глаза не съедят черви, — говорит он, и тоже рассыпается на множество белых личинок. Почти жаль, что разговор так быстро прервался.

И вот они все стоят перед ним, чудом уместившись в маленькой комнате. Их лица кажутся более умиротворёнными, чем лица живых монахов, потому что в отличии от церковных пустомель, они знают правду, они уже перешли грань. Им уже больше нечего терять, им ничего не надо, кроме как забрать с сбой, единственного дорогого и любимого человека, прервать тяжкое бремя разлуки, слиться в единый комок грязи и слизи. 
— Мы все при жизни строим себе свой склеп, — повторяют хором их раскрытые до ушей рты.

Максимилиан окончательно проснулся, кошмары отрезвили его, вытравив зелёное дыхание. Он знал, куда он отправится прямо сейчас. Дорогу до Древа он выучил наизусть, даже никогда не бывая там. Он доберётся и срубит корень своих кошмаров, чтобы мертвецы больше никогда не тревожили его сны. Шаги давались ему с трудом. Свежий ветер из распахнутой двери казался почти убийственным. Начинался рассвет, небо светлело, словно кто-то наверху разбавлял густую тёмно-синюю краску. Туман клубился над землёй, роса застыла на цветах и травах драгоценными камнями. Где-то в вышине слышалось пение птиц. Максимилиан знал, на что идёт, он знал, что уже не вернуться назад.

Дерево росло посреди поля, как огромный часовой. Оно казалось совершенно обычным, но без сомнения, живым. Его густая крона, должно быть, давала многим путникам приют в жаркий летний полдень. Сейчас листья источали аромат свежести и влаги. Это дерево никак не могло быть тем самым Древом Червей из ночных видений Максимилиана, но, тем не менее, он занёс топор — полетела кора и сухие щепки. Макс не знал, что через пару секунд его хватит удар и он скончается не приходя сознание, но уже чувствовал червей, что спешат к его ещё живому телу.

10.08.2011

Источник вдохновения

За окном развернулась феерия Ада. По улицам города шёл дождь, гремя крупными каплями по стеклам. Ветер аккомпанировал ему на ржавых печных трубах. Жаль, мы не в Лондоне или Париже, где дождь может быть романтичным.

Жаль, это просто Ярск пристанище купцов, проституток и бедных аристократов. В моём доме пахнет чем-то сладковатым, немного отдает вчерашним опием, а я бы рискнул предположить, что это ладан. Вероятно, стены заранее поют по мне панихиду, потому что больше кроме них этого сделать некому. Лишь ветер врывается в щели окон, чтобы навестить меня в этом печально склепе.

В моей утренней почте только долги и счета, ни строчки от друзей из сумасбродной процветающей столицы или от родственников в Европе. Я представил, как утопает в дождях Нева, как кутается туманом милый сердцу Петербург. В душе воскресла невольная тоска, словно меня придавило собственной же могильной плитой. Я готов стать камнем в мостовой Питера, это и то престижнее, чем быть мелким дворянином в Ярской губернии.

Родители оставили мне усадьбу, старое грязно-желтое здание с колоннами, навивающее воспоминание о богадельне. Только единственным заключённым тут был я сам, пожалуй, это даже хуже излюбленной у всех врачей нашего времени лоботомии. А на участке за домом развернулся фамильный погост. Они тут все вместе. Иные дома украшают картинные галереи с портретами предков, но моя семья решила отличиться. Иногда я прихожу возложить пару белых лилий на могилу моей бедной матушки. Но больше всего я хочу стать частью их, укрыться саженью прохладной земли, чтобы уснуть навсегда.

Тяжело быть лишним в мире живых. Они чужды мне по своей природе, своим стремлением к веселью и богатству. Мне куда приятнее задёрнуть плотные шторы и проспать несколько суток, отходя от дурманящего свойства ядов. Я, наверное, просто слишком сильно накручиваю себя переживаниями по поводу бессмысленности собственной жизни. В наше время это не новость, иначе к нам не ходили бы гружёные опием корабли, иначе врачи не сбывали бы втихую морфий. Это то, что дарит мне цветные сны и помогает моему телу разлагаться.

Прошло несколько часов, и она пришла. Она всегда приходила позже назначенного — дама, живущая по жёлтому билету; назвать её жрицей любви язык как-то не поворачивался. Мне уже совершенно наплевать на то, что с моей женщиной спит весь город. Меня не пугает даже сифилис. Но нет, наверное, дамы сердца лучше, чем проститутка, для такого закоренелого циника как я. Я звал её Мари, отрицая другие варианты имени.

Шляпка её промокла под дождём, медные локоны прилипли к лицу, с волос вода стекала на светлое платье, под которым проступали черты её прекрасного тела. Должно быть, так и выглядела прекрасная Анабель Ли, пролежав пару месяцев в «саркофаге приморской земли». Эх… если бы Мари стала для меня музой! А на дворе прекрасный век, и девушки ещё дают поэтам.

Мы пили тот самый горький ликёр, что привёз из Франции мой друг. Ликёр дарил нам видения. Словно сознание полыни проникало в моё сознание, и на миг я становился волной степной травой, а может быть, бледным мотыльком, что опыляет эти горькие цветы. Шартрез однозначно более романтичен, чем красные вина, что родились под южным солнцем. Я ненавижу солнечный свет, он меня разлагает. Я вынужден беречь бледность лица, мне нравится быть болезненно-мёртвым. И мне нравится видеть Мари такой. Ей чего-то не хватает для того, чтобы стать мне музой. Только вот понять не могу, чего именно. Она красива, стройна и изящна, она развратна, упадочна и гнила сердцем — это просто идеальная женщина…

В гостиной горели церковные свечи, мы продолжали пить, глядя на отражение пламени в глазах друг друга. Наверное, это похоже на любовь. Но может ли быть любовь между поэтом и проституткой? Он любит себя — она любит деньги! И опять от досады в руке смялся бокал, осколки врезались в мою кожу, но я уже не чувствовал боли. Окровавленные пальцы выводили на белой скатерти замысловатые узоры, в них вся моя жизнь и моя смерть. Мари смотрела на меня без страха и сожаления, по долгу своей профессии она привыкла и не к таким зрелищам. Иногда я видел на её запястьях следы от грубой верёвки, такие же можно было встретить и на её шее.

Мари хотела, чтобы я предался плотским удовольствиям с ней сейчас, но у меня откровенно не было настроения. Я пытался найти свой новый источник вдохновения, он должен быть сильнее всех предыдущих, сильнее прелюбодеяния или дурмана. В моей голове начинал зарождаться план, сначала робко и несмело, затем вполне серьёзно. Поначалу я сам испугался, но зелёная кровь трав придала мне решимости. Я привлёк к себе Мари и поцеловал её ярко-алые губы. Она отвечала на ласки с полной покорностью. Краем глаза я увидел, забытый на столике револьвер. Я часто играл с ним в русскую рулетку, но всё время выигрывал.

Я отстранился от неё, схватил пистолет и выстрелил. Она вскрикнула и рухнула на пол. Пуля оставила аккуратное отверстие под левой грудью. Затем на белом платье алым цветком начала проступать кровь. Крови было много. Она окрашивала одежду мой прекрасной Мари в цвет маковых лепестков. Её глаза были открыты, в них читалось не то удивление, не то испуг — мёртвые бело-карие бусины. Я созерцал кровь на обоях и распростертое тело, и внутри меня цветами зла расцветало вдохновение. Я писал стихи, я израсходовал всю бумагу в доме, чтобы воспеть эту чудовищную красоту смерти и тоску по ушедшей подруге.

А потом я отнёс её туда — на своё фамильное кладбище, я закопал её в стороне от величественных надгробий моего рода. Я не оставил никакого ориентира, но я всегда буду помнить место, где отныне нашла свой покой моя бедная Мари. И я знал, что отныне тоска моя не пройдёт, что она будет вечно жить в моём разбитом сердце. И я буду вечно славить красоту мёртвой девы и приносить на её могилу ярко-алые маки: именно этот цветок она напомнила мне в миг своей трагической кончины. Если бы я мог перевести время назад, как старые часы, то я всё равно не передумал бы и не оставил её в живых: она дала мне самое главное — мою больную утраченную любовь и новую силу для вдохновения. Ведь проще любить мёртвых.

27.02.2011

Бал в тишине

Запах гашиша не столь изыскан, как аромат опиума, но есть в нём особый травяной задор, который не присущ загадочному маку. Лёгкий голубоватый дымок поднимался к потолку, растворяясь в пёстрых драпировках. Пламя свечей отражалось на поверхности бокалов из фальшивого серебра. Стол украшен мёртвыми цветами, что ещё источают свой тот самый сладковато-гнилостный аромат, сливаясь с запахом испорченных яблок, которыми доверху набиты вазы. Кувшины с вином, но, увы, это не ароматная кровь винограда, а подкрашенная вода. Изысканные блюда куплены на рынке в трущобах. «Это когда-то был рябчик», — уверяла больная сифилисом торговка. Маркелу было всё равно, он сам даже не притронется к этому пиру.

В воздухе витал ещё один аромат, какой-то неразборчиво химический, который изо всех сил пытались заглушить благовония и свечи.

Сегодня он король на своём маленьком пиру в свою честь. Королю наплевать, что дворец его — просто старый дом на болотах. Но когда-то, около века назад, это был прекрасный княжеский особняк. За какие-то пару часов Маркелу удалось сделать эти развалины похожими на самый настоящий дворец, изнутри конечно. Запах сырости почти не различался в этом скоплении ароматов. Многие из которых обычные люди назвали бы вонью, но Маркелу одинаково ласкали ноздри запахи цветов и лёгкий душок гниения. Это выглядело воистину прекрасно. Сегодня в его доме впервые за все эти годы столько гостей. И все они выглядят как лорды и леди. Гости за столом были погружены в ледяное молчание, не притрагиваясь к еде. Всё застыло до прибытия главной гостьи. Казалось, что время остановилось.

Она вошла, тихо ступая по изъеденным молью коврам. Господи, и с чего этот чудак решил закатить в честь уличной девки ужин? Может быть, ему до такой степени скучно и одиноко? Или он воспылал к несчастной голубоглазой Дженнет любовью? Непохоже. Она была молода, но уже слишком цинична, как все девушки её профессии. В голове возникало неясное беспокойство, некоторые зовут это интуицией.

Маркел коснулся её руки, облачённой в белую перчатку. Весь этот наряд он сегодня подарил ей. Платье было столь старомодно, что казалось чем-то новым и изысканным, если бы не запах нафталина, который Дженни так упорно пыталась перебить яблочными духами.

Двери отворились с лёгким взмахом руки. В нос ударила волна запахов. Они приятные, но что-то в них не то, словно испорченные персики долго пролежали на одной миске с рыбой. Дженни глубоко вздохнула, стараясь не подавать виду. За длинным столом в два ряда сидели люди. Лишь два места пустовали — для него и её. 
— Хочу представить вам свою королеву, Дженнет! — сказал он громко, так что эхо отозвалось где-то под сводами зала, но никто не ответил. Ни аплодисментов, ни звука. Девушке показалось это странным, но она снова промолчала. 
— Присаживайтесь, моя леди, — Маркел отодвинул обитый красным бархатом стул.

Она села во главе стола, он оказался рядом с ней. Как новобрачные.

Дженни взглянула на одну даму, сидящую поблизости. Витые локоны цвета тёмной меди спадали на её лицо, полностью скрывая глаза. Руки, затянутые в шёлк перчаток, смирно лежали на столе. Дженни ещё долго разглядывала её, подсознание уже успело прийти к окончательному выводу, но разум отказывался в это верить. Она перевела взгляд, сталкиваясь с остекленевшими глазами женщины по другую сторону стола. В её волосах ещё зияла запёкшаяся кровь. 
— Нет! — закричала Дженни, но крик завяз в горле раскалённой смолой.

Она закашлялась. Маркел дотронулся до плеча девушки. 
— На лучше, выпей вина и всё пройдёт, — спокойно ответил он. Дженни глухо заскулила, хотелось бежать из этого места, но страх прочно сковал её. Мертвецы смотрели на неё, и чем дальше находились они, тем сильнее разложение тронуло их лица. Казалось, что они живые и жаждут её плоти, но трупы чинно сидели на своих местах. 
— Нет. Я хочу уйти отсюда, — закричала она, растирая косметику по лицу.

Маркел насильно влил в неё эту отвратительную солоноватую жидкость. Это же кровь! Не может быть! Дженни стошнило прямо на белую скатерть. Она забилась в истерике, не в силах сделать что-нибудь. Тело её отдалось страху с немой покорностью, с которой она ложилась в постель с мужчинами. 
— Я умру! Я умру! — шептала она, содрогаясь в конвульсиях истерики.

А он просто смотрел на неё, наслаждаясь страхом. Уличная девка — королева его бала и главное блюдо его стола. Конечно же, он не собирался её есть, он во всём был эстетом, но для убийства предпочитал свой проверенный инструмент. Как музыкант верен своей скрипке, Маркел оставался предан своему молотку. Он занёс орудие над головой жертвы, позволив себе напоследок полюбоваться блеском звериного ужаса в этих глазах. Потом молоток обрушился на голову Дженнет, прервав её мучения. Она развалилась на стуле, запрокинув голову, заливая кровью ковёр. 
— Добро пожаловать в мир мёртвых, моя королева! Живым не место на этом пиру.

Он рассмеялся, глядя в потолок, затем взял на руки безжизненное тело и принялся вальсировать с ним по залу. Пустые глаза мертвецов наблюдали за танцем прекрасной пары. Стояла замогильная тишина, и только в голове Маркела звучал самый прекрасный и неповторимый вальс.

2011г.

Порождённый

Линда жалась к стенам домов в надежде укрыться от дождя. По улице, громыхая железом, проехал экипаж, едва не задев её. Газовые фонари гасли один за другим. Идти было некуда, кроме как растянуться в сточной канаве и молча ожидать свою смерть. Сегодня утром Линду выгнала хозяйка борделя, узнав о её беременности, которую женщина тщательно скрывала целый месяц, но она даже не догадывалась, что живот будет так быстро расти. Он разбухал словно дрожжи в тепле. Сейчас её раздутое чрево выглядело даже больше, чем на последнем сроке беременности. Бывшая звезда борделя «Жемчужина» стала похожа на сосуд с дерьмом.

Нечем было заплатить за ночлег. Сегодня днём на окраине города грабители сняли с неё последние золотые украшения, побрезговав даже телом бывшей проститутки. Проклиная себя, безымянного клиента и личинку во чреве, она молча скиталась по улицам. Дождь усиливался. Пространство словно разрывало белым лезвием грозы. Боль внизу живота становилась просто невыносимой. Она вспыхивала алым цветком внутри, затем отступала, даря небольшую передышку, чтобы снова дать новый залп. Держась за шершавую стену, Линда ступала вперёд, отдыхая между приступами боли.

Когда впереди засияла бездонная чернота, она поняла, что заблудилась. Впереди лишь тупик, как логический конец её жизни. Новый приступ боли свалил женщину с ног. Она опрокинулась на спину. Глаза, уши, нос, рот наполнились гнилой водой из лужи.

Он видел цель и шёл к ней, порождая самого себя, стремясь избавиться от тесной оболочки своего временного пристанища. Этот мир стал слишком тесным для него. Не ведая жалости, он рвал любую преграду на пути к живительному глотку воздуха. Он слишком долго барахтался в этой липкой слизи. Теперь он стал слишком велик для своего мясного дома. Убежище вяло сопротивлялось, затем вовсе испустило дух, став мёртвой тюрьмой порождённому. Последний рывок и вот — вспышка света. Ядовито-лиловый фонарь Редвайн-стрит, улицы греха, стал первым, что он увидел в своей новой земной жизни. Медленно он выползал на холодную и мокрую мостовую, протягивая к неярким лучам свои руки. Глаза заливала липкая чужая кровь и горькая родильная слизь. В лёгкие врывался зловонный воздух города. Даже подумать страшно, что кто-то может наслаждаться этими запахами. Порождённый дышал и не мог надышаться, лёжа среди отходов чужой жизнедеятельности и ошметков тела своей «матери». Именно сейчас он был счастлив, как никогда.

Младенцам требуется около года, чтобы встать на ноги, но у него не было этого времени. К тому же ему повезло родиться взрослым. Медленно поднявшись, он выпрямился в полный рост. Липкие от крови волосы невероятной длинны приставали к телу. Кости проступали сквозь сероватую кожу, позвоночник выпирал словно хребет ящера. Но это тощее тело совсем не выглядело слабым, в нём словно в печи огонь, теплилась сила. Миг собственного величия, час собственного рождения. Как жаль, что некому поздравить.
Простояв с минуту, глядя в мутное небо над городом, он понял, что пора идти. Прикрывшись ошмётками одежды «матери», он вышел из подворотни. Тело требовало энергии. Иногда для этих целей сгодится даже человеческая кровь. Порождённый впитывал её, как младенцы материнское молоко. Он даже не успел подумать, как его острые зубы уже нашли чью-то мягкую шею. Одежда новой жертвы, как раз пришлась впору. Самое время для новой жизни.
Рядом сверкали огни ночного рода, вывески салонов с яркими витражами и призывными надписями. 
— Как ваше имя? — спросил швейцар на входе. — Вы есть в списках?
Имя… самое время для имени. 
— Впишите моё имя кровью в историю этого мира! — рассмеялся порождённый заходя внутрь. — Налейте мне водки! У меня сегодня день рожденья.

2011г.

Танатофилия

Я всегда любил лишь то, что нереально и эфемерно, отрицая порочность мира живых. Я мечтаю о смерти, брезгуя гниющим смрадом мертвечины, потому что всё, что может доставить мне удовольствие — это моя собственная смерть. Я буду лежать в темноте и тишине. К чёрту родственников и страдающих влюблённых. Я замкнусь на себе, став единым, как знак бесконечность. Я любил себя при жизни, этой неразделённой любовью, что с годами перерастала в ненависть. Я мечтал увидеть себя в гробу, как каждый мечтает узреть своего злейшего врага. Я долго метался, представляя себе свой труп, понимаю, что уже никогда его не увижу.
Выход из положения нашёлся довольно быстро. Я смастерил себе простенький гроб, украсив его живыми цветами. При помощи театрального грима я придал своему лицу бледность трёхдневного покойника. За основу пришлось взять фотографии реальных трупов. Я не испытывал глядя на них никакого волнения. Это ничтожно, по сравнению с тем, что я видел в зеркале. Мазки кисти предавали моему лицу всё большее и большее сходство с идеалом. Этот не тот макияж, что подростки наносят себе вечером накануне дня Всех Святых, чтобы пугать друг друга. Я был настоящим мертвецом, а не липовым зомби из фильмов ужасов.
Облачившись в свой лучший костюм, я лёг в гроб, поставив фотоаппарат на дистанционную съёмку. У меня должны были получиться несколько великолепнейших кадров. Позднее я хлестал из горла ядовитый абсент, сжимая в руках несколько паллароидных снимков с изображением идеального мертвеца — меня самого. В то же время, я воспринимал покойника, как некий отстраненный субъект. Его идеальное бледное лицо расплывалось в лёгкой саркастической улыбке, что так присуща всем, перешагнувшим барьер. Светлые волосы струились волной, запутавшись в цветах, они походили на скопление змей. Глаза в ореоле тёмных синяков, были скрыты под длинными ресницами, потому что зрачки несомненно выдали бы во мне живого.
На этих фото я казался себе прекраснее чем невеста, идущая к алтарю. Эта мёртвая свежесть завораживала. Я чувствовал возбуждение, представляя, что касаюсь этих бледных рук. Крылья фантазии несли меня дальше в глубь страны смертельных иллюзий. И вот, я уже представлял, что снимаю с собственного трупа рубашку, обнажая смертельную рану и шрамы от вскрытия. Я касаюсь губами грубых нитей, вдыхая запах формалина с лёгким душком разложения. Я понимал, что это постыдно и чувствовал, что краснею под гримом, когда поддался на позывы собственного тела и отдался ласкам собственных рук, представляя, что люблю себя самого, лёжа в это самом гробу.
Всё изменилось и мир наполнялся туманом. Сознание потекло, как абсент из треснутого стакана. Я был пьян и совершенно счастлив тем, что сумел вырваться за пределы реальности. И вот уже мой мертвец сжимает меня в своих ледяных объятьях. Мне страшно и сладостно отдаваться самому себе. Разноцветные искорки боли и раскаты грома за окном, напоминают мне, что я ещё жив. А потом всё закончилось. И уже в одиночестве я встречал это утро, допивая зелёную отраву. Именно сегодня, после этого сонного наваждения, я понял, что мне следует сделать. Я достану свою серебряную бритву. Сегодня я вскрою вены от запястья до самого локтя, заползу в горячую ванну и в последний раз отдамся самому себе, чтобы смерть забрала меня от этого одиночества наедине с собой, дав мне возможность побыть счастливым. Зачем я пишу это? Всю свою жизнь мне было страшно признаться себе самому, но сейчас мне уже всё равно и я расскажу эту историю целому миру.

09.10.2012

Стажёр Смерти

(Предисловие к роману «Холодный остров»)

После жизни у нас появляется больше свободного времени, простор для размышления о прошедших ошибках, на ум приходит множество вариантов развития собственной судьбы. Я об этом думал, пока не устал от однообразия длинного бесконечного дня посреди серых теней. Бог, боги или вселенная воздвли ночь, она как нож для нарезки времени. Дни существуют как песчинки в часах, призванных мерить собственную скорбь. Но здесь времени больше нет, я умер сегодня… и этот бесконечный день может длиться уже много веков.

Я дремал среди серых садов под светом блёклого солнца, я был всего лишь тенью из теней. Но лишь отсутствие ночи не давало мне заснуть, чтобы перейти в новый день… В новое воплощение? Ад? Рай? Или что там, в конце-концов?! Очевидно, в этом и был чей-то высший замысел.

Когда врата открылись, ОНИ пришли за мной. Это было так же ясно, как то, что я мёртв. Я снова шёл на свет, хватаясь за обрывки памяти, твердящей, что я всё тот же грешник, павший под весом собственных идей, словно инквизитор, сгоревший в пламени своих очищающих костров.

Новый мир ни капельки не изменился, История сделала виток, вернувшись в новое Средневековье. И это нравилось мне. Я снова был здесь и знал, что делать.

Я — сознание прожившее вечность за короткий миг.

***

Октябрь 1985 год.

США. Штат Вашингтон. Колд Исленд

Стрелка часов замыкает ещё один круг. Печальная муха ползёт по циферблату. Полночь.

Остывший кофе, стук деревьев в окно, всё привычно и знакомо до дыр. Я сижу, жду, когда откроется дверь, войдёт Танатос и оторвёт меня от ночного бдения. Люблю свою работу, только скучно и платят мало. Некоторые ночи бывают тихими, как эта, а в иные, я не успеваю и присесть. У меня привычка вечно в ночную работать, а днём отсыпаться.

Он пришёл, когда кончился кофе. Тощий, с покрасневшими глазами в мутных аквариумах очков.

— Стажер, дуй в 36-ю. Там миссис Спенсор готовится, только не перепутай, как в прошлый раз.

В начале своей невольной карьеры я допускал массу ошибок, как любой новичок. Кем я был в прошлой жизни? Кем-то явно не приспособленным к кропотливой бумажной работе и ответственности. А за ошибки с фамилиями и номерами у нас жёстко штрафуют.

Я лениво встаю с жёсткого стула и надеваю халат. Только не белый, как у врачей, а чёрный, я бы даже сказал грязно-чёрный. Да, я работаю в больнице… смертью.

Этот странный и извилистый путь выбрал меня сам. Тут трудно бывает отказаться. Впрочем, я вам потом расскажу, а сейчас спешить надо.

Иду по коридору, тускло поблёскивают лампы над головой. Всё, как и во всех захудалых больницах маленьких городков: облупившаяся штукатурка, истошный запах мочи и лекарств, общая атмосфера безнадёжности, но я привык.

Стараюсь, как можно тише открыть скрипучую дверь. Вороватый луч света стелется по полу, падая на койку возле окна.

— Вам пора, — порой я не узнаю свой голос.

Всегда стараюсь казаться тактичнее, чем я есть, главное не пугать бывших пациентов.

Старушка косится на меня, понятно, что всё дело в моих татуировках и перстнях. Танатос говорит, что надо выглядеть приличнее, да ещё и волосы в хвост убирать, но ничего не могу с собой поделать. Смерть, вопреки стереотипам, не должен быть страшным.

И я провожаю её по коридору, она старается не отставать, шаркая тапками по полу. Мы идём вверх по ступенькам на тринадцатый этаж, тот, который не видит никто из живых. Лестница заканчивается у ржавой витой ограды, её не красили уже лет двадцать. Я тоже совсем не так представлял себе райские врата. Кто бы мог подумать! Достаю из кармана халата ключ, старый амбарный замок с трудом поддаётся. Врата открываются со скрипом. Сквозь решётки струится белёсый свет.

— Проходите, — говорю я пациентке. — Там не страшно. Просто очень скучно.

Это я знаю по себе.

Бабка, всё так же шаркая, подходит к двери. Неуверенно мнётся на пороге, затем оглядывается на меня, и во взгляде бесцветных возрастных глаз читается облегчение. Она шагает вперёд, теряя один тапок на пороге, и исчезает в пучинах света.

***

Из мира мёртвых у меня осталась дурная привычка — размышлять о жизни. Я видел странную бессмысленную нелогичность даже в собственной работе. За недолгое время на службе в больнице я насмотрелся разных случаев. Прооперируют одного, вроде бы успешно. Отойдёт от наркоза, с родными пообщается, а к ночи уже мой клиент. А бывает, зашьют ещё живого как для вскрытия, грубыми нитками через край. И ждут, когда уже в морг везти, а он всё ни в какую, так и выписывается через пару недель свежим и здоровым. Есть определенно силы, чей замысел мне непонятен. Есть ещё и ангелы-хранители, но они всё чаще халтурят и пьянствуют.

***

Ноябрь 1986. Колд Исленд

Годом позже, набравшись опыта, я ушёл во фриланс. Адаптировался к миру с его заморочками, не переживал. Прикупил себе катафалк в кредит. Заказы получаю по телефону. Служба Смерти находит меня везде, где бы я ни был.

Если что-то и есть в этом мире интересного, то это созданный когда-то Дьяволом, метал, очень помогает расслабиться на моей нервной работе.

Я люблю ночь, это время богато на переходы (так я стал называть естественное завершение жизненного цикла).

Скучная пустынная дорога. Включаю на магнитоле одну из болтливых пиратских станций.

«Знаете ли вы, что второе пришествие Христа состоялось в ноябре 34-го года в США? — вещал вкрадчивый голос. — В этот день родился Чарльз Майлз Мэнсон. Христос не был добрым. Почти две тысячи лет он залечивал свои стигматы, кровоточащие раны режима, чтобы возродиться вновь! Как и раньше за ним тянулись отверженные, стремящиеся познать истину. „Я — Иисус Христос и мне насрать, хотите вы в это верить или нет“, — вещал новый пророк. В этот раз Христос хотел мстить. Но вместо живительного распятья, он гниёт в тюрьме уже несколько десятков лет. Человечество само просрало своё спасение…»

Бормотание диджея сменяется унылой фолковой песней в исполнении «Нового Христа» — самого Чарльза, мать его, Мэнсона, я переключаю на другую волну. Следующая песня кажется весьма знакомой. Переливчатое гитарное соло сменялось вкрадчивым голосом вокалиста, умоляющего неизвестную девушку не бояться смерти и следовать за ним. Я ухмыльнулся, ведь я сам порой боялся себя.

«Это были „Blue Oyster Cult“ с песней „Don’t Fear The Reaper“. Не бойтесь смерти, друзья, особенно в эту тоскливую ночь. Просто обнимите своих любимых», — болтает не в меру радостный диск-жокей после окончания песни.

Дорога ведёт к морю, в зловонные трущобы. Обшарпанные дома, разбитая дорога, мутный свет оставшихся фонарей. Удивительно, что даже здесь кишит отвратительная жизнь Холодного Острова. Будь я живым, то уже умер бы от ужаса и отвращения.

Ветер колышет оборванные провода, сухие ветви деревьев стучат по уцелевшим окнам. Я слышу завывание ветра и гудки мертвых кораблей. Трубы заводов подпирают чёрные облака. Изредка небо режут лезвия молний. Я останавливаюсь возле дома номер «33». Это ветхое здание могло бы показаться нежилым из-за просевшего фасада и трещин-морщин, но в полуслепом окне горит синеватый свет, коим отмечают наркопритоны. Но здесь и без него всё ясно.

Я поднимаюсь по грязной лестнице, следуя мимо бледных и тощих теней. Возможно, они узнают меня, и тянут свои тощие руки, похожие на голые ветви деревьев, изъеденных язвами жуков-короедов. Завораживающая в своей мерзости картина.

У порога стоит Он, весь в белом, словно припорошенный снегом, ангел-хранитель.

— Долго ты, — говорит он.

Я молча киваю, приподнимая шляпу.

— Может, договоримся? … — шепчет он, вставая на моём пути.

— А толку то, этот торч СПИДозный всё равно через месяц загнётся, — я тянусь к дверной ручке — для Смерти всегда открыто.

— Пару слов, — он предлагает мне сигарету.

— Чего тебе?

— Меня к херам уволят, чувак, если я провалю это дело, — говоря это, он сам дрожит и трясётся как наркоман (ангелы порой становятся похожи на своих подопечных, заражаясь от них редким разгильдяйством). — А мне за жильё платить нечем. Баба бесится. Чувак, выручи.

Закуриваю, вдыхаю.

— Я сам ещё кредит за тачку не выплатил.

— Тут с торчами и бандитами тебе работы хоть отбавляй. Я тебе после пивком проставлюсь в знак благодарности, — добавляет он снова шепотом.

А ветер завывает в разбитых окнах дома, ему вторят тени.

— Ну ладно, — развожу руками. — Ну если через месяц не вытянешь своего клиента, то я приду снова и на этот раз по двойному тарифу, чистилищем не отделается.

Поворачиваю дверную ручку и вхожу в квартиру.

— Для начала профилактическая беседа.

Здесь среди обшарпанных стен, запаха скисшей крови и рвоты на кровати валяется условно молодой человек непонятной наружности. Длинные спутанные волосы и иссушенное лицо. Он уже стал похож на теней. Квартирка представляет из себя грязную и серую коробку без малейшего намёка на обстановку с дизайном из мусора и разбросанных шприцов.

— Эй, посмотри на меня! — почти кричу.

Я вижу слабое движение его век, он слышит меня сквозь бездну своего смертельного кайфа. Его глаза на миг наполняются осмысленным блеском.

— Если сейчас не завяжешь, то я приду снова. На этот раз тебя никто не спасёт.

Наркоманы порой не понимают, что они умерли, для них это просто продолжение трипа. Находясь в объятьях зелья, они уже одной ногой в могиле. Что смерть для того, кто видит её каждый день, там, за гранью своего сознания? А я уже был там и больше не хочу.

Я выхожу, и дверь сама захлопывается следом.

После работы мы пьём пиво в одном из злачных мест Острова. Из музыкального автомата звучит Пат Бенатар, мерцают разноцветные пивные вывески, за окном проезжают машины. Никто из посетителей даже не замечает нас. В этом одна из особенностей нашего места обитания, там, где смерть и разные другие твари сражаются за место под солнцем наравне с живыми. Я сам выбрал свою работу и ничуть не жалею. Я такой же труженик, как врач, полицейский или киллер.

Звонит барный таксофон, и я снова понимаю, что меня вызывают на работу. Опять мчусь в ночь и не могу отделаться от мысли, что этот человек и его ангел знакомы мне из какого-то другого забытого мира. Да и не ангел он вовсе, а что-то гораздо похуже.

Поцелуи мертвецов

Это напоминало соитие зеркальных отражений. Обоюдные ласки двух почти одинаковых существ. Картинка на экране казалась иллюзорной, словно ожившая фантазия или безумный эротический сон. Два близнеца-альбиноса ласкали друг друга, целуясь окровавленными губами. Их тела были бледны и присыпаны пудрой, кожа почти сливалась с простынями. В этом было что-то возбуждающее и отталкивающее одновременно. Почти бесполые мальчик и девочка занимались любовью.

Энтони Дирк не был большим любителем порно, скорее, ценителем кино, который ныне осваивал новую нишу продюсера специфических фильмов. Он отметил, что снят этот порнофильм на очень высоком уровне. Так же его поразила игра актёров. Это выглядело так, словно эти двое действительно влюблены друг в друга и полностью отдаются этой жестокой нежности. Такое редко встретишь за всеми этими фальшивыми стонами и искусственными телами. Видео заканчивалось тем, что парень орошал безгрудое тело девушки потоками алой спермы. Красные капли спермообразной жидкости растекалась по коже, собиралась в ложбинке на груди. Дирк выключил видео, запуская следующее с участием диковинных близнецов.

Там помимо известных уже ему актёров, оказалась хрупкая девушка в прозрачной балетной пачке. Отдалённо она походила на двоих близнецов, что в данный момент вылизывали ей ноги, покрытые шоколадными разводами. Всё вокруг оставалось белым: кожа и волосы актёров, постель, комната и даже пейзаж за окном. Лицо девушки не выражало никаких эмоций, даже когда они принялись целовать её блестящими от шоколада губами. Она была прекрасна в своей тонкой кукольной красоте. Между ними так и не случилось традиционного секса. Под чарующую мелодию из музыкальной шкатулки близнецы изнасиловали её золотой статуэткой «Оскар». Та ничуть не сопротивлялась и даже старалась не дышать, без всякой пошлости разводя в стороны ноги, являя миру совершенно гладкий лобок и неестественно бледную вагину.

Это зрелище могло бы вызвать рвотные позывы у кого угодно, если бы не неземная красота актёров. «Им ведь явно не стандартные пятьдесят баксов платят за съёмку», — подумал Дирк, наливая себе ещё виски со льдом. В дальнейшем именно ему предстояло работать с этой парочкой диковинных близнецов.

***

Они просыпались ближе к вечеру, когда вывеска секс-шопа за окном наливалась ядовито-красным светом. Мегаполис оживал, скидывая пуританскую маску, теперь он был похож на разодетую в пёстрые шелка шлюху. Аэль разбудила своего брата Эреля мягким поцелуем в губы. Близнецы лежали на кровати, грея бледные тела в неоновом свете. Гладкое шёлковое одеяло соскользнуло на пол, подарив им прохладу и привычную наготу. Оба близнеца были худыми от рождения. Их андрогинные тела различались только в области половых органов, покрытых тончайшими белыми волосами, которые даже не было смысла удалять, как это обычно делают люди их профессии.

В красноватом свете импровизированного утра, переплетались белые руки, так похожие на голые ветви деревьев, длинной белёсой травой свивались их волосы, пока голова Аэль покоилась на плече Эреля. Вдыхая травянистый аромат его пота — запах ладана и имбиря, она словно сама становился собой после дневного забытья. Им часто снились общие сны, большинство из них кошмары, но изредка бывают и воспоминания из прошлого.

Мало кто знает, что Аэль и Эрель были когда-то сиамскими близнецами, они срослись боками. Врачу удалось их разъединить, наградив каждого здоровым шрамом. Редкий случай, когда разъединение проходило без явных увечий. Несколько лет спустя, близнецы скрыли свои шрамы татуировками, чтобы не вредить своей карьере. На их боках и бёдрах красовались узоры из маков и вороньих черепов.

Сегодня их шрамы снова отдавали болью, как бывает всегда во влажную или дождливую погоду. Эта боль вызывает образы и воспоминания из того бессознательного периода, когда они одним куском мяса с двумя орущими ртами. Этот образ часто преследует их: восьминогий паук, с двойным набором гениталий, совокупляется сам с собой. Путаясь в собственных лапах, он принимает в рот собственный член, сосёт его до упора, пока тот не выстреливает белой клейкой паутиной.

После таких снов близнецы смотрели друг на друга, пытаясь прогнать наваждение и забытья в родных красноватых глазах.

Природа, казалось бы, одарила их бесчисленными уродствами, которые так нравились светской публике. Близнецы-альбиносы с аномальной страстью друг к другу.

Сегодня у них был выходной, впервые за две недели никаких съёмок или фотосессий. За последние полгода восемнадцатилетние брат и сестра уже успели стать знаменитыми: сначала как бесполые андрогинные модели, затем уже как порно-актёры. Всё это было в разы лучше их прежней жизни, о которой они старались не вспоминать вслух даже друг при друге.

Нарядившись в скромные белые костюмы, они отправились ужинать в один из ресторанов неподалёку. Здесь для них всегда освобождали лучший столик у окна, чтобы наслаждаться отражениями небоскрёбов в широкой глади реки и смотреть на огни, проезжающих мимо машин. За это время они ещё не успели пресытиться видами мегаполиса.

Близнецы заказали изысканные деликатесы и белое вино. Они мало ели, скорее больше им нравилось смотреть и трогать еду. Сжимать в тонких пальцах прожаренные кусочки, в ожидании, когда наружу вырвется их алая мякоть и осядет ошмётками на ногтях. Лобстеры и осьминоги когда-то были для них чем-то за гранью реальностей. Близнецы держались за руки, пили вино и наслаждались огнями ночного города. В крови уже полыхал утренний амфетамин, и всё вокруг казалось прекрасным, главное никогда не думать о прошлом.

Воздух за окном засвистел так, что это было слышно даже сквозь слой двойного стекла. На секунду между их окном и пустотой промелькнуло что-то белое, отдалённо напоминавшее человека, оно боролось с воздухом и длинными одеждами. Потом воцарилась звенящая тишина, и послышался сильный хлопок.

Эрель хотел было встать и посмотреть в окно, но Аэль одёрнула его за рукав. «Не надо», — говорила она одними глазами. Сестра всегда боялась подобных вещей. Они слышали, как суетятся люди в зале ресторана. Однако после молчаливого совещания близнецы всё же встали и взглянули вниз. Они находились где-то в районе десятого этажа. Внизу на асфальте распласталось белое тело, сейчас больше всего оно напоминало ангела, упавшего с неба.

— Я боюсь мертвецов, — прошептала Аэль.

— Лучше бояться живых, они сделали нам гораздо больше зла, — сказал старший брат.

Его ласковая улыбка всегда помогала сестре забыть обо всём. Вот и сейчас он смог спокойно вернуться к ужину.

***

Близнецы появились на свет в одну из холодных зимних ночей, чуть не сведя с ума мать и повитуху. В тех краях ещё пользовались услугами повивальных бабок, не доверяя официальной медицине. Обезумевшие женщины очевидно бы избавились от странных младенцев, если бы не вступился отец семейства. Он вёз их на своей развалюхе через метель и пургу до ближайшей больницы. В этой суматохе никто так и не продумал, почему загадочные близнецы не проронили звука, хотя всё ещё оставались живы. Они спали в своём свертке-коконе, крепко прижавшись друг к другу, насколько это было возможно. Лишь потом, когда скальпель хирурга коснулся их мягких тел, они оба закричали в голос, словно отмечая своё второе рождение — рождение вдали друг от друга. Теперь каждый из них мог считаться самостоятельной единицей человеческого общества, хотя был всего лишь розовой личинкой.

В детстве Эреля коротко стригли под горшок, а Аэль заплетали тугие косы, но дети всё равно походили на двух лабораторных крысят. Им чужды были игр соседских детей. Большую часть времени близнецы проводили на чердаке, играя с пылью и старой утварью. Порой на глаза попадались старинные книги. Они ещё не умели читать, оттого просто разглядывали картинки. Как-то раз им попалась в руки Библия. Брат и сестра смотрели её с таким же праздным интересом. (Мать один раз пробовала взять их с собой в церковь, но детям сразу стало плохо. На обратном пути их рвало всю дорогу) Больше всего малышам понравился полуголый распятый Иисус.

— Он красивый, — произнесла Аэль, — касаясь рисунка влажной рукой.

— Да, — вторил ей Эрель.

(По правде говоря, тогда их звали совсем по-другому, но для нас это не играет большой роли).

Теперь они каждый день пробирались на чердак, чтобы полюбоваться изображением безумного мускулистого красавца, в глазах которого на век застыла жизнь и смерть. Он был прекрасен и притягателен, но в то же время, мёртв и отвратителен. Близнецы лишенные всякого религиозного трепета рассматривали его просто, как красивую картинку. Ещё им нравились ангелы.

Когда дети пошли в школу, им стало по-настоящему скучно. Скука пахла мелом и свежевыкрашенными партами. Дети сначала пытались задирать их, ведь Аэль и Эрель были так непохожи на них — два бледных чудовища, с глазами как у крысы. Потом одноклассники быстро угомонились, поняв, что странные близнецы просто не реагируют на их издевательства, они были плотно сокрыты собственным миром. Мало кто видел, чтобы они разговаривали с кем-то кроме друг друга или учителя.

— Почему они нас не любят? — спросила сестра.

— Они нам завидуют, потому что нас двое, а они одни на всём белом свете. Им придётся обойти весь мир, чтобы найти своего близнеца, — ответил брат, презрительно поглядывая на детей в столовой.

Они взрослели, словно в щёлку подглядывая за реальным миром. Вот мальчики уже начали зажимать девочек под лестницей для имитации крамольных удовольствий. Близнецы росли с чувством, что им никто не нужен. Они не смотрели ни на кого, даже на самых красивых мальчиков и девочек. А близнецы даже к исходу средней школы продолжали держаться за руки, только теперь это приобретало для них другой сакральный смысл.

Конечно же, они испытывали влечение, как и все подростки, только совершенно точно не могли хотеть никого кроме друг друга. Каждую ночь Эрель перебегал в кровать Аэль, чтобы предаться робким ласкам под одеялам. Их развлечения пока ещё не доходили дальше поцелуев и взаимной мастурбации, но они были счастливы, тем, что есть у них, но не хватает всем остальным ребятам их возраста. Больше всего они любили целовать шрамы друг друга, касаясь губами сморщенной изуродованной кожи, они словно возвращались к своему естеству.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 160
печатная A5
от 416