электронная
100 70
18+
Авенир
30%скидка

Бесплатный фрагмент - Авенир

Объем:
898 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0055-4394-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

АВЕНИР

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая
Старый Порядок

Глава первая

Дождь в столице не прекратился под утро, но тысячи людей все так же стояли на площади перед замком.

Бер Третий откинул седые волосы с лица и хмуро взглянул на Аяса. С высоты трона легко внушить страх даже такому неробкому человеку, как начальник городской стражи. Но Бер не хотел держать себя наедине с ним высокомерно, он поднялся и медленно подошел к столу.

Аяс — единственный, кому разрешалось входить с оружием в тронный зал — стоял у стены. Бледное, уставшее лицо, круги под глазами и взгляд, который не выражал ничего, кроме решимости исполнить любой приказ — лишь бы он оказался действенным. Начальник стражи тоже долго не спал, тщась отыскать выход. Но его предложения Бер не мог принять — слишком много крови, которой хотелось избежать в столице.

И не только крови — страха, потому что восстание было пока еще мирным; но долго ли?..

— Чего они хотят от меня, Аяс? — произнес он, вновь взглянув за окно, где под дождем стояла молчаливая толпа. — Чтобы все стало по-прежнему? Чего они ждут? Что я сотворю чудо? Нарб никогда еще не находился в таком жалком, безнадежном положении. Старый Север уже не мой, война ведется вслепую, — а что может быть хуже? Все войско там, и я даже не знаю, вернется ли кто-нибудь из них домой. Я чую гибель, Аяс… — голос Бера Третьего звучал твердо, но у начальника стражи по спине пробегал мороз от его слов, как если бы он слушал мертвеца. — Чего хотят эти люди? Мне понизить налоги? Отменить пошлину? Как же объяснить им, что они кормят свою надежду на спасение? И где мне взять гарантию того, что сегодня они не сомнут твою стражу и не ворвутся в замок? Мы повесили одного за другим десяток купцов, потому что толпа дала нам это сделать, она пока еще боится нас. Но уже не настолько, чтобы разойтись по моему приказу. Вчера они осмелились выйти на площадь. Что они смогут сегодня?

Когда молчание затянулось, начальник стражи позволил себе заговорить:

— Ваше величество, уверяю, что мои люди могут разогнать толпу. Замок хорошо укреплен, я поставлю в бойницах своих лучников.

— И что? — голос правителя повысился. Аяс вынужден был опустить глаза, чтобы не встретиться с Бером взглядом. — Столица застыла. Кроме трактиров, в Эре ничего не работает, и то лишь потому, что у некоторых еще есть возможность опрокинуть вечерком кружку вина. Вчера закрылась кузница Мартена, сегодня — рынок. Что делать? Они будут здесь стоять, пока не умрут с голода. Хорошо хоть, пока мы можем раздавать им хлеб… Проход в Горном Лесу закрыт, половина товаров идут через земли Алана, а он этим пользуется и собирает армию! И мне нужно содержать войско, которое терпит поражение за поражением. Стрелять по людям из луков? И что станет с Нарбом завтра? — Правитель смягчился: — Я не знаю, что делать, Аяс. Казна еще не опустела, но я не могу раздать им всем денег и распустить по домам, потому что войско останется без хлеба.

Аяс какое-то время мялся, но решился спросить:

— Были вести от Тандира?

Правитель постоял у окна, подумал, не вернуться ли на трон, но важных встреч сейчас не предстояло и он сел на стул возле стола. Он слишком долго не чувствовал своей старости, чтобы теперь не поплатиться за это — у него отказывали ноги. Пока что удавалось скрыть это от своих приближенных, но его преданный как пес знахарь, который умел держать язык за зубами, сообщил, что самостоятельно передвигаться его величеству осталось не более трех месяцев. Крайне маленький срок. А слабый правитель не удержит государство, которое уже сейчас рушится у него на глазах. Хорошо, что он успел решить кое-какие важные дела заранее.

Бер проигнорировал вопрос Аяса и сам спросил:

— Сколько воинов осталось в столице?

— Две тысячи.

— И все они тебе верны? Бросятся по твоему знаку в огонь?

— Все они знают свое дело. Но за сотню я ручаюсь головой.

— Твоей головы теперь мало, Аяс, слишком мало, — Бер устало прикрыл глаза. Когда-то бессонная ночь для него ничего не значила, сейчас бороться со своим телом стало намного тяжелее. — Я хочу, чтобы ты удвоил охрану замка. Пусть это будут самые верные люди. Что у городских ворот?

— Двадцать копейщиков, лучники. Отборные ребята.

— Удвоить, — приказал Бер и, предупреждая ответ Аяса, поморщился и добавил: — Да, знаю, мало людей, но выполни. И постарайся распределить так, чтобы вольнонаемные стояли на менее ответственных постах.

— Будет сделано, ваше величество.

— И еще одно, Аяс, — Бер поймал его взгляд. — Я хочу как можно чаще видеть тебя в замке. Надеюсь, двадцатилетняя служба на должности начальника городской стражи…

Но Беру не суждено было произнести окончания фразы. В запертую дверь тронного зала раздался глухой удар и истошный крик: «Пустите!..»

Аяс не колебался. Он достал из ножен меч просто в тронном зале, чего не происходило уже много лет.

Сегодня Марку выпало дежурить у городской заставы. Вообще-то в Эре три больших пропускных пункта, но два остальных теперь перекрыты. Марк уже двадцать пять лет служил под предводительством Аяса и хорошо понимал ответственность за свой пост. Но сегодня было трудно. Вчера он засиделся до глубокой ночи у Адамара, поглощая вино бокал за бокалом, — а все из-за дочки трактирщика, которая весь вечер ему игриво подмигивала, но куда-то скрылась, как только он оплатил выпитое. Марк положил, что просто так он этого не оставит, но сейчас ему нужно думать совсем о другом. Например, как бы взбодриться и прояснить себе мозги. Великая столица Нарба — Эр — терпела нелегкие времена, и Марк сознавал, что лучше бы на заставе вместо него сейчас стоял кто-нибудь другой, более ответственный за свое самочувствие, но сказать самому Аясу, по какой причине он не может выйти на дежурство, значит мгновенно и с позором вылететь из состава почетных стражей Эра. Так что ему пришлось взять себя в руки и честно нести свой пост.

Им было велено не пускать в город простых людей — лишь тех, кто прибывал со специальными поручениями или приносил важные вести. Хотя всего месяц назад в Эр мог зайти любой бродяга, который в состоянии оплатить небольшой налог. Очередь у заставы растянулась так далеко, что невозможно было разглядеть последних. Из ста человек в столицу проходил только один — остальные же либо расходились кто куда, либо сидели у городских стен, непонятно на что надеясь. Вокруг стояли непереносимый шум и галдеж огромной толпы. Несколько раз уже возникали легкие потасовки, когда недовольные путники пытались протестовать и своими силами — довольно жалкими, смельчаков не находилось — ворваться в город. Марк сам с превеликим удовольствием набил нескольким мужикам морды, даже не пришлось вынимать меч. Но настроение от этого, как он ни надеялся, не улучшилось. Ему бы вина, да за такое дело Аяс может лично лишить его нескольких пальцев на правой руке.

Холодный моросящий дождь упорно навевал мысли о дочке трактирщика и уютной натопленной комнате (скорее всего, дома жена Марка натопила лучше, как ни в одном трактире Эра, но о доме почему-то сейчас не мечталось). Вместо этого он должен унимать людей, которым позволено видеть столицу лишь из-за решетчатых городских ворот.

Но этим бедствия Марка не исчерпались.

Очень скоро он заметил, что гул вокруг стих, а стражники, сегодня более внимательные, чем он, пристально следят за происходящим в толпе. Немного настороженный, Марк проследил за их взглядами. Растянувшаяся вереница ожидающих неожиданно расступилась, кого-то пропуская.

За железными воротами выстроилась странная компания: аэрд, в котором Марк сразу признал воина — в кольчуге и при оружии; человек в широком дорожном плаще из дешевого серого сукна; еще один человек (воин, как и аэрд, — отметил Марк) и волк (явно не из здешних лесов, слишком крупный). Все стояли и молча рассматривали стражников, как будто ждали, когда им откроют. Но теперь Марк не удивлялся, почему обозленная толпа расступилась перед ними. Многого стоил один только аэрд («Ни один аэрд просто так не выходит из леса», — говорила мудрая бабушка Марка, и он был вполне с ней согласен): высокий, стройный, с тонким длинным мечом на поясе, который, без всяких сомнений, легко вытаскивается из ножен. В Эре аэрдов видели нечасто, но бабушка Марка объяснила ему, как их отличать от людей, и он хорошо это запомнил: по белым как снег волосам, производящим впечатление седины, и взгляду, который тяжело вынести неподготовленному человеку. Второй воин, по мнению Марка, особенного внимания не заслуживал: мужчина лет тридцати, коренастый, крепкий, при оружии. Но с десятком стражников, в отличие от аэрда, он бы в одиночку не справился.

А вот путник в сером плаще… Марк неприятно вздрогнул, когда они встретились взглядами, и как-то помимо воли быстро отвел глаза. Но тут же одернул себя: этот путник был молодым человеком лет двадцати, с чего бы пугаться. Марк предпринял еще одну попытку и понял, что это не случайность — он действительно не мог вынести этого взгляда, от которого усиливался похмельный звон в голове, а глаза сами соскальзывали вниз. Марк сглотнул образовавшийся в горле липкий комок, подавил рвотный позыв и посмотрел на серого волка. В этот момент он уже начал кое о чем догадываться, когда аэрд произнес:

— Я — Азазар, вы должны знать обо мне.

Марк с тревогой заметил, что ни один стражник больше не находится в привычном расслабленном и развязном состоянии. Больше того, никто из них не был готов добровольно брать на себя ответственность за происходящее.

— Мы знаем, — ответил Марк. Он первым вышел из внезапного ступора. Они действительно были предуведомлены о появлении аэрда с таким именем, которого необходимо провести в замок Бера Третьего. — А кто это с тобой? О них нам ничего не известно. Мы их не пропустим.

Все это Марк произнес, глядя на решетку ворот и кляня себя за малодушие.

— Можете, — сдержанно сказал аэрд. — Они со мной.

Марк собрался с силами и решил протестовать:

— Особым распоряжением его величества…

— Мы пройдем все вместе, — прервал аэрд. И у Марка почему-то исчезло желание с ним спорить. Особенно, когда через похмельный туман до него наконец дошло, что же не так с человеком в сером плаще. Благо бабушка ему в свое время рассказала не только об аэрдах.

— Он ведь маг, так? — спросил Марк, указав пальцем на странного молодого человека. — И не просто маг…

— Он в моей свите. И мы пройдем все вместе, — сказал Азазар. Аэрду было известно, какое впечатление они производили на окружающих. — У вас есть приказ. Выполняйте.

Марк ненавидел такие двойственные ситуации. Они обязаны срочно провести Азазара в замок его величества, но про свиту аэрда им никто не говорил. Тем более, про такую свиту. Но он уже видел по лицам стражников, что вся ответственность взвалена на него. Сам дурак, лучше бы помалкивал.

Он отвернулся от Азазара, подошел к стражникам и шепотом произнес (хоть уверенности в том, что посторонние не услышат, почему-то не было):

— Пропустите их, ведите в замок под конвоем.

Уловив какую-то неуверенность на их лицах, Марк сплюнул на землю и сказал:

— Исполняйте! Я найду Аяса и обо всем доложу.

Он уже собирался бежать, но резко повернулся и ткнул пальцем в человека в плаще:

— Этот — самый опасный.

Марк не предполагал, чем это для него обернется, но другого выхода не видел. Все дело в том, что Аяс должен находиться в замке, у самого Бера Третьего.

Марк успокоил себя тем, что ему либо отрубят голову, либо щедро вознаградят.

Аяс распахнул двери тронного зала и вышел наружу. При этом краем глаза он отметил, что Бер не двинулся с места, оставаясь невозмутимо сидеть за столом.

Аяс ожидал чего угодно, даже новой волны народного восстания, но только не того, что увидел. Два королевских стражника скрутили отчаянно вырывающегося Марка, которого он сам назначил на сегодняшнее дежурство у заставы, и еще несколько стражников в тяжелом боевом облачении с грохотом и криком взбегали по лестнице на второй этаж. Марк, растеряв всякое достоинство, брызгал слюной, дрыгал всеми конечностями и визгливо вопил, чтобы его срочно пропустили с важной вестью. При виде Аяса все замерли и позакрывали рты. Начальник стражи некоторое время наблюдал за подопечными, и каждый понимал, что ничего хорошего им это не сулило.

— Что здесь происходит? — медленно, едва сдерживаясь, спросил Аяс.

Марк наконец вырвался из их рук и подошел к нему.

— Почтенный Аяс! Я только с городской заставы. У меня не было времени, мне пришлось прорываться. Я принес важную весть. Аэрд Азазар, о котором нас предупреждали…

Марк сам прервался, когда из зала донесся голос его величества:

— Кто там, Аяс? Пропусти его!

Видя, как Марк нерешительно замялся у двери, будто ожидая от начальника стражи подтверждения сказанного правителем, Аяс отошел от прохода и дал ему пройти первым. А сам еще раз строго взглянул на стражников, виновато и растерянно моргавших, словно они и не знали вовсе, как это Марку удалось мимо них прорваться, если сегодня он вообще не имел права приближаться к замку.

— Занять посты, — сказал он таким тоном, что стало ясно — им этого не простят.

Минуты не прошло, как он поручился правителю за своих людей. Да, может, они все вместе сидели вчера с Марком в трактире и не ждали от него ничего подобного, но как объяснить это Беру Третьему?

Но первый страх (а это был именно страх) уже прошел, и Аяс последовал за Марком. Если тот осмелился на подобный поступок, значит, оно того стоит, — нужно надеяться.

Марк, вспотевший и подергивающийся от волнения, пытался связно объяснить правителю, что его сюда привело. Бер переместился на трон.

— Их было трое, ваше величество. Трое… Один — тот самый Азазар, о котором было говорено. Но, ваше величество, он был не сам. С ним пришел маг. Он сказал, что это его свита. Только это был совсем не простой маг, ваше величество…

Бер Третий приподнял ладонь, и Марк тут же замолчал, хоть его губы мелко подрагивали от нетерпения. Правитель некоторое время его разглядывал, чуть не доведя стражника до обморока, потом спросил:

— С чего ты взял, что увидел мага?

— Я сразу это понял! Они же как уроды, их сразу видно, простые люди не такие…

— Ну, — мягко произнес Бер, — кроме магов, предостаточно других странных людей.

— Ваше величество, это точно маг! — воскликнул Марк. Аяс представил, что точно так же Марк горячится в трактире, когда бросает кости или рассказывает приятелям побасенки, проливая пиво себе на живот. — Может, я не разбираюсь в магах, но кое-что мне известно. Этот человек, ваше величество, был с волком — у них одинаковые глаза! Вот в чем дело! Ну!?

Марк, вероятно, ожидал иного, более бурного отклика на это сообщение. Он даже не заметил, как нахмурился Аяс.

— Ну как же!.. — Марк от растерянности не знал, что еще сказать, но внезапно его вновь понесло: — Да мне бабушка про таких людей говорила! Они всегда со зверями, без них они не проводят ритуалов. Не вспомню сейчас, почему… Эти маги — уроды среди уродов, таких нельзя пускать в город. Они опасны, как чума. Если б можно было, их бы убивали еще маленькими…

— Помолчи! — оборвал Аяс, стоявший у окна. — Они уже здесь.

Бер Третий поднялся с трона и подошел к начальнику стражи. Два человека с аэрдом, окруженные тремя десятками стражников, стояли во дворе замка. Судя по всему, они собирались войти внутрь, не ожидая ничьих приглашений.

— Почему же мага не схватят? Было условлено, что Азазар придет один, — сказал Бер.

— Это аэрд, — ответил Аяс. — Он их прикрывает.

Начальник стражи готов был действовать жестко. Он рванулся к выходу, еще не представляя, что именно сделает, но Бер его остановил:

— Постой! Не суетись. Собери здесь десяток стражников и позови трех моих магов. После спустись вниз и проведи Азазара в гостевую башню. А мага, который так напугал твоего стражника, пригласи вместе с его волком и спутником в тронный зал. Иначе, похоже, он войдет сам, — Бер улыбнулся и не спеша направился к трону. Спокойный тон правителя и его уверенность натолкнули Аяса на мысль, что для Бера загадочный маг не был такой уж неожиданностью. — Мы встретим их, как и подобает встречать незваных гостей.

Аяс энергичным шагом вышел из зала, а за ним поплелся Марк, довольный уже тем, что в этой сумятице никто не заметил запаха перегара.

Нарб представлял собою государство с обширными территориями, которые трудно было бы удерживать одному правителю. Когда-то так пытался делать Хаар Жирный, на протяжении десяти лет ему это удавалось с переменным успехом, пока не восстал Север. Бер Кровоброд при поддержке своего брата после жестокой бойни захватил земли Хаара и установил свою власть. С тех пор государство всегда делили два брата, два правителя. Традиция оставалась нерушимой до этого времени. Бер Третий делил Нарб с братом — Карвином. Сфера власти обоих правителей территориально распределялась весьма просто: их земли были разделены горным хребтом и обширным лесом. Вероятно, Нарбу суждено было бы расколоться, если бы не мудрая политика потомков Кровоброда. Заведенный порядок до сих пор не нарушался, это не принесло бы особых выгод той или иной стороне — они научились пользоваться своим положением. Горный Лес оставался неконтролируемой территорией, так как был наводнен племенами низших и разбойничьими шайками; разогнать их было невозможно, густой непроходимый лес предписывал свои правила ведения войны. В том же лесу располагался город аэрдов, но его точное местонахождение вряд ли было известно даже низшим. По лесу проходил широкий тракт, обыкновенно охраняемый нарбскими войсками, которым, впрочем, далеко не всегда удавалось предотвращать набеги горных обитателей на купеческие обозы. Но началась война, и проход через лес стал невозможен — путь, связывающий государство в единое целое, сейчас был закрыт.

Бер сидел на троне с самым сумрачным видом. Он создал самое организованное в истории войско, внушавшее ужас врагам и союзникам, всю жизнь вел войны и присоединял к своему государству новые земли, — а теперь боялся того, что дни его старости также станут и последними днями Нарба. Ко всем бедам, у него не было прямых наследников. Прибывший Азазар был большой надеждой для Нарба, хотя сейчас об этом мало кто знал.

Тронный зал был достаточно велик, чтобы вместить целую толпу, и сейчас, как и обычно, казался пустым: десяток лучников, три мага, расположившихся за троном. Аяс выставил лучников вдоль стен, сам же стал в отдалении — так, чтобы видеть лицо правителя и спины его гостей.

Бер в это время с тревогой размышлял о своих магах. Эта троица должна была его защищать. Но они всегда имели какой-то собственный интерес, который зачастую трудно было предугадать. Королевские маги, как и все прочие, очень своенравны, а главное, полны непоколебимой веры, что они незаменимы. Сейчас для него было важнее, чтобы они просто наблюдали.

Никакого понятия насчет своего гостя он себе заранее не составлял — опираться на туманные народные сказания и на страх Марка он не мог. Ему нужно увидеть этого человека, выслушать его. Маги — загадочные люди, что уж говорить о загадочных магах.

Кое-что о бродягах с волками Бер знал. А еще только он знал, что совсем недавно этот маг побывал у его брата. Карвин Первый прислал ему срочным гонцом весть: некий маг помог ему разобраться с мучительными видениями о черном человеке, а теперь с какими-то определенными целями следует к нему, Беру. Брат всегда был скуп на подробности, добавил лишь, что маг сам ему обо всем расскажет. Еще Карвин попросил принять мага достойно. Но насчет последнего Бер рассудил, что разберется самостоятельно.

Советников на эту встречу он не звал, хоть и началась большая суматоха. Многие важные вопросы он решал без них, и только после, если положение казалось крайне запутанным, прибегал к Совету.

— Мы готовы, ваше величество, — сказал Аяс.

Бер еще раз обозрел своих людей и произнес:

— Впустите господина мага.

Высокие двери тронного зала распахнулись, вошли двое — обезоруженный воин и человек в сером плаще, к ноге которого жался крупный серый волк. В это помещение еще никогда не вводили хищных зверей. Начальник стражи был против такой затеи, но Бер не считал, что их гость явился с враждебными намерениями.

Маг остановился перед троном правителя. Он действительно был очень молод, лет двадцати: тонкие черты лица, запавшие щеки, резко очерченные скулы, нестриженые черные волосы. Юношеского здоровья в нем не чувствовалось, он был худ и болезненно бледен. Что же касается взгляда, Марк оказался прав: жёлто-зелёные глаза мага с маленькими зрачками были такие же, как глаза его волка, и стало ясно, о чем говорил стражник: не должно быть таких глаз ни у юноши, ни у старика, ни вообще у человека; а если подумать хорошенько, они принадлежали даже и не волку. В такое лицо было больно смотреть, к нему нужно было привыкнуть, как к любому кричащему уродству, воздвигнутому самой природой, но Бера, в отличие от стражников, не устрашил этот взгляд (его бабка из племени аэрдов, о которой было известно лишь нескольким людям во всем Нарбе, не передала внуку способности к внушению — только защиту от него).

Его спутник был воином — крепкий широкоплечий мужчина лет тридцати, с бритой головой и черной густой щетиной, в длинной легкой рубашке и кожаных штанах, от колен заправленных в высокие сапоги. Ножны за плечами пустовали — меч отобрал Аяс перед входом в зал.

И конечно, кланяться чужеземному правителю они не собирались. Маг просто его разглядывал, на какой-то непродолжительный миг Беру на высоте его трона стало неуютно.

— Представьтесь, господа, — сказал Аяс.

Маг слегка наклонил голову:

— Я — мастер Авенир, ученик Ардалиона. Со мной — Дивар, свободный человек.

Бер взглянул на Дивара. Свободный человек — тот, кто отрекся от своих предков и родины, бродяга. Вернулся взглядом к магу и, едва улыбнувшись, спросил:

— Мастер? Велики должны быть твои заслуги, чтобы носить такой посох. Об Ардалионе я кое-что слышал. Вряд ли у него могут быть недостойные ученики.

Авенир с нарочитой медленностью обвел взглядом всех, находившихся в зале, и даже не погнушался показать Беру спину. Не изменив лица, он вновь обратился к правителю.

— Это так. Могу вас заверить, что я — единственный его ученик.

— А вот о тебе я не слышал никогда. Но, полагаю, у тебя еще есть время затмить своего учителя.

— Я рад, что о нем помнят.

— Доброе имя идет впереди человека.

— Его жизнь была подвигом. Не думаю, что мое имя когда-то будет также вспоминаться с добром.

— У тебя все впереди.

— Ваш маг, — Авенир указал на старика за его троном. — Ему так уж хочется знать, что у меня на уме? Я сейчас сам все расскажу.

Рекотар, старый верный маг Бера, пробормотал какие-то извинения его величеству и покорно опустил голову.

— Ты внес в этот зал некоторую суматоху, — произнес Бер. — Не удивляйся, что мы принимаем тебя не как долгожданного гостя — для этого тебе нужно было бы дождаться приглашения.

Бер пожалел, что ничего не спросил об этом маге у Азазара; как могло случится, что они пришли вместе?

— Ваше величество, — обратился Авенир, причем Бер уловил, что никакого величества здесь в виду не имелось. — Мы долго шли и очень устали. Можем ли мы сесть?

Недалеко от Дивара находилось несколько стульев, но они не садились. Что может быть в голове у человека, с недовольством подумал Бер, который врывается по своей прихоти в чужой замок, но испрашивает у его хозяина позволения сесть на стул?

Бер заметил, что Авенир вдруг, без видимой причины, пошатнулся, и, наверное, мог упасть, если бы Дивар осторожно его не поддержал. И не стоило бы сейчас удивляться, окажись этот маг при смерти.

— Садитесь, — позволил Бер, но с некоторым опозданием — Дивар уже подвинул магу стул.

— Ваш брат должен был сообщить обо мне, — сказал Авенир.

— Так и есть. Ты оказал ему какую-то важную услугу. Мне подробности неизвестны. Что-то о черном человеке…

— Времени очень мало, поэтому я буду говорить просто. У вас есть некоторые цели, которые по случайности совпадают с моими. Вы и ваш брат получили необычного врага. Не приди я вовремя к Карвину Первому, возможно, на его троне сидел бы сейчас уже кто-то другой. Есть основания предполагать, что этот же человек причастен к вашей войне на Севере. Я знаю, вы не отправляете послов, не обмениваетесь пленными. Вы только защищаетесь и отступаете. Ваш брат был со мной достаточно откровенным.

Бер степенно кивнул.

— Ладно, давайте по порядку, — сказал маг. — Карвин Первый никому не желал рассказывать о том, что с ним происходило, и у него имелись для этого веские причины. Сам он считал, что его постигло безумие. Каждую ночь вашему брату являлось видение — человек, одетый во все черное, стоял у изголовья его кровати. Этот человек ничего определенного не делал, он просто стоял и смотрел. Но когда Карвин пытался позвать стражников, у него не получалось. Это было, как в кошмарном сне, он кричал, но из горла не вылетало ни звука. Подняться с кровати он не мог, тело ему не подчинялось. Он пробовал заговорить с человеком, но человек всегда молчал. Наутро следов пребывания в замке посторонних людей не находилось, дежурившая у дверей спальни ночная стража ничего подозрительного не замечала, ни единого лишнего шороха. Не удивительно, что он об этом не рассказывал. Ваш брат уже в почтенных летах, нашлись бы те, кто поспешил бы его объявить полоумным. Он брал в свою кровать женщин, он менял спальни, но момент ночного пробуждения для него всегда был одним и тем же: когда он открывал в темноте глаза, рядом находился только черный человек. Есть, как вы думаете, от чего сойти с ума? Так повторялось из ночи в ночь. Еще немного, и Карвин стал бы кое для кого живой куклой в короне. Он начал бы прислушиваться к людям, которые вам с братом вряд ли желают добра, — Авенир прервался, прочищая горло. Бера же бросало в жар от каждого слова, он начинал что-то понимать. — Я пришел к Карвину так же, как и в этот замок — меня там не ждали и не особенно хотели пропускать. Но в случае с вашим братом хватило всего нескольких слов, чтобы стать желанным гостем. Иногда получается быть очень убедительным. Не спрашивайте, откуда я узнал о кошмарах вашего брата, это была почти случайность — счастливая для вас. Человек в черном был реальной фигурой. Это все, что я о нем знаю — вот, пожалуйста, делюсь с вами. Я защитил вашего брата, но не более того. Если он захочет, он найдет к Карвину другие пути. Я был занят своими делами и не собирался надолго задерживаться в Нарбе. Однако Карвин рассказал мне о том, какая на землях его брата идет война.

Бер задумался, нужно ли, чтобы присутствующие услышали то, о чем маг будет говорить дальше. Завтра этот разговор может быть известен всему Эру. Авенир и так сказал уже много такого, о чем стражникам, например, не нужно знать.

— Аяс, — сказал он. — Ты и Рекотар остаетесь при мне. Остальные больше не нужны.

Бер заметил, что начальник стражи против этого решения. Но толку от стражи сейчас не было никакого, да и Рекотар с Аясом остались скорее для видимости, чем защиты. Защита сейчас нужна только от болтливости. К тому же Авенир должен знать о судьбе Азазара, и одного неосторожного слова хватит магу, чтобы нарушить планы Бера.

Стража вышла из зала. Аяс достал меч и стал по правую руку правителя. Рекотар оставался неподвижен, и по его отстраненному виду трудно было что-нибудь определить — старый маг прекрасно скрывал свои чувства.

— Мне неизвестно, каким образом этот человек открывал путь к разуму вашего брата, но для такого нужно обладать огромной силой, — продолжал Авенир. — Должен сказать, все эти события остались в тайне для замка Карвина Первого. Будет ли это тайной здесь — мне безразлично, — магу трудно было говорить, он стал часто прерываться. Судя по всему, так могла мучить только страшная болезнь. — У Нарба появился враг, с которым не справится ни все ваше войско, ни ваши маги. И к этой войне причастен тот, кто являлся Карвину, я в этом не сомневаюсь. Вы ведь получаете от брата военную помощь?

Бер едва заметно кивнул.

— Если бы история с Карвином продолжалась так, как была задумана, ни о какой дальнейшей помощи не могло бы идти и речи.

— Я понимаю, — сказал Бер. — И спрошу тебя прямо: для чего ты приехал сюда?

— Я могу вам помочь. Возможно, я остановлю эту войну.

— Вот как… — произнес Бер после долгого молчания.

Маг оставался спокоен.

— Вы знаете, с кем ведете войну? — спросил он. — Вы знаете хоть что-нибудь достоверное о том, что там происходит? Вам об этом много рассказывают, я уверен. Сколько там уже убитых? Наверное, слишком много для победоносной армии Бера Третьего. Я бывал в таких местах. Если бы я приехал с Ардалионом, ваши уши наверняка открывались бы пошире. Но Ардалиона нет, есть только я.

— Может, ты из таких же безумных, которые на площади обещают вылечить головную боль крысиными хвостами.

Маг не обиделся.

— И, как и безумцы на площади, я назову цену. Заметьте, для себя я ничего не прошу, ваш брат достаточно щедрый и благодарный человек. Но для ритуала мне нужны десять нигонских рубинов. Это много для Нарба?

Авенир поднялся, чтобы уходить.

— Стой! — сказал Бер. — Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Ты правда безумен!

— Завтра я приду за ответом. Посмотрите на меня, ваше величество. Посмотрите внимательно, — низкий голос мага действовал отрезвляюще. — Я в плохом состоянии. Долго принадлежать двум мирам невозможно. Я приду завтра. Если моя помощь нужна, вы приготовите то, что нужно, и я сразу отправлюсь в дорогу. Ждать дольше я не смогу.

— Зачем тебе все это? Подожди, пока я узнаю больше от брата. Это не так уж долго. Слишком много тебе известно, слишком много ты на себя берешь. Ты играешь на отчаянии, маг…

— Я приду завтра, Бер. В полдень я уеду из города, но в какую сторону, решать вам, — сказал Авенир. — И еще одно. Если сегодня под окном трактира я увижу, что за мной следит ваша стража, в замок она не вернется. Мне тоже есть чем рисковать.

Дивар получил обратно свое оружие и последовал вслед за магом к выходу. Им никто не препятствовал.

Глава вторая

Во дворе замка их ждал Азазар. Аэрда окружало несколько человек, судя по богатой одежде, это были приближенные Бера, и все наперебой что-то говорили ему на повышенных тонах. Но Азазар не слушал — его внимание было приковано к приближающемуся Авениру. Вид аэрда говорил о том, что он не ощущает никаких неудобств в этой, в общем-то, чужой среде. Видимо, ему оказали более чем достойный прием. Когда Авенир подошел, новая свита аэрда отступила — люди Бера Третьего не могли равнодушно относиться к человеку, который вошел в замок их правителя как на рыночную площадь.

— Авенир, — произнес аэрд и приобнял мага. — К сожалению, в этот момент заканчивается моя свобода. Я не смогу пока выходить из замка.

— Это же то, чего ты хотел.

Аэрд кивнул и ободряюще ему улыбнулся. Азазар сейчас был едва ли не единственным, кто мог прямо смотреть ему в глаза.

— Чем закончился визит к Беру?

— Ничего определенного, — маг устало пожал плечами. — Кажется, я был достаточно убедителен, но у него много сомнений. Если завтра меня не пропустят, я не буду настаивать.

Азазар засмеялся.

— Пропустят, что им другого остается. Пока что я не обладаю прямой властью. Но кое-что уже могу.

— Я дал ему времени до завтра, долго мне так не продержаться. Если не согласится — уйду, одному мне не собрать столько рубинов.

— Он согласится.

— Тогда уже завтра я отправлюсь в дорогу. Кстати, не забудь ему кое-что пояснить. Рубины — это не моя прихоть. Иначе он вздумает завтра торговаться.

Азазар вновь рассмеялся, но на лице Авенира не возникло и тени улыбки, оно выражало лишь крайнюю сосредоточенность. Азазар понимал состояние мага, но только отчасти: так далеко во тьму он никогда не заглядывал — даже он боялся этой хрупкой и призрачной грани.

— Мне нельзя поехать с тобой? — вдруг, посерьезнев, спросил Азазар, словно не он минуту назад говорил о своем новом долге.

Дивар ответил вместо него:

— Нет, он даже меня не берет.

— Никаких свидетелей, — сказал маг. — Там я никого не смогу защитить.

— Ты никогда еще такого не делал?

— Нет.

Они какое-то время постояли молча.

— Я могу чем-то еще помочь?

— Мы явились в Эр пешими, — сказал маг. — Раздобудешь коня?

Кто-то из оставленной свиты робко окликнул Азазара, напоминая о множестве ожидающих дел.

— Хорошо, — сказал аэрд. — Мне пора идти, увидимся завтра.

— Увидимся.

— И еще одно, — вспомнил Азазар. — Там в городе и так неспокойно, а ты своим видом будешь пугать людей. Народ такого не простит, надень лучше капюшон,

Они попрощались, но уже у ворот их догнал голос Азазара:

— «Пьяный Конь»!

— Что?

— Трактир «Пьяный Конь»! Мне его советовали, если бы пришлось задержаться в городе.

— Спасибо! — Дивар махнул ему рукой.

Стража у ворот расступилась, пропуская странных гостей правителя.

На площади перед замком собралась большая и пестрая толпа. Здесь были почти все жители Эра — от бедных башмачников до знатных и уважаемых купцов. Дождь не мог их разогнать, как не разогнали десять виселиц с мертвецами в толстых петлях. Но никаких мероприятий не проводилось — это была просто толпа, хаотичная, лишенная предводителя, объединенная единственным желанием.

Переубедить правителя.

Новый налог, введенный Бером Третьим, всколыхнул великий Нарб. И ровно три раза налог был собран в полной мере. Пришло время, когда платить стало нечем, народ разорялся на глазах, и сильнее всего досталось Эру — на столице всегда отражались горести государства в увеличенном масштабе, ее состояние — самый надежный показатель жизни всего народа. Товаров не хватало, а те, что доставлялись из соседних стран, обходились настолько дорого, что любая сделка для Нарбских купцов средней руки и всех, кто помельче, оказывалась невыгодной. Причиной сверхвысокого налога была поддержка сил в войске, которое в битвах с врагом не принесло еще ни одной победы. Война велась на северо-западе Нарба, в землях, называемых Старым Севером, и те немногие мирные жители, которые сумели спастись и бежать, рассказывали слишком страшные и небывалые вещи, чтобы им верить — чтобы им хотелось верить.

Подножие замка и толпу разделяла редкая вереница стражников с алебардами, на стенах замка разместилось несколько десятков лучников. Но все понимали, что такая защита — ничто, если мирное восстание обернется кровавым. Тогда толпу будут сдерживать только каменные стены и железные ворота замка.

— Какой смысл держать здесь стражников? — спросил Дивар, когда они с магом вышли на улицу. — Для украшения?

Авенир долго не отвечал. Надев на голову капюшон и опустив голову, он брел заплетающимися ногами вслед за Диваром и волком, перед которыми мгновенно и без возражений расступался народ.

— Когда в толпе появляется человек с повадками вожака, его, — маг, не глядя, указал рукой в сторону виселиц, — отправляют туда. Нельзя позволять им упорядочивать действия… — Авенир остановился и, тяжело дыша, закрыл ладонями лицо.

Дивар прекратил напористое движение сквозь толпу и обернулся.

— Обопрись на меня.

Он положил руку на плечо Авенира, мгновенно ощутив мелкую дрожь, пробегавшую по его телу.

Они медленно пошли дальше.

— Лихорадит?

— Бер забрал у меня последние силы.

— Скоро дойдем.

Но дошли они не так быстро, как хотелось; путь через густую толпу оказался нелегким. Дивару приходилось следить за волком и одновременно ограждать Авенира от невольных толчков прохожих, так что он в конце концов разозлился и сам стал раздраженно распихивать людей, несколько раз едва не ввязавшись в драку. Маг шел, полностью полагаясь на него и не поднимая головы. Дивар не без оснований полагал, что самостоятельно Авенир сейчас бы далеко не ушел.

Стоило выбраться из шумной толпы, как вскоре показалась большая деревянная вывеска. Под надписью красками был изображен лежащий конь, и над ним — воин, одетый в доспехи, с обреченным видом занесший ногу для того, чтобы дать боевому другу бесполезного пинка. Двухэтажный трактир стоял особняком от иных зданий, его широкий двор был обнесен высоким частоколом. Дивар открыл дубовую калитку, пропуская вперед Авенира.

Увидев пристроенную к северной стене конюшню, Дивар негромко присвистнул:

— Неплохой совет! Сколько это будет нам стоить?

Он сказал без особой надежды на вменяемость мага, но тот ответил, безразлично взглянув на здание:

— Здесь теперь везде дерут втридорога. Но Карвин хорошо нас отблагодарил, — он похлопал ладонью по поясу, где под плащом обнадеживающе звякнул мешочек с монетами.

— Нам бы этого на год хватило, — пробормотал Дивар.

В зале, рассчитанном человек на пятьдесят, не было посетителей. Впрочем, как и хозяина — стойка пустовала. Лишь у входа сидел тоскующий вышибала, который совсем не обратил бы внимания на гостей, если б Дивар не спросил:

— Где хозяин?

Вышибала вяло пожал плечами и запустил руку в сапог, чтобы почесаться:

— Где-то его носит…

На этом он посчитал разговор оконченным и, положив щеку на кулак, сонно отвернулся к стене.

Дивар прошел к стойке и громко забарабанил по ней кулаком:

— Хозяин!

Авенир сел в темном углу зала, откинулся на спинку стула и закрыл глаза, мечтая о том, чтобы поскорее добраться до комнаты. В колено привычно ткнулась влажная морда. Волк все это время вел себя тихо и не отходил от мага.

— Бегу! — закричал мужчина, торопливо выходя из кухни, когда Дивар в очередной раз заорал и уже вознамерился сломать стойку. — Я хозяин.

Дивар ухмыльнулся на фигуру трактирщика: невысокий, толстый, с плешью на макушке.

— Здравствуй! Мы с другом, — он оглянулся на мага, — к тебе на постой.

Трактирщик расплылся в широкой желтозубой улыбке:

— Добро пожаловать! У нас только один жилец, примем с радостью.

— Почему один? — нахмурился Дивар.

— Это приличный трактир! Сейчас мало кто может себе такое позволить. Приезжие селятся у Анафа или Нимиса, — трактирщик скорчил презрительную гримасу и доверительно прошептал, словно кто-нибудь мог его подслушать: — Отвратительные заведения! В кроватях — клопы, кормят похлебкой, от которой и свиньи рыла воротят. Народа столько, что размещают в конюшнях. Но если хотите, пожалуйста, я объясню, как дойти.

— А как здесь с клопами?

— А здесь без клопов — монета серебром. И отдельная плата за питание. Но так, как здесь, вас теперь нигде не накормят, разве что в замке.

— Спасибо, в замке мы уже были. Не очень приятное место.

Трактирщик подобрался.

— Кто посоветовал господам мой трактир?

— Тебе же лучше, если ты его не знаешь. Мы голодны, так что берись за дело.

Вечером Дивар сидел во дворе трактира, подальше от шума, доносившегося из зала.

Там собралось порядочное количество людей, в основном стражников, исправно получающих жалованье, которые громко провожали ушедший день. Уставшему Дивару хотелось тишины.

Авенир остался в комнате — они разместились на втором этаже. Маг выглядел ужасно, его трясла лихорадка, но он убеждал Дивара, что ему нельзя засыпать. И Дивар будил его, как только Авенир закрывал веки. Но когда маг стал нести какой-то бред о тенях, Дивар сдался и сам решил, что даст ему поспать хоть несколько часов, чем бы это ни грозило. Теперь Авенир спал, а Дивар потягивал из кружки вино и вспоминал тот день, когда в первый раз увидел, как глаза мага сменили серый цвет на волчий желто-зеленый.

Пять лет назад они оба уже бродяжничали, только Дивар убегал от своих проблем, а вот маг умело и целенаправленно их себе создавал. Авенир шел со своим волком, и в дальнейшем Дивару пришлось не единожды удивиться тому, что обыкновенно угрюмый и малообщительный маг тогда так разговорился, явно расположенный к знакомству. И это было первое, что удивило Дивара — его глаза. У Авенира тогда единственный раз за последние пять лет были такие же нечеловеческие глаза, и когда он поинтересовался этим, маг признался ему в таком, что вначале заставило Дивара покрутить пальцем у виска: Авенир собирался убить Странника. Но вместо того, чтобы бежать от сумасшедшего, Дивар почему-то задал вопрос: как же он предполагает его найти. Юный маг ответил, что чует его, как животное, и, хотя стоило бы засмеяться и забыть о чудаке, Дивару смеяться что-то не хотелось. Он мог ему поверить, глядя в эти волчьи глаза. И на предложение пойти вместе он согласился, как раньше думал, лишь потому, что был свободен и не имел никаких определенных целей, а здесь сама собой напрашивалась новая историйка для любителей поразвесить уши по трактирам.

Дивар, отпивая из кружки вино, рукой ощупывал длинный шрам, от правого плеча тянувшийся вдоль всей груди. Странник не мог уйти без крови.

Странник — тысячи раз проклятый, тысячами ненавидимый волк-убийца, на котором — кровь сотен людей; Странник, которого пытались словить долгие годы, направляя специальные отряды охотников; Странник, за голову которого была обещана большая награда в нескольких странах, — вот к его поискам присоединился Дивар.

Они выследили оборотня через месяц, потому что маг действительно его чуял, и когда подошел момент с ним встретиться, Дивар все еще не верил происходящему, и за это чуть не заплатил жизнью (хоть и невелика была бы цена, он мог в этом признаться о себе тогдашнем). Голову оборотня маг не пожелал менять на золото, и Дивар не стал с ним спорить. Он помог Авениру сжечь тело чудовища. Странник оставил себе преемника — Тень, снимавшего кровавую жатву вместе со своим учителем, но его маг не преследовал.

Так он стал свидетелем торжества той силы, которая жила в Авенире. С того времени прошло пять лет, но глаза мага изменили цвет впервые после охоты на Странника; только теперь он готовился к чему-то большему.

Дивар совсем мало знал о том, что происходило с магом, когда он становился таким, как сейчас — Авениру не особо нравилось рассказывать об этом. В бреду он постоянно что-то повторял о тенях, после этого Дивар испытывал трусливые сомнения, точно ли ему хочется во всем разобраться.

Он поднялся с табурета, собираясь войти в зал и наполнить опустевшую кружку, когда уловил, что доносившийся из трактира шум изменился. Тревожно изменился, так что первая возникшая мысль была почему-то о мече, оставленном в комнате.

Оставаться в комнате одному и дальше было невыносимо.

Авенир сидел на кровати, поджав под себя ноги, и смотрел за окно, где сгущались вечерние сумерки. В помещении уже было темно, едва различался силуэт спящего у двери волка. Эта тьма лишь усугубляла его чувствительность, в тесном пространстве трактирной комнаты становились различимы абрисы беспорядочно мечущихся теней. А это значит, что дверь приоткрылась. Ему нельзя было засыпать, потому что никто, кроме него, не мог держать дверь запертой; он сопротивлялся сну вот уже третьи сутки, но началась лихорадка, и борьба стала невыносима. Единственной надеждой оставался Дивар.

Азазар не просто так старался помочь ему всеми возможными способами. Аэрд имел слишком хорошее понятие о том, что происходит, а главное, что произойдет, если Авенир не выдержит и отпустит дверь.

Маг встряхнулся, чувствуя, что сознание неуклонно гаснет. Он заснул приблизительно на час, но каким-то невероятным переломным усилием заставил себя очнуться. А пока спал, дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, но даже этой едва видной щелочки хватило для того, чтобы тени опасно приблизились; напор по ту сторону усилился. И если заглушить все мысли, замереть неподвижно в тяжелой тишине, можно, кажется, услышать чей-то далекий вой.

Теперь он не мог сделать все так, как прежде — постоянное состояние предела возможностей подорвало его силы. Теперь нужна кровь.

Авенир поднялся с кровати. Только сейчас, стоя на ногах, он до конца понял, насколько слаб; тело изъедала лихорадка. Неуверенными шагами, пошатываясь, он вышел из комнаты. Волк обеспокоенно поднял морду, наблюдая за хозяином, но Авенир поспешно от него отвернулся — смотреть сейчас в глаза зверя было тем же, что взглянуть в зеркало и увидеть чужое отражение.

Ему нужна помощь, иная сила; он был слишком самонадеян, полагая, что со всем справится и сможет обойтись без крови.

В пустом полутемном коридоре второго этажа он остановился, прислушиваясь. Он научился такой глубине молчания, из которой слышно было дальше окружающих стен.

Кровь — вот плата, принимаемая во всех мирах.

Авенир пошел дальше, думая о том, что если Дивара не будет внизу, несколько монет заставят полового забыть о своих обязанностях и немного побегать. Он спускался по лестнице, не замечая, как в отдалении за ним следует волк. Из зала доносился шум, и маг, поморщившись, натянул на голову капюшон — не хватало еще ему любопытства пьяных стражников. В зале было светло и людно, Авенир испытывал досаду от того, что вынужден искать здесь Дивара: он надеялся, что тот заметит его быстрее. Проходя мимо одного стола, за которым седой стражник о чем-то рассказывал трем молодым собеседникам, он остановился: что-то вдруг остро резануло слух. Возможно, он бы не обратил на это особого внимания, если бы стражник не помянул имя Ардалиона в одном предложении с восточным Них Даргхом, любимым городом всех болтунов и сплетников.

Никто из них, конечно, не ожидал, что маг подойдет и, не говоря худого слова, разобьет лицо седого стражника об столешницу.

Дивар вошел в трактирный зал.

Помещение освещалось достаточно хорошо, чтобы видеть всех присутствующих: факелы, часто развешенные вдоль стен, и свечи на каждом столе давали яркий свет. Дивар, как-то неосознанно сразу связавший свою тревогу с Авениром, понял, что совсем немного, но опоздал. Посетители уже все стояли на ногах и с интересом куда-то смотрели. Куда именно, он сразу увидеть не мог — обзор заслоняли их спины. Тогда же, стоя у распахнутой двери, Дивар заметил волка — серый, вздыбив шерсть и ощерившись, стоял наверху лестницы, которая спускалась со второго этажа, на полусогнутых лапах, готовый к прыжку. Дивар не знал, нападет волк или хватит только его устрашающего вида, чтобы утихомирить противника, но последние сомнения насчет причастности к происходящему мага были развеяны, и Дивар не стал терять драгоценных мгновений.

Длинный прыжок от двери, несколько мощных и быстрых толчков — не ожидавшие ничего подобного стражники разлетелись в стороны — и в движении ему оставался лишь короткий миг на то, чтобы успеть сориентироваться.

Вокруг Авенира стояли пятеро мужчин, все с мечами. Дивару поздно было думать о своем оружии, оставленном в комнате, все его преимущество состояло лишь в неожиданности и наглости. Он подскочил к тому из пятерки, который стоял к нему спиной, сделал несколько четких движений — и массивный меч, приставленный к горлу мага, оказался в опасной близости с кадыком своего владельца, так что сам стражник все еще держал свой меч, но теперь одна сторона лезвия касалась его шеи, а другая — ладони Дивара. Простого нажатия хватило бы, чтобы великолепно заточенная сталь распорола горло.

Дивар, оказавшийся ниже противника, выглянул из-за его плеча, увидел изумленные лица и доверительно сообщил:

— Не дергайтесь, все хорошо, — и сделал незаметное движение — послушное лезвие оставило тонкую красную линию на шее стражника.

Авенир, чье бледное лицо в мягком свете факелов выдавало признаки безумия, одной рукой прижимал какого-то стражника к столу, и Дивар подумал, что не тонкие пальцы мага, вцепившиеся в жилистую шею, не давали тому подняться, а взгляд, гвоздем прибивающий к столешнице. Никто пока не пытался убить Авенира, лишь просили отпустить прижатого Ферона. Впрочем, Дивар сразу смекнул, что без крови уже не обойтись, стражники не простят им подобного поступка, чем бы он ни был вызван. Но маг словно бы ничего не замечал, кроме Ферона, не по-воински испуганно глядевшего на незнакомца — он весь съежился под взглядом Авенира, смотревшего на него сверху вниз.

— Тихо-тихо… — раздался ропот вокруг Дивара, и все эти голоса перебил громкий бас стражника напротив: — Ты еще кто?

Вместо ответа Дивар, сохраняя невозмутимость, насколько она ему давалась, спросил:

— А что у вас здесь творится?

Басистый стражник, несмотря на всю серьезность положения, неожиданно рассмеялся (Дивар взволновано проследил за мечом, который тот приставил к горлу мага):

— Интересно, потому что нам тоже хотелось бы узнать, что здесь происходит. Твой друг ни с того ни с сего хватил Ферона башкой об стол и вцепился ему в горло. Так, может, ты у него поспрашиваешь, что не так? Может, взгляд был косой? Или шутки не понравились?

Только теперь Дивар заметил, что у Ферона из носа хлещет кровь. И тут же задумался о том, не пыталась ли уже отважная эрская стража просто оттащить Авенира (который два часа назад едва передвигал ноги).

Дивар уловил движение за спиной, но ничего не успел (да и вряд ли смог бы) предпринять — к левой лопатке прижался нож.

Авенир наконец оторвал взгляд от Ферона.

— Дивар, я искал тебя.

И пока Дивар додумывал ту мысль, что его друг окончательно тронулся умом, краем глаза подметил, что Ферон стал приходить в себя и неуклюже завертелся под ослабившейся рукой.

— Авенир!

Но маг уже вернул Ферону все свое внимание, и тот вновь потерялся под его взглядом.

— Что скажешь, Дивар? — снова спросил басовитый стражник. — Вас всего двое. Но говорить, мне кажется, можно только с тобой. Давай поступим по-умному. Отпусти меч, пока никому не сделали больно. Ты бы спокойно убедил своего друга, что так поступать нельзя, мы все ему покажем, что мы не враги. Вас здесь первый раз видят. Это какое-то недоразумение.

Дивар только сильней надавил на лезвие, порезав себе пальцы. Стоит отступиться, и все: либо его, либо Авенира, а скорее — обоих — убьют здесь. Главное, чтоб его пленник не сделал глупость и не попытался сейчас вырваться, иначе все закончится слишком быстро.

— Нас не двое, — сказал Дивар.

Стражники обнаружили рядом волка, когда тот протиснулся между ними и Авениром. Зверь прижался боком к ноге мага и, оскалившись, глухо зарычал. Один из стражников вскрикнул от неожиданности и попытался двинуть волка сапогом, но не вышло — мощные челюсти сомкнулись на его стопе и несколько раз дернули. Стражник, панически отступая, повалился на зад и ухватился за укушенную ногу — из дырок добротного кожаного сапога потекла кровь. Басистый замахнуться мечом, но довольный Дивар удержал его от опрометчивого поступка:

— Он вцепится в тебя быстрее.

Оскаленный и рычащий серый выглядел крупней со вздыбленной шерстью, он готов был кинуться на первого попавшегося, но не делал этого, и Дивар понимал, почему: между зверем и магом — тонкая прочная связь. Волк только защищался, но Авениру хватило бы одной мысли, чтобы он напал. Его устрашающий вид заставил бы кого угодно усомниться в своих силах, не то что пьяных стражников. Но они, конечно, не убрали мечи, лишь немного отступили.

Пострадавший от клыков стражник вообще не решался близко подходить — остался в стороне, вытаращив глаза на волка.

— Он уже поел, поэтому не очень злой сейчас, — сказал Дивар, в которого присутствие серого вселяло какую-то надежду. — Не отучу его никак сапоги грызть…

— Волк — та же собака, — заявил стражник, которого Дивар выделял из-за баса. — Пнешь — заскулит. Лучше подумай, что дальше. Вам не сойдет это с рук, не делайте хуже.

Но Дивар и без него понимал, что миром уже ничего не решится, вот только не знал, как поступить. Отступать нельзя, в какой-то честный договор со стражниками он не верил. Ему смутно представлялось, как он перережет горло своему заложнику, не выпуская меча, рванется вперед, под вязаной рубашкой на нем легкая кольчуга — впритык ни один нож не возьмет. Но маг — хватит одного выпада, чтобы какой-то балбес лишил его головы. Авенир вообще не замечал окружающего, вцепился в проклятого Ферона.

Дивар не видел выхода.

Он огляделся в поисках трактирщика — тот стоял вместе со слугами у стены. Ему не давали выйти, чтобы он не позвал на помощь уличную стражу. Рядом с трактирщиком пристроился угрюмый и бесполезный вышибала.

— Будь благоразумным! — сказал стражник. — Мы все видим, что с ним что-то не так. Сядем за стол, поговорим. Мы здесь выпивали, твоего друга никто не трогал. Мы ничего ему не сделаем плохого.

— А что ж вы все с мечами тогда…

— Он не такой, как мы. Маг, да? Мы не смогли их разнять. Кто он такой? Зачем ему дался наш Ферон? Ферон обычный мужик, чем он ему насолил? — видя, что Дивар не собирается отвечать, он добавил: — Одного меча для мага недостаточно.

Он замолчал, давая ему поразмышлять, но Дивар все так же не понимал, как ему поступить. Если бы Авенир хоть немного пояснил, что делает, но рассчитывать на мага пока не приходилось.

— Ну, хорошо, — сказал Дивар, как будто мысленно к чему-то пришел. — Если вы, ребята, тоже хотите закончить все миром, давайте без глупостей. Я уверен, что вашему товарищу ничего не угрожает. Подождем, сейчас это все закончится.

— Он что, ненормальный? — спросил басистый. — Ты не можешь с ним поговорить?

Дивар покивал, словно именно это он и собирался сделать.

— Авенир, — позвал он мага с надеждой, но Авенира сейчас занимал только Ферон. Стражник под злобным и сосредоточенным взглядом мага выглядел настолько жалко, что его хотелось поскорее убить и избавить от мучений — он весь скорчился и заслонился руками, но не мог отвести своих глаз от глаз Авенира. — Подождем. Сейчас он его опустит, и мы все разойдемся. Или выпьем пива. Вы какое любите?

Теперь басистый и на него посмотрел с подозрением.

— Что он с ним делает? — спросил он про Ферона. — Маг его ломает. Такого никто не заслуживает. В этом городе есть законы. Даже маг здесь не будет безнаказанно творить, что ему вздумается.

— Тебе есть что предложить? — спросил Дивар.

— Попробуй его оттащить. У нас не получилось, мы поразлетались, как щепки. Тебе же он ничего не сделает.

Дивар мрачно посмотрел на него, выслушав эту чушь, и слегка надавил ладонью на лезвие меча — по шее его заложника побежала тонкая струйка крови. Тот вздрогнул и что-то залепетал, но Дивар встряхнул его и угрожающего произнес басистому:

— Поверь мне, я в любом случае успею убить двух-трех человек. Тебе кажется этот обмен равноценным?

— Мне кажется, что мага можно убить из-за спины.

— Дурак, который тебе это сказал, никогда не встречал мага.

Видимо, басистый сомневался в своих словах, потому что за угрозой ничего не последовало. Но он отошел в сторону и увлек за собой одного товарища, чтобы пошептаться, и Дивара это ничуть не успокоило. Он только догадывался о том, что они могут замышлять, но все их намерения пресеклись тихим голосом мага.

Авенир все так же не обращал на них внимания. Но он вдруг заговорил с Фероном — и все вокруг замерли, прислушиваясь к его словам. Ферон — раздавленный, вспотевший — уже находился в полной власти мага. Скажи ему теперь Авенир расшибить голову об стенку — никуда не денется, расшибет и еще благодарить потом будет. Дивар, знавший мага давно, ни секунды теперь не вынес бы его волчьего взгляда; ему было тяжело даже думать о том, что сейчас творится с Фероном. Авенир говорил шепотом, но Дивар голову бы дал на отсечение, что не может так говорить человек: каждое слово разлеталось по немому залу и словно кол вбивалось в голову Ферону, четко и до дрожи ясно:

— Ты произнес имя Ардалиона. Что ты о нем знаешь?

Волк у ног Авенира снова ощетинился и зарычал, хотя вокруг никто не шелохнулся, и Дивару в голову пришла странная мысль, что это не волк — это все маг, только не здесь, а где-то очень далеко, где он находится наедине с Фероном.

Ферон хлюпнул окровавленным носом и, с ужасом глядя на Авенира, прерывистым голосом тихо ответил:

— О, это великий маг, о нем при жизни еще…

Авенир не дал ему договорить:

— Замолчи!

Ферон снова застыл.

— Что ты с ним делаешь? — вдруг спросил басовитый. — Ферон! Ферон! — воскликнул он так, словно хотел его разбудить. — Что с тобой? Эй!

Но ни Ферон, ни маг не отозвались на его слова, лишь Дивар коротко бросил:

— Не вмешивайся.

И стражнику пришлось замолчать, потому что даже его соратники бездействовали, завороженно наблюдая за магом и его жертвой.

— Ты сказал, что Ардалион в Них Даргхе, — произнес Авенир.

Ферон, не заставляя его ждать, судорожно закивал головой.

— Кто тебе об этом сказал?

— Ингам. Ингам-купец, он часто бывает в Них Даргхе, ему можно верить.

Авенир молчал. Дивар не брался даже предполагать, какие мысли сейчас крутятся в голове мага, но ему не нравилось выражение его лица — в нем была ненависть, которую возможно испытывать разве что к давнему кровному врагу. И эта ненависть была вызвана не Фероном. Кое-что он мог понять из их разговора. Ардалион — учитель Авенира. Дивар почти ничего о нем не знал, маг не рассказывал о своем прошлом. Ему было известно лишь то, что Авенир как-то тяжело расстался с учителем и давно уже мечтает его найти. Но почему он тогда просто не расспросил Ферона?

— И что тебе рассказал Ингам? — спросил маг.

Ферон заерзал, как будто хотел по-змеиному выскользнуть из невидимой петли, но взгляда отвести не смог.

— Он так сказал, мимоходом. Я не ручаюсь за правду… Но зачем ему врать?.. Ардалион там недавно. Он в большом почете, исцеляет больных…

Ферон умолк, и в глазах его зажглась слабая надежда. Даже Дивар не сумел подавить в себе неожиданного чувства жалости к стражнику: кто знает, что там с ним происходит. Но вот Авенир Ферону ни капли не сочувствовал — он дернул его и не сказал, а почти прошипел:

— Это все?

— Все, все! — Ферон сорвался на крик. — Больше ничего не знаю. Ничего! Да спроси у самого Ингама!

— Хорошо, — сказал Авенир, и Дивару показалось, что маг стал резко приходить в себя — выражение ожесточения растаяло так быстро, как на лице у ребенка. — Хорошо, — повторил он. Разжал пальцы на горле Ферона.

И отвел взгляд.

С Ферона сняли каменную плиту, и он, вместо того, чтобы бежать, закрыл глаза и обессилено откинул голову назад.

Авенир в упор не замечал происходящего кругом, весь его горизонт занимал один Ферон, и Дивар не успел никак предупредить мага. Он лишь повел мечом у горла своего пленника, чтобы никто не забывал: жизнь за жизнь. Но в тот миг никто этого не увидел. Со стражников словно бы опали все чары, они все наперебой что-то заговорили. Басистый, не упуская времени, прижал острие меча Авениру к подбородку и проорал:

— Маг!.. Ты окружен!

Авенир обвел глазами толпу и остановил взгляд на кричавшем стражнике.

В тот же миг Дивар нутром ощутил, что сейчас случится. Он успел уголком сознания выхватить образ испуганного воина, руку Авенира, скрывшуюся в плаще.

Короткий золотой посох, венчающийся красным рубином, поднялся над их головами — и невыносимый алый свет разнесся по трактиру, словно мир перед глазами полоснули кровью. А дальше все сдвинулось и перемешалось до неузнаваемости — остался только этот яростный красный свет и желание, поднимающееся из самых глубин естества — бежать. Память утонула в потоках бьющей из посоха крови, руки сами побросали мечи, все метнулись туда, где должен быть выход, где нет этого уничтожающего красного свечения.

Тонкие пальцы схватили запястье Дивара.

Забытье длилось недолго. Дивар очнулся на винтовой лестнице, между вторым и первым этажами трактира. В зале раздавались истошные вопли — обезумевшие от страха, похожие на стаю зверей, люди, жестоко толкаясь, неслись к выходу, переворачивали по дороге столы, отшвыривали стулья, сбивали факелы со стен… Вышибала забыл о своем хозяине и яростно пробивался к дверям, а трактирщик размахивал руками и цеплялся за стражников. Дивар сейчас мог бы находиться среди них, если б Авенир не схватил его за руку и не вернул ему сознание. Наведенный магом ужас был необорим — он принуждал бежать, неважно куда, главное — как можно дальше и быстрее. Все они будут мчаться не разбирая пути, пока не выбьются из сил, придут же в себя еще позже.

Дивар взглянул на мага, который уже спрятал посох и, держа его за руку, пытался ему что-то втолковать. Из-за шума он не мог ничего разобрать, зато сам, не задумываясь, заорал:

— Что ты натворил?!

Авенир не разделял его тревог. Он нагнулся к самому уху Дивара и закричал:

— Ты должен мне помочь! Я искал тебя! Ты меня не разбудил, теперь давай, помогай расхлебывать…

Дивар услышал, но просто так покинуть зал было нельзя. Он прокричал в ответ:

— Иди без меня! Они роняют факелы, могут спалить весь трактир! Иди! Я быстро!

Авенир, а следом за ним и волк, поднялись на второй этаж.

Мир распадался, разжижался, стекал по стенам головы, просачивался под половицы…

Авенир ощущал, как по телу разливается, как горячее масло, невыносимый жар, ломающий кости. Дойти до комнаты было равносильно подвигу. На втором этаже он упал на колени, превозмогая рвотные спазмы, но рвать ему было нечем — вот уже сутки он ничего не ел. Схватившись за лестничные перила, маг поднялся и по маленькой деревянной площадке добрел до коридора, где смог опереться плечом о стену. Идти дальше не было сил.

Там, в зале, все случилось слишком неожиданно даже для него, и он в очередной раз отпустил дверь. Кто мог бы помыслить, что стражнику что-то известно об Ардалионе, и он проговорится именно в такой момент? Авенир был готов на многое, лишь бы узнать хоть что-нибудь о старом учителе, но почему такой ценой? Почему сейчас, когда все его силы направлены на дверь?..

Она открывается — этот момент бесконечен, как полет летнего облака.

Он понадеялся на Дивара, но трудно было обвинять его — маг до сих пор не удосужился толком все ему разъяснить.

Авенир схватился за уши. Обозначенные границы двигались, все пределы стирались — надсадный потусторонний вой доносился не как далекое эхо, он раздавался совсем близко, как если бы все волчьи стаи собрались у стен трактира и завыли в небо. Когда-то учитель рассказывал ему о маге в таком же положении, который не выдержал и оторвал себе уши, но ему это ни капли не помогло, он продолжал так же слышать их вой, потому что это вой чужого мира, и раздается он лишь для того, кто вызвал дверь. От него не избавиться, в голове стоит звон, но уши ничего не слышат. И никто больше, кроме волка, не слышит.

Авенир не мог идти. Ноги подкашивались, тело клонилось к прохладному деревянному полу. Он закрыл глаза и боялся их открыть, чтобы не обнаружить, как ранее размытые абрисы теней обрели четкость, и теперь они мечутся вокруг него, напирая на дверь.

Ему нужна кровь.

Чужая кровь.

Прижавшись к магу, волк задрал морду и завыл в красное зарево иного мира.

Дивар устранил в зале опасность и поднялся на второй этаж.

Его занимал один немаловажный вопрос: стоит ли собирать вещи и бежать вместе с ополоумевшим магом из Эра прежде, чем к ним явятся городские стражники, или оставить все как есть? Его грела мысль, что если от обиженной стороны никаких заявлений в ближайшее время не случится (а их, скорей всего, не случится), постовые стражники могут и не прийти на шум — что непредсказуемого может произойти вечером в трактире? Но кто-нибудь мог узнать трактирщика и попытаться выяснить, отчего мужика вдруг так перекосило…

Он обнаружил Авенира в коридоре. Маг прижался к стене и обхватил голову руками, словно от чего-то защищаясь. Рядом с ним тягуче завывал серый.

— Авенир, — позвал Дивар, приблизившись. Волк перестал выть, и Дивар позвал снова, чувствуя, как вдоль спины пробегает дрожь. В последний раз ему было так страшно, когда он встретился в осеннем лесу с удивленным Странником. Маг стоял с закрытыми глазами. — Авенир!..

— Не ори, — произнес маг каким-то чужим слабым голосом. Говорил бы он так в зале, давно бы уже валялся без головы. — Помоги дойти.

— Что ж с тобой такое… — Дивар подхватил мага и затащил в комнату, явственно ощущая исходящий от него жар

— Молчи и слушай, — сказал Авенир, опустившись на кровать. — Где нож? Некогда… Возьми свой меч. Да быстрей же!

Дивар так растерялся, что решил выполнять даже самые безумные просьбы мага. В голове только крутилось: зачем ему меч, если все враги уже разбежались? Дивар вдруг бросил поиски и, затаив дыхание, смотрел, как маг быстро шарит глазами по комнате, будто наблюдая за чем-то, что видно только ему. Совсем запутавшись, он пробормотал, словно заклинание:

— Какого хрена…

— Дивар! Да на столе же!

Опомнившись, Дивар схватил меч, подбежал и протянул его магу, но Авенир не взял.

— Режь себе руку, — сказал он.

Дивар на миг замер: вот что бывает, если слушаться сумасшедшего.

— Что? Может, сразу лучше голову себе отрезать?

Авенир вздохнул и произнес:

— Надрежь ладонь, нужно немного твоей крови, — видя, что Дивар продолжает тупо на него смотреть, Авенир попытался пояснить: — Мою нельзя, нужна чужая…

— Я не понимаю, — пробормотал Дивар. И сразу удивился, откуда у мага появились силы на крик:

— Быстрей! Некогда объяснять!

Что-то неразборчиво ворча себе под нос, Дивар сделал ровный глубокий надрез на тыльной стороне ладони. Авенир схватил его руку и подтянул к себе. Склонив лицо над раной, он, едва шевеля губами, тихо заговорил. Дивар положил меч на кровать и попытался прислушаться.

Кровь, мерной струйкой стекающая с ладони, не капала на пол. Дивар моргнул несколько раз, отказываясь верить глазам, и пригляделся получше. Но ему не показалось: кровь действительно сбегала с ладони, но вместо того, чтобы течь на пол, исчезала.

— Тихо, не бойся.

Дивар ощущал, будто в горле застрял кусок льда, не дающий сделать ни вдоха. Он стал судорожно выдирать руку, но крепкие пальцы мага не пускали. До него, как издалека, долетели слова Авенира:

— Потерпи, ничего с тобой не станется.

Но разум отказывался принимать реальность. Дивару так и виделось, как что-то темное, жуткое раскрыло пасть под его ладонью и глотает теплую кровь. Зато магу явно становилось лучше: лицо обретало здоровый цвет, из глаз ушел лихорадочный блеск. Дивар в какой-то момент понял, что сейчас его рассудок просто переломится (перед глазами поднялась черная глыба льда — и поразила на секунду сверканием и хрустом побежавших трещин), — только тогда Авенир отпустил его руку.

— Все, — произнес маг.

Дивар, глубоко дыша, критично осмотрел порез, тряхнул ладонью и, с удовлетворением увидев, что кровь брызнула на пол, взглянул на мага. На лице Авенира остались лишь усталость и спокойствие.

— Что все? — переспросил Дивар, чувствуя, как трясется от волнения. Крови, конечно, ушло не много, но вот куда она ушла?

— Все в порядке, — ответил маг.

Глава третья

Ночь прошла спокойно.

Авенир велел Дивару далеко не отходить. Он поставил перед собой большую свечу и до самого утра, не сводя глаз, следил за медленно спускающимся по фитилю огоньком, находясь на зыбкой грани между бодрствованием и сном. Уставший и не выспавшийся, Дивар долго сидел в тишине у окна. Снова заморосил мелкий дождь, навевая дремоту, и через некоторое время он понял, что должен как-то взбодриться, иначе маг вновь останется без присмотра. Да и тягостно было вот так наблюдать за Авениром, который с открытыми глазами целиком ушел в себя. Поэтому Дивар все же ненадолго его покинул: он быстро спустился в подвал, схватил там первый же попавшийся бочонок с вином, нашел вместительную деревянную кружку и сразу вернулся в комнату, но уже значительно приободрившись.

Он рассчитывал, что до утра в трактир никто не явится — ни пострадавшие стражники, ни трактирщик; сотворенное магом заклятье позволит им очнуться лишь после рассвета. Поэтому Дивар удивился, когда среди ночи услышал в коридоре шаги, тем более что он наблюдал из окна за входом во двор трактира и никого не заметил. К тому времени часть бочонка уже опустела, и Дивар даже усомнился: не послышалось ли ему? Но рисковать не стал. Захватив меч, он открыл дверь и выглянул в коридор. В трех шагах от него стоял мужчина, со страхом обернувшийся на звук скрипнувших петель. Дивар критически обшарил глазами его тощую фигуру, не нашел хотя бы намека на оружие и мгновенно испытал к нему заслуженное презрение, которое и выразил вопросом:

— Тебе чего? Кто такой?

Тот беспомощно развел руками и раздельно произнес:

— Что там случилось? На первом этаже?

Но, трезво оценив опухшую рожу Дивара и покосившись на меч в его руке, он рассудил, что лучше просто ответить: — Я Мартин, у меня здесь комната.

Только теперь Дивар вспомнил об еще одном постояльце, про которого им говорил трактирщик — тот снимал комнату где-то рядом с ними.

— Ну, и что тебе надо?

— Ничего, — растерянно сказал Мартин и повторил: — Что там случилось?

— Слушай, Мартин, раз тебя не было, считай, тебе повезло. И… иди-ка ты лучше к себе. Не высовывайся до утра. А лучше до вечера, — сказал Дивар. Приняв его оцепенение за нерешительность, добавил: — Иди, иди, никто тебя не тронет.

Посчитав разговор исчерпанным, Дивар захлопнул дверь и вернулся к своему посту у окна.

За ночь тучи разошлись, солнце всходило на чистом небе. С появлением света очнулся и Авенир, встряхнулся, как пес, поднялся с кровати. Дивар, щурясь, разглядывал полную кружку.

— Проснулся! — прохрипел он и поморщился: — Только не смотри на меня, и так голова болит.

Авенир взял из его рук кружку, принюхался, но пить не решился.

— Дрянь какая-то.

— Дрянь не дрянь, а человека спасает, — обиделся Дивар. — Ты лучше скажи, когда моя очередь спать?

— Не знаю. Может, лучше нам поискать другой трактир? Скоро хозяин вернется, не обрадуется. Можно, конечно, решить это дело, но сам посуди — стражники придут разбираться именно сюда. Я уеду, ты останешься тут один…

Дивар твердо отставил кружку и повалился на кровать.

— Не морочь мне голову, — пробормотал он, зевая. — Никуда я не пойду. Это, ясное дело, не понравится трактирщику, да что уж здесь поделаешь, стерпится как-нибудь…

— С трактирщиком я разберусь, — оборвал его маг. — Но вот стражники, я думаю, еще вернутся. Вряд ли ты с ними подружишься.

— Да опомнись! В Эре ничего не работает. А спать в тех клоповниках, о которых говорил трактирщик, я не желаю.

— Это не последний в Эре приличный трактир.

— Слушай, я пережил тяжелую ночь, дай мне покоя.

Маг свесился через подоконник, выглядывая на улицу.

— Ты упрям как осел.

Дивар больше не стал заговаривать о том, чтобы Авенир взял его с собой, — это ни к чему не приводило.

До полудня оставалось время.

Авенир встретил трактирщика в зале. Мало кто способен выразить одним своим видом всю степень охватившего отчаянья, но у трактирщика получалось: весь взъерошенный, в изорванной и грязной одежде, босой, с длинной ссадиной во всю щеку, заплаканный, он остановился посреди зала, разевая рот и вздымая брови, пораженный произведенными здесь разрушениями. В нормальном положении находился лишь один стол, за которым и сидел Авенир, невозмутимо наблюдавший за страданиями трактирщика. Последний, припомнив, что нужно дышать, со стоном вдохнул и повалился на колени.

— Скоты!.. Скоты!.. Всех… их…

Закончить он не смог. Поднявшись с колен и вытирая кулаками мокрые глаза, он направился прямо к Авениру. Маг со спокойным любопытством наблюдал за ним, ясно понимая, что такой человек даже в крайнем отчаянье не сделает ничего решительного.

Выпятив грудь, трактирщик остановился напротив мага и, грозно раздувая широкие ноздри, упер кулаки в столешницу. Наткнувшись на его взгляд, он предсказуемо отвел глаза — на какой-то миг на его лице возникло удивление, но оскорбленные чувства восторжествовали:

— Это все ты?

Авенир старался сделать самое дружелюбное лицо, на какое был способен.

— Это все ты! — срывающимся голосом повторил трактирщик. — Я всю ночь где-то пробегал… А проснулся на земле, в грязи, от того, что какой-то стражник бил меня ногами! Меня! Ногами!.. Как какого-то забулдыгу! А мой трактир!

Не надеясь договориться с магом, он повернулся к нему спиной:

— Я иду за стражей!

Он пихнул с горя подвернувшийся стул и направился к выходу. Ему было трудно кричать на человека, которому нельзя заглянуть в глаза. Но и стоило отдать трактирщику должное: несмотря на весь вчерашний ужас, этот боров осознавал себя жителем столицы большого и мощного государства, и с чувством правомерности ждал от него защиты даже и от такого чудовища.

— Погоди, — сказал Авенир, когда тот был у порога.

Трактирщик замер, заколебавшись на мгновенье, но все-таки повернулся к магу.

— Вернись, — попросил Авенир.

Трактирщик приподнял нос:

— Зачем это?

Авенир кивнул, подтверждая, что он улавливает правильно:

— Как тебя зовут?

— Крат, — неуверенно произнес он, словно сомневаясь, так ли это.

— Давай поговорим.

Трактирщик немного задержался у двери, чтоб уж так явно не сдаваться, но все же побрел к столу. Упомянутая стража, может, разберется, но чинить стулья они ему уж точно не станут.

— Я был неправ вчера, я признаю, — сказал Авенир, когда Крат, сцепив короткие пальцы замком на груди, остановился у стола. — Я готов тебе все возместить.

Крат покивал, но пока как-то недоверчиво.

— Мы с Диваром пока не намерены покидать твой трактир. Поэтому я прошу тебя принять нашу благодарность за понимание и гостеприимство.

Говоря это, Авенир выложил на стол одну за другой десять золотых монет. Когда Крат, позабывший обо всех обидах и недоразумениях уже на шестой монете, а на десятой круто переменивший мнение о своих постояльцах в наилучшую сторону, начал их собирать, маг произнес:

— Я на некоторое время уеду. Дивар останется и, я надеюсь, ты позаботишься, чтобы у него не было проблем.

Трактирщик, поправляя рваные штаны, церемонно поклонился.

— Полагаю, этого достаточно? — спросил маг.

Неправильно было задавать вопрос так, но трактирщик не стал наглеть:

— Все бы так. А где мои слуги?

Авенир виновато пожал плечами.

— Ладно, позавтракать мы и без них сможем, — сказал Крат.

— Заодно расскажешь, что происходит в Эре.

Немного нового сообщил ему Крат о бедствиях Нарба. Налог повысился с того времени, как началась война, и поднялся до непомерных высот, когда война затянулась. Сперва, если кто-либо не имел возможности уплатить государству, к нему приходили стражники и отбирали все то ценное, что могло возместить требуемую сумму. Но народ скоро сообразил, что в Эре осталось не так уж много стражи, чтобы тупо ей покоряться. Самые смелые собирались в группки и старались дать ей отпор, защищая свое имущество. Что показалось удивительным магу — иногда им это действительно удавалось, и меченосцы и алебардщики, получив граблями по спине, уходили ни с чем. Но чаще такое сопротивление подавлялось. Тогда пролилась первая кровь, однако отступили лишь немногие. Это возымело должный результат — Бер Третий вовремя понял, что вторая война, да еще под стенами замка, ему не нужна. К той поре столица уже застыла, и люди медленно стали собираться на площади — им больше некуда было идти, они требовали к себе правителя. Беру приходилось выходить к народу, убеждать, что вскорости все станет по-прежнему и война близится к концу. Но народ не расходился. Куда идти разоренному лавочнику? К тому же во имя безопасности правителя проход в Эр для многих был закрыт, войти и выйти могли только избранные. Рассказывая все это, трактирщик не уставал беспрестанно повторять, чтоб Авенир не подумал чего плохого: Бер Третий — великий правитель, Нарб при нем процветал, а виновна во всем проклятая война, которая, впрочем, скоро закончится… Когда маг его спросил, что же у него трактир не слишком разорен — свиньи за конюшней хрюкают, тот отмахивался недолго — круглый год он поставляет вино к столу его величества.

Что же касается повешенных, то можно было и самому догадаться: Бер не мог дать повода своему народу для мыслей о слабости правителя. Повешенье — это демонстрация силы, чтобы никто не сомневался в каре за восстание. Но всех не перевешаешь, и продолжаться вечно так не может — Беру необходимо что-то предпринять, а иначе висеть ему на собственных воротах. Когда люди начнут умирать от голода, никакие стены не выдержат.

— Уже уходишь? — любезно поинтересовался Крат, когда через несколько часов Авенир спустился в зал. Дивар громко храпел в их комнате, и маг подумал, что, может быть, так лучше — не прощаясь. Если не прощаешься — значит, скоро вернешься. Но он слишком хорошо знал, какими чувствами вызвана эта мысль.

— Уже, — подтвердил Авенир и подозвал к себе волка.

— Я не видел у вас лошади. Может быть, я могу помочь?

— Нет, об этом побеспокоились.

— Хорошо, — ответил довольный трактирщик. Совсем недавно из «Пьяного Коня» ушла целая орава мальчишек, которые за сытный обед мигом навели в зале порядок. Теперь Крат, несомненно, переоценивал кошельки своих постояльцев — только богатый человек в состоянии уплатить десять золотых за этот разгром. На самом же деле маг отдал ему едва ли не половину из тех денег, которые получил от Карвина. Авенир хотел быть уверен, что в его отсутствие трактирщик будет защищать Дивара — пусть стражники позлятся, но ведь постояльцы съедут, а они останутся, и вино все равно вернутся пить сюда. Конечно, можно было запугать Крата, но так могут поступить и стражники. А вот платить столько за человека, который рано или поздно сам выйдет из «Пьяного Коня», никто не будет.

— Я обо всем позабочусь, — обещал Крат. — Не впервой, всякое бывало…

Трактирщик поплелся за ним во двор и провел до самой калитки. Он чрезмерно осторожничал, и ему так и не удалось выяснить, чем же занимаются его гости.

Замок Бера был самым высоким зданием во всем Эре, его главная башня, оканчивавшаяся острым черепичным шпилем, виднелась из любой части города. Узкая улочка тянулась между жилых домов, принадлежавших людям состоятельным, купцам, землевладельцам. Такое встречалось во всех больших городах: зажиточные сословия живут ближе к замку, беднота — на самых окраинах. Здесь не шумели телеги, не расхаживала беднота, и ему не сразу повстречались люди. Маг, позабыв о том, что лучше бы ему не поднимать капюшона, все-таки замедлил шаг, заметив низшего: он грузил каким-то домашним скарбом телегу в нескольких шагах от двух купцов, беседовавших возле ворот. Авенир уже слышал об этих существах, по описаниям представлял, как они выглядят, но видел впервые. Они живут лишь на территории Нарба, подвластной Беру, и в горном лесу. Низшими их прозвали только потому, что и не люди, и не звери — нечто среднее; но отдаленное сходство с человеком присутствует, следовательно — низшие. Телосложение людское, но какое-то грубое, небрежное, наталкивавшее людей из тех, что попроще, на раздумье о насмешке над человеком: плоское невыразительное лицо, искривленная, сгорбленная спина, свисающие до колен руки с толстыми когтистыми пальцами, низкий рост и неестественного бледно-серого цвета кожа, укрытая редкой черной шерстью. Впервые столкнувшись с этим существом, можно было подумать, что это страшно изуродованный, искалеченный человек. Авенир знал, что они тупы и до нелепости, невозможности покорны, хотя их дикая сила позволяла им в одиночку расправиться с десятком взрослых мужчин. Не кто иной, как Азазар, совсем недавно ему рассказывал, что пять веков назад низшие жили только в Горном Лесу и люди относились к ним, как к диким животным — кем они и были. Но их учились приручать, и медленно, год за годом, Нарбский народ вырастил себе целое поколение рабов. Прирученных низших не так уж и много, поэтому в основном позволяли себе их содержание лишь торговцы, нуждающиеся в чернорабочей силе. Умственно низшие практически не развивались: их обучали двум десяткам простейших слов и втравляли боязнь и трепет перед человеком — ни один из городских низших никогда не поднял руки на человека. Но в обширном Нарбском лесу до сих пор живут большие племена этих существ, не чета «домашним» — дикие свободные звери, которые относятся к своим порабощенным собратьям, как волки к собакам — презирая и отрекаясь от всякого родства. Когда-то прирученных низших пытались втягивать в войны, но ничего путного из этого не получилось — убийство человека для них противоречило чувству рабского поклонения; те же из них, кто пересилил себя и поднял на людей оружие, уже не могли остановиться, у них отсутствовало понимание о враге и соратнике, о том, кого можно убивать, а кого нет. Поэтому Бер никогда не боялся, что эту силу могут использовать против него.

Купцы общались, не приглядываясь к прохожему в дорожном плаще. До Авенира долетел обрывок их разговора, из которого выходило, что один из них хочет попробовать покинуть город, а другой его отговаривает: из Эра без особого распоряжения его величества не выпускают.

— Не пой мне о том, что нужно нашей страже. Я сам могу им отсчитать парочку распоряжений.

Их беседа резко оборвалась, но маг не обратил на это внимания, потому что низший увидел его и бросил грузить телегу. Авенир застыл от неожиданности: существо пристально, открыв рот, смотрело ему в глаза. Маг невольно взглянул на волка, стараясь разобраться, что он чувствует, но у зверя на морде было написано лишь любопытство. Низший провел ладонью по лицу и указательным пальцем ткнул в сторону мага, словно чего-то ожидая от него. Авенир настолько растерялся, что лишь тихо произнес, даже не задумавшись о том, услышат ли его:

— Не понимаю…

Один из купцов забеспокоился и крикнул магу:

— Эй, что тебе нужно? Никогда не видел?.. — но голос его звучал как-то неуверенно, он тоже почувствовал, что происходит нечто необычное.

Низший сделал несколько шагов по направлению к магу и повторил свое движение: провел рукой по лицу, словно рисуя какой-то невидимый знак, и вновь указал на Авенира.

— Эй, Фоб! — закричал купец своему рабу. — Ну-ка оставь его! Вернись к телеге!

Низший его не слышал: судя по лицу, всю его голову сейчас занимал только маг, которому он всерьез был намерен что-то объяснить. Авенир, в свою очередь, всматривался в низшего, надеясь понять его. Было ясно, что низшие не должны себя так вести.

Фоб, скорчив несчастное лицо, вдруг бросился к магу. Авенир, не готовый к такому повороту событий, не успел отступить: Фоб с разбегу рухнул перед ним на колени и вцепился в плащ. Маг, борясь с отвращением и жалостью, которые вызвало в нем это существо, отпрянул, но низший крепко держался за серый подол. Разлепив сухие потрескавшиеся губы, с видимыми усилиями Фоб, глядя ему в глаза, выдавил из себя:

— Убийца… Убийца!..

Авенир осознал, что с ним происходит, только когда один из купцов подбежал к нему и упал на колени рядом с низшим. Маг, словно поднявшись над густым туманом, увидел, что стоит с посохом в руке, который вынул в короткий миг беспамятства, — как будто это сделал кто-то другой и сбежал, оставив его оправдываться. Купец, напуганный тем, что прохожий обернулся магом, быстро залепетал:

— Господин маг! Не убивайте его! Прошу, не злитесь! Я и не знал, что он на такое способен. Где только слово такое выучил! Фоб, пошел вон от него, тварь! Пошел!.. Господин маг…

Авенир, изумленный нелепостью произошедшего и тем, что сейчас едва не прикончил этого Фоба, отошел от них на пару шагов. Раб продолжал стоять на коленях, но больше не смел держать его за плащ.

— Господин маг, не убивайте его, я вас отблагодарю…

Авенир прятал посох под плащом, глядя на низшего, который укрыл лицо руками и громко, подвывая, рыдал. Это уже второй, кто за сегодняшнее утро плачет по его вине.

Убийца…

Авенир подал знак волку (который неотрывно, как любопытный щенок, наблюдал за низшим) следовать за ним и молча пошел дальше, а в спину ему продолжали раздаваться извинения купца и рыдания Фоба.

Маг встряхнул головой, сбрасывая наваждение.

С чего бы этому существу разглядеть в нем убийцу? И ведь оно явно хотело что-то ему втолковать. Только что мог сообщить ему низший, об умственных способностях которых плохо отзывался даже Азазар, житель Горного Леса? Аэрд должен знать о них как никто другой.

Авенир пообещал себе, что не будет смотреть им в глаза — очень возможно, его странное нынешнее состояние как-то подействовало на низшего.

Убийца…

Улица постепенно расширялась — дома становились все крупнее и богаче — и незаметно переходила в круглую площадь. За ночь здесь ничего не переменилось — все так же много людей ожидало решительных действий от своего правителя. Войти в толпу было просто, а протолкнуться туда, куда нужно, почти невозможно в одиночку. Авенир пустил серого перед собой — люди расступались, но слух мага не обминали и тихие проклятия по поводу свободно гуляющего волка.

Стражник у ворот замка при виде мага выступил ему навстречу.

— Мастер Авенир? — спросил он. — Я проведу.

Бер Третий встретил его, чинно сидя на троне. Маг надеялся, что в этот раз его примут более просто, им даже не обязательно было снова видеться с правителем. Возле трехступенчатого помоста стояли два мага, мужчина и девушка, они пристально рассматривали гостя его величества. У окна, с угрюмым и осунувшимся лицом, ходил по одной линии начальник стражи. После приветствия в зале повисло тяжелое молчание. Авениру показалось, что Бер еще не принял окончательного решения, но не собирался ему помогать.

— Что у тебя с глазами? — слегка раздраженно спросил Бер.

— Тебя беспокоит? — ответил Авенир. — А не должно бы, если верить Азазару…

— Помолчи, — поспешно сказал Бер. — Ну и задал ты мне задачу, маг! Отдать в твои руки такое состояние… Скажи, разве не будет справедливо, если мои же советники назовут меня сумасшедшим, как ты предрекал моему брату, когда я вручу какому-то бродяге с хорошо подвешенным языком рубины?

Авенир молчал; про язык это Бер ввернул ради красного словца. Убеждать в этот зал маг приходил вчера.

— Никто не посмеет назвать Бера Третьего глупцом, — подал голос Аяс.

Бер бессильно опустил голову. Не оставалось малейших сомнений в том, что давно уже готовы десять нигонских рубинов, давно ожидает мага конь во дворе. Беру осталось только произнести это вслух. Но он что-то хочет выторговать, иначе зачем бы вообще ему нужно было еще самому видеться с магом. Эти рубины, эта столь важная мелочь, как бы ни драгоценны они были, не разорят казну — они разорят разум правителя.

— Я собираю Совет только в самых крайних случаях, — вновь заговорил Бер. — Вчера это произошло. Для меня не стало новостью, что все они против, — он выжидательно взглянул на Авенира. — Все до одного, советники решили отказать тебе.

— Каждый выбирает советников под стать себе, — тихо сказал Авенир, но Бер уловил.

— Пусть тебя не утешает, что суждение мудрейших в Нарбе людей сегодня очень мало весит. Я отдам им должное, говорили они правильно. Вот Аясу тоже ты не нравишься!

Начальник стражи отвесил правителю поклон в благодарность за упоминание его скромного мнения.

— Но кое-кто тебя поддержал, — сказал Бер.

— Азазар и, полагаю, ваш старый маг. Он меня боится, но это потому, что у него есть ум.

— Рекотар, — сказал Бер. — Не думаю, что он тебя боится. Но да, он действительно стар, и голова у него холоднее, чем у меня. Тебе любопытно, как поступил бы я с тобой без его совета?

Авенир не сумел изобразить своим видом, как он хочет быстрей прекратить этот разговор, и потому Бер продолжил:

— Слышал про Тандира? Вот кто научился обходиться с магами по заслугам. Он один из немногих вовремя открыл, что мага можно убить так же, как и любого другого человека.

Авенир не отвечал, следя за тем, в какие дебри его молчание заведет Бера.

— Если бы мой брат был благоразумнее, ты бы не доехал до Эра. Разве тебе неизвестно, где ты? Кто правит Нарбом? Таким, как ты, я позволяю войти, но это я решу, выйдешь ли ты отсюда. Пока ты бродил где-то сам по себе, твоя жизнь принадлежала тебе, а теперь на тебя отовсюду направлены мои взгляды. Я не заставлю тебя примерять ошейник, это не обязательно.

— А мне твой брат показался очень благоразумным.

— Я бы сказал, что он более мягкий человек, чем я. Не сомневаюсь, что он посадил тебя за свой стол и щедро одарил. Ты ждал такого же приема здесь. Иначе не торопился бы так с нами встретиться.

— У меня очень мало времени. Я еду на Север или нет?

— Рекотар считает, что тебе действительно кое-что удастся. Азазар уверен в твоей силе, он заступается за тебя, как за брата. Не знаю, почему. Они объясняли мне, что ты будешь делать, когда приедешь туда. Да и сам я слышал о твоем учителе. Но почему ты не сказал об этом ни слова?

— Это не те слова, которые произносятся перед посторонними.

— Ваше мажье чванство. Вы все в этом одинаковы. Но Рекотар говорит, ты отличаешься от других. Такие, как ты, много знают о мертвых.

— Никто не знает о мертвых достаточно.

— Ты — убийца теней?

Авенир сразу подумал о Фобе: странно, что так совпало; но Бер ошибался о тенях.

— Тех, о ком ты говоришь, нельзя убить. Этого не могу ни я, ни кто-либо другой.

— Но ты умеешь сделать так, чтобы они не возвращались?

— Бер, ты пытаешься увидеть собственные уши. Я сказал, что, возможно, остановлю эту войну.

— Я хочу, чтобы они не возвращались.

Авенир пожал плечами:

— Не знаю, Бер. Кто твой враг?

— Не знаешь?.. Очень жаль.

— Бер, посмотри мне в глаза. Тебе это дано.

— Я смотрю. У тебя глаза волка.

— Ты знаешь, что я ими вижу?

Бер отвернулся — он не хотел словить случайного отражения тех мест.

— Я еду? — спросил Авенир.

— Да, ты едешь, но не один.

— Я уже догадываюсь.

— Хорошо! Эти двое, — он указал на магов, стоявших возле трона, — отправятся с тобой, чтобы указать тебе путь. Они будут моими свидетелями.

— Не получится, — ответил маг.

— Почему?

— Никаких свидетелей быть не должно. Я не смогу их там защитить.

— Зачем их защищать, они ведь не дети. Ты будешь занят своим делом, они — своим. Никто не будет тебе мешать, только полное содействие.

— Нет, не защитятся. Они не имеют настоящего представления о том, куда и для чего я еду.

— Только так мы договоримся. Ты можешь относиться к ним, как к своим проводникам.

— Мне не нужны проводники.

— Ты разве бывал уже в Нарбе? Ты ведь человек пришлый.

— Мне не нужно бывать на мертвых землях, чтобы их найти.

— Они поедут с тобой. И пусть тебе не будет никакого дела до того, что с ними случится.

— Это бессмысленное убийство. Они не вернутся. Или вернуться сумасшедшими.

— Постарайся сделать так, чтобы они вернулись здоровыми. Мне понадобятся люди, которые подтвердят все случившееся на Севере.

— А почему со мной не поедет Рекотар?

— Он нужен мне здесь.

— Нет, потому что Рекотар умней их.

— Брось их запугивать. Они едут, и на этом конец.

— Ладно. Твои люди — и смерть их пусть будет на тебе.

— На мне смерть многих, — спокойно ответил Бер. Никто из обсуждаемых магов даже не шелохнулся, словно разговор был не о них. — Корона обязывает. Еще один маленький вопрос: для чего все это нужно тебе, юный друг моего брата, если ты даже не рассчитываешь на награду?

Авенир предполагал, что у него об этом спросят, и все же не был готов.

— Такая оборотная сторона моего дара, я не могу просто пройти мимо.

— А что, если я не дам тебе рубины?

— Постараюсь как-нибудь с собой справиться…

Бер улыбнулся, как будто ему удалась шутка.

— Мне бы не хотелось, чтобы после ты потребовал от меня невозможной награды.

— Я ничего не прошу.

— Это меня устраивает.

— Я могу отправляться?

Бер сделал знак Аясу, и тот, не скрывая неприязни, подошел к Авениру и вручил ему небольшой кожаный мешочек. Пока маг исследовал содержимое, Бер объяснял:

— Десять, как ты и просил. Будете торопиться — доберетесь за три дня. Остановитесь в военном лагере. Тебе, Авенир, прямиком к Тандиру. Передашь ему кольцо с моим гербом — оно в мешке с рубинами — и тебя встретят подобающе. Главное, слишком не зазнавайся, Тандир этого не любит… Рекотар говорил, вы называете себя Посвященными?

— Называем Посвященными? — повторил Авенир. — Нам дают много имен.

— Можешь идти, — позволил Бер.

Уже выходя из зала, Авенир услышал негромкие слова, раздавшиеся ему в спину:

— Желаю тебе удачи. Кто бы ты ни был на самом деле…

Азазар ждал его возле дверей тронного зала. По дороге он весело рассказывал, как ругался главный конюх его величества, когда у него увели лучшего коня.

— Постой, ты ведь должен знать о низших, — сказал ему маг, когда они очутились во дворе. — По дороге случилось кое-что странное.

Он едва взглянул на великолепного черного коня, который при их приближении зафыркал на волка. Аэрд, слушая мага, сперва хмурился, но к концу рассказа на его лицо вернулась мирная улыбка.

— Не бери в голову, — сказал он. — В Эре уже давно развлекаются таким способом над приезжими. Хозяева измываются над своими низшими как только могут. Так что не стоит тебе относиться к этому всерьез. Я вчера наблюдал из южной башни за народом на площади: какой-то низший с ведром на голове носился вдоль стен замка и орал, что он Бер Третий и чтоб ему немедленно выдали всю казну. Его не накажешь — глупый, а народ потешается. Не бери в голову.

— Бессмысленная какая-то шутка, — сказал Авенир. — Им точно было не до смеха, когда я достал посох.

— Они же не знали, что ты маг.

— Нет… Тем более, если низшие глупы, этот Фоб не смог бы так пошутить. Он всерьез называл меня убийцей. Рыдал.

Во двор, ведя за собой лошадей, вошли сопровождающие Авенира маги и стали в сторонке. Мужчина высокий, худощавый, черноволосый, чем-то напомнивший ему злую невыспавшуюся ворону, и девушка, симпатичная и по виду более собранная, похожие, как брат и сестра, — или так ему показалось, потому что они сразу поставили себя обособленно и сплоченно.

— Хочешь, я отправлю людей разыскать хозяев этого Фоба, — предложил аэрд.

— Нет, не нужно. Забудем. У меня есть к тебе просьба.

Авенир рассказал о том, что произошло вчера в таверне. Азазар подхватил его мысль:

— Я приставлю к нему стражу. Сейчас же отправлю.

— Спасибо, — сказал маг.

Он пожал аэрду руку и сел на коня. Его свита ожидала только знака, чтобы отправиться в путь.

Глава четвертая

У городской заставы их не задерживали. Долгая вереница людей, не отчаивающихся покинуть Эр, возроптала на троих всадников, которые прорвались мимо них к самым воротам. Кто-то из стражей возмутился, но Авенир продемонстрировал массивный золотой перстень Бера и без лишних слов был пропущен. Маги, с которыми он не успел познакомиться, выбрали древнейший в Нарбе путь, Старый Северный тракт: прямая, просторная, богатая постоялыми дворами дорога, ведущая к Великой Степи, а через нее — к землям соседнего союзного государства Кирии.

Выехав на тракт, Авенир остановился, чтобы поделиться с магами:

— Не могу дать никаких четких прогнозов на дорогу. Скажу так: я собираюсь гнать коня, пока не выбьюсь из сил. Тогда короткий отдых и снова вперед. О трактирах не может быть и речи.

Он ждал каких-нибудь слов, возражений, но маги согласно молчали. Девушка только, смотревшая на него круглыми глазами, кивнула на волка и спросила:

— Он что, будет бежать за нами?

Авенир развернул коня.

Как он и предполагал, дорога для него выдалась тяжелой. Шли четвертые сутки без сна, и, хотя кровь Дивара помогла ему справиться с дверью и провести ночь, силы снова заканчивались с обескураживающей скоростью. Желание остановиться росло с каждым часом, и сперва разгорячившая скачка через время прекратила отгонять сонливость. Но это только казалось, что сон принесет облегчение. На самом же деле стоило ему закрыть глаза, чтобы перестать ощущать свое тело и остаться наедине с черной дверью, из-под которой ровной волной накатывал темно-красный закатный свет. Авенир каждый раз напоминал себе, что в действительности никакой двери не существует, что это лишь символ, позволяющий ему яснее чувствовать проход в другой мир, что дверь — это он сам. Но эти размышления не помогали, символ становился самостоятельной реальностью и стремился быть: он все равно видел широкую деревянную дверь, грубо обитую кованым ржавым железом, со стальной ручкой в виде оскаленной волчьей морды; а за ней — тени, ожидающие лишь того мгновения, когда маг даст слабину и отворится, как пробитая жила.

Авенир не оглядывался на магов, но слышал непрерывный топот копыт, то приближающийся, то отдаляющийся на самую черту слышимости. Они не вырывались вперед, предоставляя ему право ведущего. Авенир пока не знал, как к ним относиться. Он принимал их скорее как независимых представителей от Бера, чем как своих сопровождающих. Но вообще, поминутно вздрагивая от ощущения, что его покоряет сонливость, он мало о них думал. Коня Азазар нашел мощного и выносливого, он уже не боялся бегущего рядом волка, но будь это не лучший в Эре, а лучший конь в мире, Авенир все равно загнал бы его до смерти — время сейчас было дороже жизни.

Первый привал он устроил часа через четыре, — продолжать изматывающую скачку стало невозможно, — на обочине, в тени старых деревьев. Маги нагнали его, когда он уже сидел на земле и копался в сумке. Они слезли с храпящих коней и встали возле него, немного озадаченные и бросающие друг другу красноречивые взгляды. Оба мага были старше него, мужчина лет на десять, девушка — на пять. Но они так странно поглядывали на него, что нетрудно было догадаться: никакие они не представители короны, они сами рады были бы понять, как себя держать.

— Садитесь, — он указал на место против себя. Наконец нашел в сумке нужную вещь — обрывок простой холщевой ткани, в которую была завернута щепоть остро пахнущих травинок: ими его снабдил Азазар еще в Горном Лесу. — Садитесь, — повторил он, заметив их нерешительность. — Моему волку вы неинтересны.

Азазар предупреждал его, что использовать это снадобье от сонливости можно лишь в крайних случаях. А учитывая, что он успел несколько раз чуть не выпасть из седла, можно заключить, что крайний случай настал. Когда они все-таки сели, Авенир решил, что, если уж Бер наградил его в дорогу таким бременем, легче будет сразу познакомиться.

— Я — Авенир, — произнес он. Всего одна травинка нужна, чтобы прояснить сознание, — и на целые сутки обеспечить себе сильную тошноту. Хотя это лучше, чем уснуть в седле. — Как зовут вас?

— Арон, подмастерье Рекотара.

— Лия, ученица Рекотара.

Авенир достал одну травинку. Туман в голове рассеется, но нужно будет сразу что-нибудь съесть, иначе после он не сможет даже смотреть на еду.

Арон откашлялся и произнес:

— Мастер Авенир, мы не сможем все время проезжать мимо трактиров, нам нечем кормить лошадей.

Авенир испытал легкую досаду от того, что упустил такую важную деталь.

— Значит, придется останавливаться, — согласился он. Закрыл глаза и положил травинку на язык. Преодолевая тошноту, вызванную острым неприятным вкусом, проглотил ее и достал бурдюк с водой.

— Что это? — спросила Лия.

Авенир, несколько озадаченный этим вопросом, забылся и поднял на нее взгляд. И не сразу осознал, что она смотрит на него слишком долго и как-то не так, как обычно, как будто сквозь его лицо. Она потянулась всем телом ему навстречу, в усилии рассмотреть нечто неуловимое, и так и застыла, слегка приоткрыв рот, но после, не вынеся, опустила глаза и тут же попыталась подняться, но Авенир схватил ее за руку.

— Ты что-то увидела?

— Я…

— Что ты увидела? — повторил он тверже.

— Я не знаю. — Лия была растеряна. — Да ничего… Будто стала уплывать. Страшно… — Она вдруг отдернула руку от Авенира. — Это плохо?

— Нет. Больше так не делай.

Но он так и не сказал, чего именно ей не делать. Любой, кто остановит взгляд на двери, может увидеть тени. Но и тени увидят его, и тогда все действительно может обернуться очень плохо — то же самое, что оставить на себе метку потустороннего мира. Поэтому он старался сейчас не думать о Фероне, которому еще вряд ли можно чем-то помочь.

Авенир достал из сумки мясо и начал быстро есть, не ощущая вкуса. Арон недоуменно наблюдал за Лией, молча отошедшей подальше от них, — он ничего не понял в их коротком диалоге, но не хотел расспрашивать при Авенире.

— Ладно, — сказал маг, завязывая сумку. — Едем. Держитесь ближе ко мне, чтобы не пропустить трактир. Напоим там коней и двинемся дальше.

Он собирался подольше проскакать без остановок.

Пробуждение было не из легких.

Последний сон, весьма невразумительный, был связан с Азазаром. Что-то о том, как они встретились: аэрд сам к ним вышел, когда они сидели вечером у костра. Дивар в такие моменты был против новых спутников — никогда не знаешь, чего в дороге ждать от человека. А в лесу тем более. Могут убить ночью за какой-то кусок хлеба и фляжку вина. Но их спутником стал не человек. Если бы Авенир посоветовался с ним, Дивар постарался бы и близко не подпускать к ним аэрда. Только вот они нуждались в его помощи сильнее, чем он — в их компании. Рискованно, конечно, но вытащить Авенира из лихорадки смог только этот лесной житель. Дивар, конечно, сам бы с этим не справился. В конце концов он смирился: главным образом потому, что Авенир с Азазаром познакомились молча — так могли бы встретиться два волка в городе, полном собак; они прекрасно поняли друг друга раньше, чем заговорили.

Во всяком случае, так тогда показалось Дивару.

Дивар поднялся с кровати и похлопал себя по щекам, заставляя комнату вернуться на место. Эта гадость, которую он пил ночью, пропитала его от кончика языка и до самого нутра. Пошатываясь, он подобрался к окну и раскрыл ставни. Солнце клонилось к закату, обещая вскоре затеряться за горизонтом; это значило, что Авенир уже где-то далеко в дороге.

Дивар опустил взгляд ниже, во двор трактира, и чуть не выпал из окна: перед входом в зал «Пьяного Коня» стояли три воина в полном боевом облачении: кольчуги, шлемы, алебарды. Стояли навытяжку и молча, глядя на ворота трактира — так ведут себя только стражники на ответственном посту.

Тихо отойдя от окна, он немного поразмышлял и взял со стола меч. Лучше сразу во всем разобраться. Из комнаты ему все равно не сбежать, так что предпочтительней выйти самому. Он спустился в пустой зал, — лишь трактирщик сидел за стойкой и задумчиво вертел в руках стакан. Увидев Дивара, он вдруг радостно вскинулся с места и воскликнул:

— Ну, вот и живой человек! Правильно, что поднялся. Спать на закате вредно. Я позволю себе побеспокоиться о твоем самочувствии, — Крат выразительно скосил глаза на стакан и налил вина.

Дивар, не ждавший такой участливости от трактирщика, застыл на лестнице. Но тут же сообразил, что Авенир, как и обещал, договорился с этим Кратом. Интересно лишь, как много стоила эта любезность. Во всяком случае, от вчерашнего погрома не осталось и следа.

— Что это за ребята возле трактира? — спросил он.

— Ребята… — пролепетал трактирщик и быстро почесал макушку. — Кто-то позаботился о твоей безопасности. Они поставлены здесь для охраны.

— Для меня? Охрана? — возмутился Дивар, одновременно испытывая облегчение — убивать его, по крайней мере — пока, никто не собирался.

— С сегодняшнего дня и до возвращения господина Авенира они не пропустят сюда ни одного посетителя. Ничего не поделаешь, распоряжение из замка. Разве что Мартина, он ведь наш постоялец и он здесь ни при чем, — Крат немного погрустнел: все-таки без дела он свой трактир не представлял. — Ну и, нравится это кому-то или нет, пренебречь таким высоким приказом недопустимо.

— Что ж это получается…

— И кстати, — спохватился Крат. — Тебя они тоже отсюда не выпустят.

Дивар внезапно заметил, что трактирщик его побаивается.

Он положил меч на стол и, продвигаясь к выходу, пригрозил:

— Только попробуй к нему дотронуться.

— Но, господин Дивар! — закричал Крат ему вслед. — Куда?..

Дивар, хлопнув дверью, вышел во двор.

Стражников явно тщательно отбирали: все здоровенные и с видимой готовностью в любой момент проверить на прочность чью-либо голову. Они обернулись на его появление, но он примирительно поднял руки и сказал:

— Все нормально, ребят. Не могу же я мочиться прямо в трактире.

Они никак не отреагировали, проявляя невозмутимость. Возвращаясь, он не удержался, чтобы не хлопнуть одного из них по плечу:

— Ну, вы и здоровяки! Чем вас там кормят у Бера?

Все, чего добился Дивар, это нескольких слов:

— Давай иди!

Глядя на их серьезные лица, Дивар ощутил прилив веселья и расхохотался. Похлопав снова сдержанного стражника по плечу, он вернулся к Крату.

Трактирщик успел выставить закуску и усадил Дивара за стол. Он, к счастью, оказался не против выпить вместе. Но они не успели сделать даже по глотку, как у входа в трактир послышался вопль: «Пустите меня! Да живу я здесь!» — и внутрь ввалился человек, в котором Дивар узнал своего ночного собеседника. Мартин накинулся на Крата:

— Это еще что такое! Кто они такие?

Лепет трактирщика перекрыл голос Дивара:

— Это моя охрана. Они здесь надолго, привыкай.

— Охрана? Так тебе еще охрана нужна? После того, что было вчера?..

В ответ на мрачный взгляд Дивара трактирщик виновато развел руками — мол, а разве это страшная тайна?

— Да ладно тебе, — произнес Дивар, испытывая некое усталое и снисходительное благодушие. — Присядь лучше с нами выпить, а то ночью мы…

Но Мартин оборвал его полным отвращения взглядом и резко сказал Крату:

— Принесешь мне ужин.

Когда же Дивар все с той же учтивостью сделал Мартину предложение получить по роже, тот уже взбегал по лестнице на второй этаж.

— Остались мы с тобой одни, Крат. Хватит суетиться, садись.

В какой-то миг у Дивара возникло желание расспросить его об этом Мартине, но потом он отказался от этой затеи: стоит ли?..

***

Земля звала…

Это не было похоже на вой теней, плачущих о плоти чужого мира. Это был едва различимый, тонкий и неровный звук где-то на границах слышимости и предчувствия; еле ощутимый непрекращающийся перелив: зов тонет и всплывает у пределов сознания, оставляя в пустотах непреодолимую тоску, — да, ему нужно туда, где черное проклятие разъедает звенящее тело земли…

Весь день прошел для магов в бешеной скачке. За короткие перерывы они едва успевали отдышаться. Больше всех от неудобств такой езды страдала, конечно, Лия. Она терпела все мужественно и не сказала ни слова об усталости, но ее растрепанный вид говорил за нее. Авенир, и сам под конец дня лишенный всяких сил, только с наступлением ночи слез с коня и дал знак магам устраиваться на ночлег.

— У вас несколько часов, — сообщил он, снимая с коня попону и расстилая ее на земле, еще сырой от дождей.

Через время, пока маги ушли искать хворост для костра, Авенир отпустил волка погулять — в округе было безлюдно — и неутомимый серый, сорвавшись с места, чуть не сбил Арона, который в этот момент вышел из-за кустов с охапкой веток.

— Куда он? А если поблизости поселок? Он же может… — сказал Арон и запнулся.

— Не может.

— А если?..

— Если перестанешь стоять и разведешь костер, тебя не тронет…

Арон пожал плечами и принялся за дело.

Авенир еще не представлял, что будет с ними делать в лагере Тандира. Они действительно рассчитывали присутствовать при открытии двери, но толком не понимали, на что идут. Возможно, их старый учитель Рекотар о чем-то им рассказал, но слишком мало, если их это не остановило. Хотя во время разговора Авенира с Бером Третьим они могли бы уяснить раз и навсегда: встреча с тенями закончится для непосвященных либо смертью, либо безумием. Авенир держался с ними отчужденно, все время этим подчеркивая, что не нуждается в их сопровождении, они же, в свою очередь, не стремились к сближению, и ему все чаще приходила в голову мысль, что их придется останавливать силой.

Когда все без лишних разговоров улеглись у небольшого костра и через непродолжительный промежуток времени послышалось глубокое дыхание спящих Арона и Лии, Авенир подсел поближе к огню и приготовился к тому, что его учитель называл отрешением — некой замены сна для мага, вплотную приблизившегося к двери иного мира.

Пляшущие огненные языки.

Его свита, волк, дверь — ничего этого никогда не существовало. Вселенная сжалась в маленький костер, над которым искрами, отстреливающими в пустоту, витало сознание мага.

…Так было, пока чья-то рука не выдернула его — пустота дымными кругами разошлась по миру и растворилась в ночной темноте, огонь отдалился, сознание рывками возвращало мага к действительности. Над костром метались абрисы теней — существа последних вздохов гибнущего мира…

Гибнущий мир… — слова молнией скользнули по неустойчивому сознанию, и в ту же секунду послышался скрип, словно открыли старую дверь — и надсадно завыли тени. Авенир судорожно пытался ухватить (перекошенное лицо, потрескавшиеся серые губы — «Убийца!») слова об умирающем мире, чувствуя, что не успевает, потому что впереди — тьма, и усилий не хватит…

Теряя сознание, он видел лицо низшего и слышал его теряющийся крик: «Убийца!».

Мрак рассеялся через несколько секунд. Весь покрытый испариной, Авенир очнулся.

Он сидел на коленях, близко к огню, в тишине негромко потрескивал костер. Лия трясла его за руку и что-то шептала.

— …наконец! Ты слышишь? Очнись!..

Он помнил, что полностью углубился в состояние отрешения. Но что-то случилось, кто-то вмешался…

Лия.

Девушка сидела перед ним, тревожно вглядываясь в его лицо и не замечая, что он уже в сознании. Но маг пытался уловить нечто ускользающее, случившееся после того, как его отвлекли, и до потери сознания. Что-то… Но на ум приходила лишь встреча с низшим. Как его звали? Фоб? Фоб…

Лия испуганно отпрянула, когда Авенир тихо ей ответил:

— Руку оторвешь.

Он в какой-то миг подумал, что сейчас она свалится прямо в костер, но девушка удержалась. Отчего-то она смутилась своего испуга и вновь придвинулась к нему. Опустив лицо, она спросила:

— Что с тобой?

Дверь закрыта, тени едва видимы, легкий лихорадочный озноб, — все, как и должно быть, но не покидало ощущение — что-то не в порядке. И это что-то — за той чертой памяти, где все расплывается черным пятном.

— Я проснулась и увидела тебя, — сказала Лия. — Ты сидел перед костром. Думала, ты спишь, а у тебя были открыты глаза — Лия замялась, словно раздумывая, стоит ли это говорить. — Мне показалось, тебе нехорошо. Я подошла к тебе и позвала по имени — ты не отзывался. Тогда я дернула тебя за рукав, а ты закричал…

— Что закричал?

— Как-то неразборчиво, — она покачала головой, сомневаясь. — Я подумала, это просто крик. Но потом…

— Что?

— Возможно, это было… убийца? Наверное, так… Убийца.

Не помогло. Снова в памяти всплыл тупоумный Фоб, но это ничего не проясняло.

— С чего ты взяла, что мне было плохо?

Если он и кричал что-то про убийцу, видимо, не слишком громко — до них доносилось равномерное сопение Арона.

— А тебе и сейчас не очень хорошо, — произнесла она. Авениру показалось, что на ее опущенном лице промелькнула улыбка, или это играли отсветы костра. — У тебя лихорадка, — уверенно заявила Лия.

— Ты целительница? — спросил Авенир. Хотя то, что ему плохо, должно быть видно невооруженным взглядом. Он тут же подумал, что будь она все-таки целительницей, ему бы открылось это сразу. Если, конечно, Бер не подсунул ему несколько неожиданностей с этой странной свитой.

— Нет, — ответила Лия. — Меня готовили только для защиты Бера. Но ведь у всех есть свои секреты?

Авенир задумался, все еще надеясь проникнуть за непроницаемый панцирь тьмы в своей голове, пройти вслед за словом «убийца» дальше, когда Лия прервала его безуспешные попытки:

— Я могу помочь снять жар.

Она протянула ладони к его лбу, как если бы он уже согласился. Авенир перехватил ее руки и отстранил от себя.

— Не нужно.

— Ты уверен?

— Иди спать, — как можно мягче произнес он. — Нам скоро в путь.

Лия кивнула, словно соглашаясь, что так будет правильнее, но перед тем, как лечь, вспомнила:

— Кстати, когда ты кричал, невдалеке завыл волк. Не знаю, твой или нет, но это точно был волк.

Авенир оперся спиной о дерево и посмотрел на тучное небо.

Осталось совсем немного. Он должен продолжать путь.

И дернуло же его вчера спросить у Крата, как живется Эрскому трактирщику. Столько раздутой печали и желания выговориться смогли искупить не меньше десяти бутылок вина, — и если Крату его доля не принесла особых неудобств, то Дивар отчетливо понял, что еще несколько таких продолжительных запоев плохо для него закончатся. Так что пусть сегодня трактирщик лишь намекнет на стаканчик вина, и ему придется долго гадать, почему постоялец в ответ на его гостеприимство лезет в драку. Судя по свету, бьющему в открытые ставни, стоял полдень, самое время для сна. Дивар помотал головой в жалком усилии привести себя в чувство, как вдруг обнаружил причину своего пробуждения: кто-то слишком громко разговаривал во дворе трактира, как раз под его окном. Дивар, установивший все это, не поднимаясь с кровати, заподозрил, что это его стража. Он пошарил рукой по прикроватному столику в надежде найти хотя бы воду (Крат мог бы и подсуетиться!), но наткнулся лишь на свой меч. Тогда Дивар смиренно перевернулся на другой бок и заслонился ладонью от бьющего по глазам света. Он решил не тратить попусту силы и надеяться на догадливость Крата.

Но говорили они и вправду громко — как Дивар ни желал заснуть, голоса за окном продолжали настырно лезть в уши. Он уже начал сожалеть, что не сменил по совету Авенира трактир… или хотя бы комнату, где окно будет выходить на задний двор «Пьяного Коня» — а там лишь амбар, баня, несколько подвалов и полное безмолвие.

В этот момент его слуха коснулась как-то особо резко прозвучавшая фраза. Дивару невольно доводилось слушать.

— А тебе придется! — раздался чей-то голос, смутно знакомый. Если бы не похмелье, Дивар, возможно, догадался бы сразу, кто это говорит. — Какая там честь! Ты только пораскинь мозгами! Кого защищаешь? Фрид…

Ему ответил более низкий голос — видимо, того самого Фрида. В нем Дивар безошибочно разгадал своего стража, который посоветовал ему вчера не нарываться.

— Перестань, все ты соображаешь. Мы за него отвечаем не только перед Аясом.

Его оборвал предыдущий голос:

— А перед кем еще? Уж не перед Бером?..

Судя по тону, Фрид не нашел в этом никакой насмешки:

— Перед его величеством Бером Третьим.

Пока за окном затянулось молчание, Дивар приподнялся на кровати и протер глаза. Какое-то гадкое предчувствие охватило его вялые мысли, которые он с пустым рвением пытался привести в порядок. Разговор продолжался, и Дивар, неосознанно отыскивая в нем подтверждения своим расплывчатым домыслам, прислушался.

— Почему? При чем здесь Бер Третий?

Фрид негромко откашлялся и спокойно, в противовес взволнованному собеседнику, ответил:

— Это не мое дело. И тем более не твое. Знай свой угол.

Его поддержал третий, незнакомый, голос:

— Забирай своих людей и проваливай.

— Проваливать? А ты не сильно зазнался, служа у Ардана?

— Я тебя покалечу, мелкий.

— Вы себе наживаете врагов, ребята.

— Не вижу здесь ребят. Мы, в отличие от тебя, на посту.

— А ты действительно не забывайся, — последовал приказный голос Фрида. — Мы на посту и не торгуемся.

— Я не забываюсь. Вы меня обманываете, зачем Беру охранять этого дурака?

— Не обсуждается.

— Сделайте вид, будто ничего не видели. Только и всего! Разве так трудно закрыть глаза? Все люди моргают — моргните и вы, пока мы забежим. Неужели вас накажут за моргание!

— Не обсуждается.

— Фрид! Поддержи меня! Мы должны держаться все вместе, как братья. Не хочу совершать тех ошибок, за которые после расплачиваются головами.

— Ты сейчас нам угрожаешь? — спросил Фрид так, будто интересовался погодой.

— Разве я ненормальный, угрожать стражникам Бера?

— Вот и молодец. Дождись своего времени.

— Я только говорю, что если ночью заберется во двор какая-нибудь компания головорезов, кто вам поможет? Вы большие ребята, но вас только трое…

— Ферон! Если бы я не знал, какой ты балабол, я уже бы тебя вязал.

Дивар закрыл лицо руками. Ну конечно, он не мог узнать на слух Ферона, потому что под взглядом Авенира этот завсегдатай «Пьяного Коня» говорил не своим голосом. И чтобы догадаться, зачем обиженный стражник пришел сюда, много ума не надо. Дивар сидел на кровати, бездумно уставившись в пол, не в силах перебороть одеревенение. Похоже, зря он позволил себе так расслабиться — Ферон явился в самый неподходящий момент. Взгляд Дивара скользнул по комнате и внезапно натолкнулся на кувшин, стоявший недалеко от кровати и доверху наполненный водой. Утолив жажду (и мысленно поблагодарив Крата), Дивар, чтобы взбодриться, вылил остатки холодной воды себе на голову.

— Послушай, ты, наверное, боишься, что я его убью, — донесся со двора голос Ферона. — Да у меня и в мыслях такого не было. Но нужно его поучить. Они оба еще молодые, своего ума нет, так должен же кто-то вбивать в них науку?

Раздался стадный хохот, после чего холодно ответил Фрид:

— Перестань, не будь бараном. Эти люди имеют какие-то дела с самим Бером, не тебе влезать сюда.

— Да с чего ты взял это? Тебя поставили их сторожить, вот и все. Твой начальник Ардан, он известный шутник. А вы поверили…

— Для меня слово Ардана — закон.

— Пошел вон отсюда! — вновь раздался голос, обещавший покалечить Ферона.

— Фрид, одумайся, зачем идти против своих…

Дивар вскочил с кровати. Глупо, конечно, глупо то, что он собирается сделать. Спокойно это слушать было невозможно. Жаль только, Авенир зря старался уберечь его от мести эрских стражников. Преодолев головокружение, Дивар приблизился к окну и слегка высунулся наружу. Увиденное заставило его убедиться, что он поступит верно. Фрид с одним бойцом стоял на крыльце (третий стражник, видимо, отдыхал), загораживая собою вход в трактир. Напротив увлеченно тарахтел Ферон, а за ним ожидали семеро вооруженных человек. Наткнувшись на взгляд одного из Фероновой своры, Дивар быстро поднес указательный палец к губам и знаками показал ему немедленно обойти трактир с другой стороны. Тот понимающе кивнул и приблизился к Ферону. Дивар торопливо отошел от окна — не хватало еще, чтобы обиженный магом стражник сейчас увидел его и в горячке испортил бы весь замысел.

Уже не слушая дальнейшего, но рисуя себе, как Ферон будет постыдно пояснять Фриду свое неожиданное отступление, Дивар схватил меч со стола и вылетел из комнаты.

В коридоре он не раздумывая выбил дверь напротив своей комнаты и вбежал внутрь, — все равно в трактире больше не было постояльцев, — ну, кроме, разве что, одного. Мартин лежал на кровати, вытаращив глаза на вбежавшего Дивара, и когда, захлебываясь смесью изумления и негодования, что-то заговорил, Дивар, ничуть не удивленный таким совпадением, перебил его:

— Ты тут сиди тихо и делай вид, что тебя не существует. Ага?

И пока Мартин что-то беззвучно лепетал, Дивар с разбега выпрыгнул в раскрытое окно над его кроватью — прыжок у него получился замечательный, но с приземлением вышло менее удачно: он не смог удержать равновесия и плюхнулся на зад. На безлюдном дворе некому было оценить этого падения, поэтому он им ничуть не огорчился. Он поднялся и стал разминать деревянное тело, лениво сознавая, что ни хрена ему это теперь не поможет.

Характер и напор — вот что он считал самым главным в бою; тяжелый меч давно потерял для него свой вес, изнурительные занятия и множественные стычки дали нужный результат. Но сейчас руки не слушались как положено, привычные движения совершались с какой-то отупляющей заминкой. Ему нужен будет быстрый и четкий удар. Ферон, хоть и с сединой в бороде, наверняка хорошо помнит, с какой стороны берутся за меч.

Мартин выглядывал из своей комнаты.

— Ты лучше спрячься! — посоветовал ему Дивар, и рассмеялся, когда Мартин с сердитым видом показал ему кулак. — Спрячься, говорю тебе!

Когда через высокий деревянный забор полезли люди, Дивар оставался внешне безмятежным, но в груди расползалось чувство безнадежности: теперь он насчитал десять человек. И восьми вполне достаточно для их целей, но еще двое подвели в мыслях Дивара некую итоговую черту. В полном молчании они обступили его неровным кругом, пустив в центр Ферона — смертельно спокойного, как для обиженного человека.

Торопиться с расправой никто не собирался. Ферон остановился на расстоянии вытянутой руки и смерил его довольным взглядом.

— Что сказал Фриду? — спросил Дивар, не сдерживая самодовольную ухмылку.

— Тебе интересно?

— Он назвал тебя балаболом. Ты не смог его переубедить.

— Я бы на твоем месте попридержал язык.

— А ты знаешь, какое оно, это место?

— Лучше расскажи, где уважаемый господин маг?

— Думаю, господин маг не по твоим зубам.

Ферон медленно достал из набедренных ножен меч и воткнул в землю возле своего ботинка.

— Ты услышал, что он уехал, и решил зайти? — спросил Дивар.

Ферон пожал плечами.

— Он скоро вернется, я тебя уверяю.

— Вот и славно, — сказал Ферон.

Дивар позволил себе презрительный смешок, получилось довольно натянуто.

— Тебе не стоит этому радоваться.

— Хорошо, — сказал Ферон, с видимым трудом проглотив замечание Дивара. — Твоего друга я тоже обязательно найду.

Дивар ожидал именно такого удара — резкого, нанесенного из-под низа, без всякого предупреждения, и только поэтому успел отскочить. Сразу последовало еще несколько быстрых выпадов — пробных, прощупывающих противника, но парированных Диваром с трудом. Их длинные мечи требовали широкого пространства для боя; узкий круг, образованный стражниками, сковывал движения Дивара, зато играл на руку противнику: если перед Фероном люди поспешно расступались или поддерживали его, то Дивар, наткнувшись на кого-нибудь спиной, тут же получал сильный пинок. Так что на преимущества равного поединка уповать не приходилось.

Оценив первые удары Ферона, Дивар заключил, что даже сейчас, спьяну, мог бы победить, будь они один на один. Но стражники, словно свора собак, набрасывались на него каждый раз, когда появлялась возможность для хорошего удара.

Ферон сделал обманный жест и удачно попал ему левым локтем в челюсть. Дивар оступился и сразу получил сзади кулаком в спину. Ферон резко отпрыгнул в сторону и опустил меч, предлагая на время прерваться.

— Нравится? — спросил он с поклоном.

Дивар пощупал сквозь щеку — один зуб угрожающе шатался.

— Твои собаки кусаются.

Ферон хохотнул и указал на одного из своих друзей:

— Этот собирает уши. Я обещал ему твои.

— А хер мой ты ему не обещал?

Ферон поджал узкие губы и указал на другого:

— Нет-нет. Твой хер заберет он, — и, проследив за выражением страха и отвращения, одновременно отразившихся на лице Дивара, со смехом пояснил: — Да шучу я! Твой хер никому на хрен не нужен!

Его свора одобрительно засмеялась — все, кроме собирателя ушей. Дивар решался: сейчас, прыгнуть и успеть срубить кому-то из них голову, они этого не ожидают, и пусть не радуются легкой победе.

Он согнул колени для прыжка, в то же мгновенье земля предательски перевернулась — кто-то из стоявших сзади, словно угадав его намерение, ударил ногой по лодыжкам. Дивар с выдохом грохнулся на землю. Ему не дали подняться, чей-то сапог тяжело опустился на грудь.

— Лежать! — рявкнул Ферон и приставил к горлу Дивара меч. Еще чей-то сапог врезался в ребра. — Не трогать! — заорал Ферон. — А теперь говори! Что нужно было тому магу? Он искал Ардалиона, да? Своего учителя?

— Ага, — выдавил Дивар, нервно соображая, что еще можно сделать. Он боялся сглотнуть или выплюнуть изо рта кровь, меч был плотно прижат к горлу.

— Интересный у тебя друг. Только что ж он оставил тебя одного?

— Пошел ты…

Ферон саданул его ногой в щеку: так, для острастки. За ним незамедлительно последовали удары остальных стражников. Дивар, скорчившись, пытался прикрыть руками голову.

— А ведь сдыхаешь, как псина, — заметил Ферон. — Говори, когда вернется маг? Чтоб я тебя не мучил. И себя тоже.

— Какая разница? — спросил Дивар, глотая пыль и напрасно стараясь подняться.

Ферон изумленно вскинул густые брови.

— Какая разница? — он посмотрел вверх, словно соображая что-то для себя, и достал из-за пояса нож. Нагнувшись над Диваром, он помахал у него перед носом длинным лезвием: — А разница такова, что я могу свернуть тебе шею, — а могу сейчас начать отрезать тебе по пальцу. Если так и не скажешь, я твоими же пальцами выколю тебе глаза. И я не пугаю, я вправду так сделаю.

— Ты болен, — сказал Дивар.

После этих слов Ферон ударил его деревянной рукояткой ножа в глаз. Дивар понимал: ему уже не уйти отсюда; но он почувствовал удивительное облегчение, обнаружив, что глаз не выбит.

— Ну как, помогло? — задумчиво спросил Ферон, вертя в руках нож.

Дивар собирался произнести что-нибудь посильно остроумное, после чего им можно было бы смело браться за отрезание пальцев, когда за спинами стражников раздался чей-то возмущенный голос:

— Чем вы занимаетесь?

Ферон, скривив озабоченную и вместе с тем презрительную мину, повернулся к говорившему.

— Ты кто? — и обратился к Дивару: — Твой знакомый?

— Я спросил — отвечай! — прозвучал раздраженный голос. Дивар, лежавший на земле и окруженный стражниками, не мог его увидеть, но в этом голосе он совершенно неожиданно узнал Мартина.

— А ну приведи его ко мне! — бросил Ферон кому-то из своей своры.

Мартин, беги отсюда! — хотел закричать Дивар, но чей-то сапог больно врезался ему в живот, разбив слова на выдохе, и земля поплыла.

Но перед глазами замелькали совсем уже бредовые картины: словно стремительно проскользнула бледная тень — и Ферон упал рядом, с ножом, забитым в окровавленную глазницу по самую рукоять. Дивар пытался следить за происходящим, но ему уже было трудно находиться в сознании; он только слышал неразборчивые крики стражников.

Через короткий промежуток времени над ним склонилось окровавленное лицо Мартина. Он похлопал Дивара по щекам и спросил:

— Живой? И что б ты без меня делал?

Последнее, что почувствовал Дивар перед встречей с темнотой — Мартин взвалил его на плечо. Странно, а ведь казался таким хилым.

Глава пятая

Второй день пути был бледной тенью предыдущего, с той только разницей, что теперь его свита представляла собой весьма жалкое зрелище: обескровленные угрюмые лица, опухшие веки, покрасневшие глаза. Лия держалась лучше Арона — он к вечеру задремал прямо в седле, когда уставшие кони сбились на шаг. Девушка жмурила глаза на свет, но держалась прямо и гордо, не позволяя себе выказывать слабости, — несколько раз даже неунывающе предлагала Авениру снять жар, получая твердые отказы. Он не мог ей объяснить, что лихорадка — это следствие его состояния: жар изнурял тело и менял сознание, но лишь в той степени, которая позволяла отчетливее ощущать дверь. Снять жар — значит притупить эти ощущения.

Ночью поднялся холодный ветер, небо вновь затянуло серыми унылыми тучами. Для его свиты, не готовой к таким испытаниям, это стало ударом. Авенир, которого гнал вперед лишь ему слышимый зов, все же решил, что сегодня они смогут остановиться на отдых чуть подольше, иначе завтра он сам не сможет забраться в седло. Уже найдя место для ночлега, Арон негромко заметил:

— Мы и так продвигаемся быстрее, чем предполагали. Завтрашним вечером уже будем у Тандира.

Авенир и сам это понимал, зов проклятой земли становился все отчетливей, различимей; эта близость давала ему новые силы, но все тяжелее было преодолевать возрастающее притяжение проклятия.

— А что делать, если пойдет дождь? — спросила Лия, всматриваясь в темное небо.

Авенир придвинулся к разведенному костру.

— Тогда сидеть на месте не имеет смысла. Двинемся дальше.

На их счастье, дождь так и не начался.

Теперь ему не нужны были ни сон, ни отрешение. Воля, питаемая зовом, и страх перед потусторонним позволяли ему оставаться в сознании. Семь лет назад, в своем испытании на выносливость он провел без сна ровно месяц; но то было при учителе и тогда он не вызывал дверь. Теперь, по прошествии пяти суток, силы его были на пределе. Авенир просто сидел, давая себе отдых и думая о Них-Даргхе, городе в пустыне, где, возможно, теперь его ждут. Когда перед ним остановилась Лия, он не сразу ее заметил — лишь когда она прикоснулась к нему.

— Могу я сесть рядом?

Авенир подвинулся, уступая ей место на попоне.

Лия присела и, сложив руки на коленях, молча смотрела в костер.

Он не знал, сколько времени они так провели, размышляя каждый о своем. Когда она неожиданно задала вопрос, он заново обнаружил ее рядом:

— То, что я увидела — ты видишь постоянно?

Он вдруг почувствовал сквозь одежду тепло ее тела, так мягко и внезапно, как прикосновение кошачьих лапок, — внутри этого тепла он забылся бы еще глубже, чем во сне.

— Не нужно, Лия. Не время для разговоров.

Лия посмотрела ему в глаза, но он не стал первым отводить взгляд, только коротко бросил:

— Отвернись.

Лия быстро поднялась, чтобы уйти, но как-то вдруг, на полушаге, остановилась.

— Странный ты, маг.

И, ступая к своему месту, задела ногу Арона. Тот нервно вскрикнул и, не просыпаясь, что-то промычал.

До рассвета оставалось три часа.

Дивар несколько раз приходил в себя, но это были тягостные, смутные мгновения, которые после он с трудом вспоминал. Но самым острым и памятным чувством был страх от того, что, проснувшись в темноте, он не понимал, где находится, а в голове билась глухая, навязчивая мысль о смерти. Лишь наутро он очнулся в чистом и ясном сознании, испытывая облегчение после пережитых кошмаров. Он находился в своей трактирной комнате, на кровати, рядом, прислоненным к стене, стоял его меч.

Приходя в себя и неспешно восстанавливая события минувшего дня, Дивар все больше отказывался верить, что от смерти его спас Мартин. Этот человек должен был разобраться со всеми стражниками, убить Ферона и вытащить Дивара со двора на своем плече. Возможно ли это, если еще недавно можно было поспорить со всяким на золотую монету, что костлявый Мартин и оружия в руках никогда не держал.

Дивар поднялся на ноги и осмотрел тело. Весь торс был туго охвачен повязками. Ощупав себя, он обнаружил два сломанных ребра — это, как минимум, значило, что он месяц не сможет провести в седле и полдня. Левый глаз полностью заплыл. Остальное было не так серьезно, хоть и очень болезненно — сплошь синяки и ссадины.

Кряхтя и постанывая, Дивар нетвердым шагом направился к двери. Он собирался расспросить Крата об этом Мартине, а еще лучше — узнать поближе самого спасителя. Но стоило ему взяться за ручку, как дверь перед ним широко распахнулась и в комнату вбежал сам Мартин — такой светлый и бодрый, что весь его вид говорил о переполняющей силе, которую раньше и заподозрить нельзя было. Но кое-что удивляло сильнее. Во-первых, на лице его спасителя не было ни единой царапины. Во-вторых, то, что Мартин сразу, влетев, дружески хлопнул Дивара по больному плечу и бойко затараторил, словно давно ждал момента, когда ему позволят открыть рот:

— Очухался? Вот и хорошо! Ну и задал ты мне работенку со своими стражниками! — он картинно провел рукой по лицу, будто стирая трудовой пот. — Это те самые люди, с которыми так нехорошо повел себя твой друг маг, верно? А ведь я наверняка знаю, что случилось бы, не удумай ты пробежать через мою комнату! Эти ребята шутить не любят… Правда, один все-таки заигрался с ножом! — видя, как опешил от этого напора его собеседник, Мартин потянул его за рукав рубашки к кровати. — Да ты садись, тебе сейчас лучше бы слишком не расхаживать! Есть хочешь? Так я уже сказал Крату, чтоб он тащил все съестное сюда. Правильно?

Дивар оторопело кивнул.

— Я, признаться, долго наблюдал за всем из окна, — продолжал Мартин, не слишком озабоченный вопросом, насколько его понимают и хотят ли вообще слушать. — Мне даже интересно было, как ты собираешься выкрутиться. Ты что, ко всему еще и был пьяный? — Дивар не стал у него уточнять, что значит это «ко всему». — Ну, по-моему, ты никак не собирался! Я бы не вмешивался, но я ненавижу стражников. Это своры наглых оголтелых трусов. Хотя, знаешь, я был до последнего убежден, что ты все-таки каким-то образом справишься без постороннего вмешательства, — Мартин вдруг засмеялся и ударил себя кулаком по колену. — Но больше всего меня, конечно, развеселило, как ты советовался мне спрятаться! Ну а если б я и вправду спрятался? Что б ты делал? Умирать от рук этих ослов — последнее дело!

Дивар, все еще сбитый с толку, опустился наконец на кровать. Мартин умостился рядом с ним, не закрывая рта:

— Ладно, буду честным. Я бы тебе не помогал, хочет человек умереть — пожалуйста! Но ты же смотрел на меня, как на последнего идиота! За кого ты меня принимал? За какого-нибудь недоноска? Но я не обидчив, мне это даже забавно. Я потому и спас тебя, что ты держал меня за идиота. Их главного пришлось убить.

— Ферона, — вставил Дивар.

— Он бросил в меня свой нож, ничего другого мне не оставалось. Не большая потеря для мира, одним придурком меньше. В любом случае, я рад был повеселиться и заглянуть тебе в лицо, когда ты понял, что это именно я вытащил тебя из дерьма! И какие мысли крутились в твоей голове?

— Никакие, — ответил Дивар и поправился: — Ну, не совсем…

— Да это ясно, — подхватил Мартин. — Когда десяток человек лупит тебя сапогами, да еще с разбитой головой — мало занятных мыслей приходит.

Дивар тут же обшарил лысину и точно — нашел небольшую запекшуюся рану на затылке.

— А ты не видел?

— Нет.

— Ничего серьезного. Могло быть и хуже. Эти твои гребаные мстители, когда скумекали, что дело серьезно, все спрашивали меня, кто я такой. То есть они заранее рассчитывали, что на помощь к тебе прийти некому.

— А кто ты, действительно, такой? — наконец спросил Дивар.

Мартин поднялся.

— Извини, первым делом нужно было представиться. Мартин, — сказал он и протянул руку.

Дивар пожал ее и пробормотал свое имя.

— Ну, тебе и без того известно, что я Мартин. Я здесь, как и ты, проездом. Есть у меня, в общем, кое-какие дела в Эре. Но о них мне бы не хотелось говорить.

Дивар, все еще не разделяя его дружеского настроя, хмуро спросил:

— И что ты попросишь? Ты можешь требовать чего угодно.

Мартин так посмотрел на него, словно Дивар сказал несусветную глупость.

— Да что за дурь, забудь! Разве вот… Я же отказался в прошлый раз от вина. Теперь можешь не уговаривать.

— Тебя могли убить, а ты просишь взамен какого-то вина.

— Эй, я ничего не прошу. Намекаю лишь, что если ты сам обязательно хочешь мне чем-то отплатить, то вина будет вполне достаточно.

— Ладно. Тогда расскажи мне, что ты сделал со стражниками?

В дверь постучали, и Мартин оборвал свою речь. В комнату вошел Крат, держа на подносе еду.

— Здравствуйте, господин Дивар, — тихо сказал он. Поставил поднос на стол и пошел обратно. Дивар окликнул его и попросил вина, на что тот смиренно поклонился и вышел.

— Что с ним?

— Я запретил ему болтать, — сказал Мартин. — Трактирщик разносит истории по всей округе.

— Так что ты сделал со стражниками?

— Убил.

Дивар подскочил на кровати.

— Всех?

— Конечно, всех!

— А трупы?

— Пришлось ночью везти подальше отсюда. К самым городским стенам. Стражников в городе мало, это было не так трудно. Мне друзья хорошие помогли. У всех должны быть хорошие друзья.

Дивар плохо соображал, но его угнетение росло вместе с товарищеским тоном Мартина.

— Ты не переживай, свидетелей никаких. Вообще-то, в Эре смертная казнь за убийство стражников. Но это так, к слову, ты не думай. А кстати! Твои стражники — те, что у входа в трактир — тоже ничего не знают. Олухи! Им нужно было поставить кого-нибудь на заднем дворе!.. Ты сам-то со мной поделишься, для чего в одиночку поперся к этому Ферону?

— Для чего? — вяло повторил Дивар. — Они бы меня и так достали.

— Но у тебя же своя стража!

В комнату вошел Крат. Не глядя на Дивара, поставил бутыль вина, кружки и вышел.

— Ну что, расскажешь, как все было? — сказал Мартин, беря себе кружку и устраиваясь поудобней на его кровати.

Последний день пути выдался самым изматывающим.

Невыспавшиеся маги туго соображали и не единожды пытались уснуть в часы короткого отдыха. Единственное, что их подкрепляло в беспрестанном движении вперед, это осознание, что они уже близки к цели путешествия. Утром они свернули с тракта на узкую, малоезженую дорогу, и в продолжение всего дня не встретили ни одного человека. Три небольших деревушки, повстречавшиеся им на пути, давно обезлюдели — все бежали с земель, на которые надвигалось проклятие. Волк не отходил от Авенира и не просился на охоту; все в округе было мрачно и пусто, все застыло в ожидании беды.

Маг еще дважды прибегал к снадобью Азазара, чтобы удерживать сознание в ясности, но с каждым разом оно действовало все слабее, так что приходилось в основном рассчитывать на свои силы. Но и бороться с сонливостью стало намного легче — он был уже настолько близок к мертвым землям, что все остальное теряло важность. Правда, Арон еще с утра заметил, что на его лицо землистого цвета страшно смотреть, но теперь это не имело никакого значения.

— Мы почти приехали, — сказала Лия на очередной остановке.

— Больше не нужно останавливаться, — согласился Арон. Они сидели в поле, их окружала голая равнина, открытая холодному порывистому ветру. Кутаясь в плащи, маги грелись у небольшого костерка.

— Что вы знаете о Тандире? — спросил Авенир. Это были первые слова, произнесенные им за целый день.

Арон пожал плечами.

— Главнокомандующий Нарбских войск. Что о нем можно сказать? Никто из нас лично его не знает, он… не очень хорошо относится к магам. Когда не воюет, пьет как свинья, когда воюет… а, тоже пьет! Но он здоров, как бык, в большом почете, и держит свое окружение в страхе. Но свое дело знает, он очень талантлив. Многие завоевания Бера — это только заслуга Тандира. Непонятно только, как сейчас справляется. До нас доходят неясные вести, но и так понятно, что эту войну он проигрывает. Войско несет большие потери, его оттесняют все дальше вглубь Нарба. Да ты ведь сам все увидишь. Такому человеку хватает нескольких слов, чтобы оставить по себе глубокое впечатление.

— Ты сказал, он плохо относится к магам. Но там ведь есть кто-нибудь с ним?

Арон закивал:

— Есть и маги и целители. Но сейчас от них должно быть мало толку. Что они могут сделать?

— Там ни в ком сейчас нет толку, в том числе и в Тандире, — ответил Авенир. — Все, что они могут, — это задержать нашествие.

— Кто за всем этим стоит? — вдруг спросила Лия, обращаясь к Авениру. — Ты, мне кажется, что-то об этом знаешь.

— Нет. Но вы должны понимать, что падение Нарба теперь возможно как никогда. Вы не знаете лицо своего врага, только ощущаете на себе его силу.

Но Лия не сдавалась:

— А ты? Ты же туда едешь не просто так. Рекотар сказал, ты собираешься…

— Собираюсь, — оборвал Авенир. — Но вряд ли для вас все на этом закончится.

Он поднялся и пошел седлать коня, не желая продолжать разговор.

— А знаете, что странно, — громко сказал Арон, чтобы Авенир его услышал. — Мы едем целый день, но не встретили и живого существа. Даже птиц… Вороны ведь должны быть?

Когда до военного лагеря оставалось совсем немного, на пути им повстречались постовые стражники — три человека в легких кольчугах, стоящие посреди поля возле кучи тлеющих углей. Завидев незнакомых всадников, двое взяли луки наизготовку, а третий поднял руку в черной кожаной перчатке, призывая остановиться. Маги приблизились к ним и сразу ощутили ужасный запах — словно кто-то бросил в огонь тухлое мясо. Авенир первым догадался, что куча черных углей — это вовсе не угли.

— Спешивайтесь! — крикнул постовой. — Кто такие? Знаете, куда едете?

Авенир слез с коня и достал перстень Бера Третьего. Лия, зажимая пальцами нос, возмущенно спросила:

— Чем воняет? Вы тут дохлых кошек палите?

— Я спрашиваю, кто такие! — заорал постовой. — У меня приказ: стрелять во все, что покажется подозрительным. Ваш вид пока мне доверия не внушает.

— Мы не спали несколько дней, — поспешила оправдаться Лия.

— Да хоть десять…

Авенир уже привычно надел капюшон и опустил голову. Приблизившись к стражнику, он тихо произнес:

— Ты же знаешь, мертвые не ездят на конях.

— От живых бывает больше неприятностей.

— Мы едем к лагерю Тандира с особым поручением. Меня зовут Авенир, а это — моя свита.

Постовой с подозрением осмотрел его и потребовал:

— Сними капюшон, я хочу видеть твое лицо.

— Не ты один, — так же тихо ответил Авенир и протянул ему ладонь, на которой лежал перстень Бера. Тот потянулся, чтобы взять его, но маг предостерегающе произнес: — Не прикасайся.

Постовой послушно отдернул руку и стал внимательно разглядывать печатку: серебряный медведь, впаянный в золотую поверхность, с едва различимыми глазами-рубинами, держал в лапе скипетр с изумрудным набалдашником, от которого тянулись тонкие и острые золотые лучи; голову медведя венчала корона, в которую были вставлены три маленьких желтых топаза.

— Белый медведь, — с придыханием произнес постовой. — Мало кому его доводится увидеть. Говорят, весь род Бера Третьего пошел от белого медведя…

Авенир сжал ладонь в кулак, быстро развеяв очарование, и спрятал перстень.

— Выходит, вы направлены сюда Бером Третьим? — произнес задумчиво постовой и приказал своим людям опустить луки. — Я так думаю, вы маги. Хочу вам сказать, что мы сейчас находимся на крайней границе, дальше пока они не добираются… Видите эту кучу?

Он указал пальцем на то, что маги приняли за угли. Арон внезапно воскликнул:

— Да это вороны!

Зажав рот, он отошел подальше от тлеющих птичьих трупов, а постовой удостоверил:

— Именно. Вороны. Только я теперь совсем не уверен, насколько что-нибудь вообще может быть дохлым. Ну, эти, например, уже точно никуда не взлетят.

— О чем ты? — с отвращением спросил Арон, взбираясь на коня.

— О чем? Нет, вы видели такого дурака? Ты извини, может, ты просто молодой еще? Ну, только дурак приедет сюда и будет спрашивать, о чем я. Ты слышал историю про глупую канарейку, которая у всех спрашивала, что такое силок?

— Я смотрю, Тандир даже обычных лучников отучает уважать магов, — сказал Арон.

— Ты не обижайся, дружище. Поедь чуть дальше, своими глазами посмотришь и отучишься задавать такие вопросы. Тут было много магов. Не вижу, чем вы лучше других.

— Сколько нам до лагеря? — спросил Авенир.

— Да приехали почти, — сказал постовой и махнул себе за спину. — Вам туда. Я бы отправил с вами проводника, но мы здесь пешие. Просто двигайтесь прямо. Солнце не зайдет — будете на месте.

Авенир залез на коня и, немного поразмыслив, спросил:

— А вы здесь зачем стоите? Не ворон же отстреливать?

— Не ворон, — согласился постовой. — Но сюда забредают иногда твари и пострашнее…

— Кто?

Постовой угрюмо покачал головой.

— Желаю удачи, — сказал Арон лучникам и двинул коня вслед за Авениром.

Они прибыли в лагерь с наступлением темноты. На обширной равнине были расставлены шатры и палатки, зажигались первые костры. В округе было довольно тихо. Никто не кричал и не смеялся, одинаковая подавленность владела всеми; с наступлением ночи прибавлял в росте страх — никто не знал, чем может обернуться для него тьма в месте, так близком к сердцу проклятия.

По просьбе Авенира какой-то воин согласился провести их к Тандиру, предупредив, что если у них нет никаких сверхсрочных вестей, то лучше главнокомандующего сейчас не беспокоить. Он привел их к ничем не примечательной небольшой белой палатке и велел подождать.

— Заходите, — произнес он через минуту, выйдя наружу.

Он хотел было уйти, но Авенир его остановил.

— Ты не мог бы где-нибудь устроить моих спутников?

Тот согласился сделать это и заодно за пару монет взялся отвести их коней. Авенир передал ему поводья, но Лия встревожилась:

— Зачем нас устраивать? Мы не сразу поедем?

— Идите за ним, — сказал Авенир и отвернулся, чтобы войти в палатку, но Лия не отступила:

— Ты уедешь без нас!

— Мы так не договаривались, — выступил Арон.

— Мы никак не договаривались.

Девушка какое-то время злобно смотрела на Авенира, но потом ее взгляд как будто смягчился. Она толкнула Арона:

— Пойдем.

Арон запротестовал, но Лия его одернула:

— Пойдем, никуда он не денется.

Авенир вошел в палатку, волк остался ждать снаружи.

Здесь было тесно, все внутреннее пространство занимали маленький стол и кровать; второй стул отсутствовал, так что всем входившим приходилось разговаривать стоя; факел тускло освещал поверхность стола, за которым — почему-то неожиданно — и сидел сам Тандир — крепкий мужчина лет пятидесяти, с длинной поседевшей бородой и копной курчавых волос, тяжелым взглядом уставившийся на вошедшего. В левой руке он держал кувшин (судя по запаху, с ядреным вином); опухшее лицо говорило о том, что пьет он уже не первый день, но взгляд был трезвым и холодно ясным. Вся его могучая фигура как-то не вязалась с теснотою палатки — казалось, что стоит ему подняться, и вся палатка завалится вместе с ним. Авенир задернул за собой полог и стал напротив. Маг надвинул капюшон так, чтобы на его глаза падала тень, но сам он мог видеть. Тандир никаких посетителей в эту ночь не ждал, поэтому смотрел на Авенира с открытым недовольством. К тому же ему мгновенно не понравился его капюшон — он даже придвинулся поближе и сощурил глаза, чтобы рассмотреть его лицо, но тут же бросил эту затею и откинулся на стул.

— С чем пожаловал? — наконец поинтересовался Тандир с той хрипотцой в голосе, которая обычно появляется после долгого молчания. Видимо, он уже разгадал в посетителе мага. — Я собирался спать. Опять придется пить.

Авенир достал перстень Бера и положил на грязный и мокрый стол. Тандир взял его в руку и поднес к факелу.

— А, белый медведь, — произнес он, возвращая перстень на стол. — Значит, от Бера? Ты привез новости? И что же, правитель уведомляет о чем-то хорошем? — спросил он и оперся локтями о стол.

— Это будет видно…

— Будет? — подхватил Тандир. — Когда будет? Ты знаешь, что, ты не говори: будет. Мы все тут отучаемся. Что еще там будет? Можешь смело поворачивать копыта обратно. Передай своему правителю, что через месяц, может, через два, Эр будет безлюдный, как степь. Столица слишком близко. Да, слишком близко… — повторил он и замолчал, задумчиво глядя куда-то в сторону, словно натолкнулся на какую-то страшную давнюю мысль. Он молчал так долго, будто забыл, что уже не один в палатке, и Авенир напомнил о себе:

— Бер не мой правитель. Я…

Тандир вскинулся, как ошпаренный, и вновь не дал ему закончить:

— Не твой правитель? — спросил он. И только теперь Авенир увидел, что, несмотря на ясность глаз, Тандир пьян, и пьян ужасно — до того, что, наверное, не сможет подняться со стула. — Открою тебе секрет! Бер — уже ничей правитель! А где он правит, скажи мне, пожалуйста? В Эре, где бунтуют нищие? А может, здесь, в степи? Он распоряжается у себя в замке, повелевает слугам, когда выносить ночной горшок, — и все! И поделом! Почему не слушал меня? Нужно было мне бросить все и приехать самому, отодрать его задницу от трона и привезти сюда. Теперь уже поздно.

Тандир приложился к простому глиняному кувшину, сделал несколько глотков и грохнул им о стол так, что тот разлетелся на осколки.

— Поздно, — повторил он и вытянул один большой осколок из ладони, капая кровью на столешницу. Тандир нагнулся и достал откуда-то новый кувшин. — А мне-то что делать? — произнес он, вряд ли обращаясь к магу. — Мне что делать? Как им всем сказать? — он развел руками и перевел взгляд на Авенира. Лицо его, спрятанное в густой бороде, неожиданно презрительно сморщилось. — Твоему правителю пока еще ничего. У него есть брат за горным хребтом, ему можно еще спастись! А что, он действительно еще не уехал?.. Плохо, очень плохо, пора бы собираться!

Авенир раздельно произнес:

— Бер не мой правитель. Я пришел сюда…

Тандир ударил кулаком по столу:

— Бер не понимает, что происходит! И я — я! — подохну тоже здесь, с ними, я мужчина, а не крыса! — закричал он и вдруг огляделся, опасаясь, что его могли услышать за пределами палатки. Он перешел на громкий шепот: — Все они погибнут, и я вместе с ними! Твой правитель сошел с ума, он никак не хочет этого понять! Сколько уже передано ему было о том, что здесь творится! Я посылал к нему телегу, заваленную трупами, — об этом хоть кто-нибудь знает? А он? Он велит нам держаться до последнего! Он думает, еще возможно что-то сделать! Я говорил: ты уничтожаешь свою армию и думаешь откупиться нашей кровью! Его слова: держитесь, сколько будет возможно. Не теряйте надежды! Надежды! — последнее слово он уже прокричал и вновь, с каким-то удовольствием, ударил кровоточащим кулаком по столу, который грозил развалиться. — Я присылал к нему людей и предлагал самому приехать и посмотреть, что здесь происходит, самому, своими же глазами, а после болтать о надежде! Думаешь, что он ответил? Нет, он соображает: если наши трупы не лягут стеной, которая его загородит, вот тогда он уедет из Эра. Крыса, белая крыса!..

Тандир запустил пальцы в свою растрепанную бороду и полушепотом продолжал:

— Если бы там кто-то это видел… Если бы он это видел! Как ходят мертвые? Скажи мне, кто знает, как ходят мертвые?.. — взгляд Тандира сделался каким-то сумасшедшим и пугающим. — Те, кого они забрали, возвращаются с ними… — Он вдруг снова начал срываться на крик: — Я прибит к этой земле, прибит к проклятой земле! Ты видишь гвозди? Видишь? Кто-нибудь? У меня ноги в крови, я не могу идти!..

Тандир вдруг умолк, потом нервно стал дергать бороду, он был жалок и шептал себе под нос:

— Что ж со мной…

Наконец он встряхнулся, как зверь после продолжительного сна, и уже более осмыслено посмотрел на своего посетителя, будто увидел его впервые.

— Кто ты? — спросил Тандир и счел нужным добавить: — Я уже понял, что от Бера. Но кто ты?

Авенир почувствовал, как при этом вопросе спадает напряжение — он уже не чаял поговорить с Тандиром. Но, похоже, тот каким-то образом подавил горячку.

— Мое имя Авенир. Я маг.

— Что тебе нужно, маг?

— Как далеко от них лагерь?

Тандир пристально всмотрелся в лицо, скрытое тенью.

— Зачем тебе это?

Авенир надвинул капюшон пониже.

— Я должен знать, сколько времени уйдет на дорогу.

— Ты рехнулся! — заявил Тандир. — Какую дорогу?

Маг сдержанно повторил:

— Как далеко?

Тандир сжал ладонь в кулак, собираясь снова обрушить его на стол, но в последний миг передумал.

— Совсем недалеко, — ответил он. — Они передвигаются очень медленно, так что здесь мы их ждем дня через три. Но всадник доберется мгновенно.

— У меня есть просьба… — начал маг, но остановился, потому что увидел, как меняется лицо Тандира: оно так раскраснелось, что под глазом выделился длинный и тонкий белый шрам. Горячка Тандира не прошла, — какое-то невероятное усилие разогнало туман в его голове, но лишь на миг.

— Просьба? Ты, маг, представляешь, куда явился? Я, — он ударил себя в широкую грудь, — главнокомандующий Нарбских войск, буду выслушивать просьбы мага? Ты прибыл в военный лагерь! И что мне печатка Бера, мертвого правителя! Ничего больше нет! Нарба нет, и правителя у него нет! Можешь выкинуть его перстень! И почему ты в капюшоне? Я не вижу твоих глаз! Ты их прячешь? Открой свое лицо, я не хочу говорить с тенью!

Авенир придвинулся поближе к столу и склонился над Тандиром.

Он уже решил, что ему делать.

Воин привел магов к маленькой палатке, внутри которой на земле было разбросано какое-то тряпье — их постель на эту ночь.

Арон уже несколько дней кое-что подозревал насчет Лии, но тщательно это скрывал. Когда же Лия убедила его лечь и хоть немного поспать, пока она покараулит Авенира, подозрительность его только возросла. Поэтому когда девушка вышла из палатки в полной уверенности, что ее спутник уснул, Арон встал и начал разминаться, чтобы отогнать сон.

Если его догадки окажутся неверными, что ж, он притворится спящим, чтобы Лия подумала, будто разбудила его, и все будет в порядке. А если нет — пусть попробует его обмануть.

Нельзя показывать ему своих глаз. Авенир не знал, что происходит сейчас с Фероном, носящем на себе след двери, и можно ли еще ему чем-нибудь помочь. С Тандиром так поступать нельзя. Действовать придется осторожней, что намного сложнее. Искать же иных путей воздействия на рассудок Тандира не было времени, ему еще предстояло объясняться со своей свитой.

Тандир отшатнулся и собрался вскочить из-за стола, но было уже поздно.

— Смотри на меня, Тандир. Ты хорошо меня слышишь?

Тандир раскраснелся, сопротивляясь, и плотно сжал губы.

— Ты слышишь меня? — повторил маг, наклоняясь к самому его уху. От главнокомандующего исходил тяжелый рвотный запах.

Борьба длилась недолго. Тандир помрачнел и расслабился.

— Я слышу тебя хорошо, — ответил он.

Легко было коснуться этого одурманенного сознания.

— Ты оставишь на сегодня вино и немедленно, как только я выйду из палатки, ляжешь спать. Ты проснешься на рассвете и вспомнишь, что тебе нужно взять с собой десяток людей и ехать за мной. Запомнил?

— Запомнил.

— Хорошо, — сказал маг. — Ты подумаешь утром, зачем я тебе нужен, и вспомнишь также то, что я обещал все закончить. Ты запомнил?

— Я запомнил.

— На рассвете ты должен найти меня, буду я живым или мертвым. Ты все понял?

— Я все понял.

Авенир облегченно вздохнул и отодвинулся от Тандира.

— На этом все. Ложись спать, — произнес маг и вышел из палатки.

Он отвязал коня и приготовился вскочить в седло, когда из-за воинских палаток появилась Лия.

— Ты собираешься уехать без нас?

Авенир повернулся к ней, не снимая капюшона.

— Не нужно ничего говорить, — опередила она ответ. — Не знаю, кем нужно быть, чтобы не поверить тебе. Но почему там ты должен быть один?

Авенир молчал.

Лия кивнула и произнесла:

— Можешь ехать, я тебе верю. С Ароном я улажу.

Авенир залез на коня, и Лия отступила в сторону, давая ему дорогу.

— Можешь выехать на рассвете с Тандиром, сама все увидишь.

Он тронул коня и уехал, а Лия еще долго смотрела, как фигуры всадника и волка постепенно растворяются в наступившей ночной тьме. Странное и глубокое чувство, что все пройдет далеко не так гладко, как она задумала, укреплялось с каждой минутой.

Она лишь не знала, откуда ей ждать опасности.

Глава шестая

Серое в последние дни небо сегодня было чисто от туч, и убывающая луна заполняла равнину мягким светом, оседавшим желтой пылью на молодую, только пробившую землю траву. В степи лишь кое-где встречались одинокие голые деревья, а где-то вдали чернела гряда высоких холмов, как тяжелые нагромождения темноты. Холодный ветер, бушевавший во время их путешествия, стих в эту ночь, и все в округе замерло, затихло — в предсмертной животной тревоге. Зов земли, съедаемой проклятием, нарастал с каждым шагом, позванный приближался к ее ране, и Авенир ощущал, как благодарная сила наполняет его от глубокого теплого дна; он ощущал, как отовсюду к нему тянутся ее незримые набухшие нити. Авенир больше не принадлежал ни одному миру, он теперь был дверью — он тот, кто между. Глаза волка, вечного серого спутника, больше не пугали его, в них ясно отражался иной мир по ту сторону двери. Расплывающееся от быстрой скачки светло-зеленое озеро травы переливалось в бледных лучах, и внутри этих переливов, словно под пленкой темной воды, ему виделась дверь, приобретающая небывало четкие очертания: теперь он видел все мелкие царапины на ее поверхности, все трещинки, все копотные пятна на железной ручке с дико оскаленной волчьей пастью. Он не думал теперь о том, что ему придется исчезнуть, если тени выйдут из-под его власти.

На храпящем загнанном коне он мчался вперед, и уже понимал, что конец пути будет преодолевать пешком. А с высоты ночного неба к нему неслась черная птица — первая весточка проклятия, его первый чуть различимый крик.

Она ничего не заметила.

Арон уже испугался, что у него не получилось — Лия так тихо приблизилась к их палатке, что он едва-едва успел упасть и притвориться спящим. Возможно, его спасли несколько дней бессонницы, рассеявших ее внимание, а скорее, просто ей было не до него. Во всяком случае, она на него даже не взглянула.

Все-таки прав был Рекотар. Старый учитель видел, с какой стороны ожидать неприятностей. Если бы он не предупредил Арона, тот бы и не подумал, что Лие, которая была ему, как сестра, хоть в чем-то нельзя доверять.

Стараясь вовсе не дышать, чтобы не выдать себя сбивчивыми неровными вдохами, он слегка приоткрыл глаза и наблюдал за девушкой. Войдя в палатку, Лия немного постояла, о чем-то размышляя, — и в это время Арон еще готов был разувериться в своих домыслах. Но потом девушка вздохнула и легла рядом, даже не удосужившись проверить, как крепко он спит. Эта ее беспечная уверенность только обозлила его: получается, она считает, что его можно так легко провести, сыграть на доверии, усталости…

Но вот что его задевало: почему она поддалась этому человеку с волчьими глазами? Она просто отпустила его!

Ему нужно было срочно действовать, если, конечно, он сам не хотел упустить Авенира.

Оставить Лию здесь просто так, спящей, было бы неправильно. Она ведь даже не взяла его в расчет, не попыталась посоветоваться с ним, объясниться, как будто в походе он был лишь неким малозначительным придатком к ней. Использовать магию он не собирался, он хотел поступить с ней так же грубо, как и она с ним.

Сперва Арону было трудно даже представить, что он все-таки сделает это, но его подстегивали злость и обида. Подумать только, она легла спать, наверное, даже не заботясь о том, что скажет ему утром. А если бы не предупреждение Рекотара, он бы сейчас действительно преспокойно спал.

Арон поднялся и сел возле Лии. Утомленная девушка уже тихо сопела. Если ее сейчас разбудить, она будет долго и тяжело приходить в себя, а это как раз то, что ему нужно. Арон взял ее за плечо и стал трясти, приговаривая: «Просыпайся, просыпайся». Девушка долго не открывала глаз, но, наконец, приподнялась, опустив голову и мучительно сжав виски.

— Что такое?

— В общем, ничего страшного. Хотел только сообщить тебе, что наш маг сбежал.

Он умолк, ожидая, когда сказанное дойдет до нее. Лия подняла на него покрасневшие глаза и слабо, бессвязно залепетала:

— Что?.. Не может быть… Я же сама…

Она сбилась, но Арон счастливо за нее закончил:

— Отпустила его.

Глядя друг другу в глаза, один с торжеством разоблачителя, другая с наступающим озарением, они застыли так на какой-то миг. Арон добился своего — Лия поняла, что ему все известно. Но нельзя было больше медлить. Она уже могла готовить заклятье, когда он коротко ударил ее кулаком в челюсть. Голова Лии дернулась, и девушка откинулась на спину. Арон склонился над ней и уверился, что она без сознания.

— Извини, — пробормотал он. Как легко она им пренебрегла, словно он был только мелкой незначительной преградой, — неужели он заслужил того, чтобы она так его обидела?

После, когда он разберется с Авениром, нужно будет вернуться, связать ее и доставить в Эр, а там посмотреть, что она скажет Рекотару и Беру Третьему о своем предательстве.

После непродолжительных поисков он нашел воина, который рассказал ему, куда уехал виденный им человек с волком.

Арон нашел себе другого коня и поехал той же дорогой.

Крупная черная ворона, сухо хлопая растрепанными крыльями, нависла над ним в небе. Скорость всадника ей мешала; ворона то снижалась, то поднималась, приноравливаясь к его темпу. Авенир достал из-под плаща посох, большой рубин на вершине древка излучал опасный красный свет, расходившийся от центра косыми острыми лучами. Этот дрожащий, пока еще бледный свет отвечал на близость проклятия.

Ворона, кружившая вокруг всадника, вдруг поднялась выше и улетела вперед, затем развернулась и резко стала падать. Она летела прямо в Авенира, и на такой скорости запросто при столкновении могла выбить из седла и проломить ему череп. Конь начал оступаться и дергаться, явно желая остановиться, но маг пока еще держал его волю, не давая полностью подчиниться страху. Авенир не делал попыток уклониться от стремительно приближавшейся птицы, он лишь поднял повыше светящийся посох. Ворона в самый последний момент, наткнувшись на красные рубиновые лучи, неожиданно раскинула крылья и ушла в сторону. Маг оглянулся — ворона ударилась о землю и несколько раз перекатилась, но, подгоняемая ужасной силой, попробовала вновь подняться в воздух. У нее были вывернуты оба крыла, но ворона, помогая себе клювом и выдирая лапами траву, остервенело ползла за ним.

Молчаливая, неподвижная степь начинала медленно шевелиться, скидывая с себя чары тишины и одиночества. Только что Авенир был единственным нарушителем ее покоя, а вот уже вдалеке в темно-синее небо поднялась стая ворон — отозвалась на его присутствие. И чем ближе становилась мертвая стая, тем тяжелее было магу удерживать коня в спокойствии, дикий страх рвал животному сердце. Но темные холмы приближались, уже явственно различались их очертания с тонкими, обнаженными, еще не тронутыми ранней весной деревьями на вершинах, и маг решился отпустить коня. Он спешился, снял с седла меч и пристегнул к поясу. Волк нетерпеливо носился вокруг — его, как и мага, влекло к холмам, он так же отчетливо слышал зов проклятой земли. Авенир хлопнул коня по крупу, тот сорвался с места и поскакал в сторону лагеря.

Перехватив удобней посох, пульсирующий красным сиянием, маг попросил волка держаться ближе и скорым шагом продолжил путь. Стая птиц закружила над ними. Десятки ворон подлетали низко к земле, и чем ближе они были к Авениру, тем ярче разгорался рубин на вершине посоха — темный красный свет, разливавшийся на несколько метров вокруг, чуть-чуть не обращался во влажном степном воздухе сгустившейся кровью. Вороны одна за другой устремлялись к ним, но, наталкиваясь на багровое сияние, отклонялись в сторону. Рубин горел холодным пламенем их собственного мира, — они метались, как над прозрачным куполом, распространяя нестерпимый гнилостный запах, резкий, мокрый запах разложения: проклятие и зараза крылись под их черными перьями.

Авенир уверенно шагал вперед, и хотя его взгляд был прикован к быстро надвигающимся холмам, он не видел их; перед ним разворачивалась совсем иная картина — мир раздваивался: словно два изображения наслоились одно на другое и не потеряли своей ясности, четкости: ночная степь, прорезанная карканьем и шорохом десятков крыльев, оживающая призраками земля со своим настойчивым и полным надежды зовом — с одной стороны, и дверь в пустоте, за которой раздавались звонкие пронзительные голоса — с другой. Они ждут его, ждут, когда он повернет ручку; вот она, дверь — дрожит от их криков, от их тоскливого воя, и магу казалось, что раздающийся за ней скрежет уже достигает степи, царапает прозрачными когтями землю у него под ногами, вливается в травяной шелест… Ему представлялось, что стоит лишь приоткрыть дверь, чтобы бьющий из-за нее багровый свет прорезал все хлипкие грани реальностей и слился со светом, исходящим от его посоха.

Волк зарычал, привлекая внимание мага. Авенир проследил за его взглядом. Нечто крупное, темное и грузное, переваливаясь, двигалось им навстречу. А еще через миг раздался рев, перекрывший воронье карканье.

То, что отправляться в одиночку к вражескому войску было большой глупостью, Арон понял только в дороге. В его разгоряченной голове, полной мыслей о предательстве, не сразу созрела эта мысль. Кроме того, что это было смертельно опасно, так еще и вынуждало весьма усомниться в коварстве Авенира — если бы он хотел скрыться с драгоценными камнями за пазухой, вряд ли бы он направился в эту сторону. Мысли в голове Арона путались и никак не желали приходить в порядок: если Авенир все-таки не собирался обманывать Бера Третьего, то почему так странно поступила Лия? А если не существовало никакого заговора?.. Но, в конце-то концов, она отпустила Авенира, не потрудившись даже объясниться, значит, здесь лишь поэтому что-то не в порядке.

Арон признавал, что с такими рассуждениями ему лучше повернуть обратно. Однако у него ведь имелись точные указания Рекотара: проследить за Авениром, с оговоркой на то, чтобы пристально наблюдать за Лией, которая могла легче поддаться влиянию мага. Из этого выходило, что он просто обязан продолжать преследование.

Но не только сомнения сбивали с толку Арона — вокруг тоже начинало происходить нечто необычное. Первое, что его изумило, — конь Авенира, без седока, проскакал мимо с безумными глазами и пеной у рта. Сразу же зароились подозрения и догадки, и самая пугающая — Авенира убили те страшные твари, о которых с опаской и недоверием не один месяц гудят в Эре. Но Арон отмахнулся от этой мысли, когда обнаружил, что его собственный конь сбивается с шага и норовит остановиться. Может быть, Арон сам ощутил бы зловещую, пропитавшую воздух силу этого места, но, полный противоречивых чувств, он не мог как следует прислушаться к окружающему миру. Нарастающую панику в нем сумел задавить лишь сухой голос Рекотара, всплывший в памяти: «Проследи за магом». Конечно, это мало его успокоило, но он по крайней мере вспомнил поставленную перед ним цель.

Всего лишь проследить.

Второе, что повергло его в изумление, — ворона. Всего лишь ворона с перебитыми крыльями, барахтавшаяся на земле. Арон даже остановился и слез с коня (не забывая придерживать его за узду), чтобы рассмотреть птицу поближе. Но пожалел об этом, когда ворона, яростно перебирая короткими лапками, бросилась к нему, и, если бы он не увернулся, ударила бы его клювом в голень. Арон с отвращением ударил омерзительную птицу ногой, но это ее не остановило. Через миг, противно каркая, она атаковала его вновь. Маг увернулся и на этот раз, но теперь снял с седла свой посох, год назад полученный от Рекотара вместе со званием подмастерья. Посох был далек от тех, какие получают мастера, но с ним Арон был способен на нечто большее, чем простой ученик.

Арон до сих пор не хотел принимать с полной уверенностью толки эрских жителей и замковые разговоры о мертвецах с Севера, но время для этого пришло: ворона была мертвой… и тем не менее живой. Постовой лучник не врал возле кучки тлеющих углей.

Арон направил древко на черную птицу — и мягкий желтый язычок огня, возникнув на вершине посоха, оторвался от него и ударился в ворону, вспыхнув шаром красного пламени. Загоревшаяся птица с карканьем в последний раз набросилась на мага, но Арон, слишком напуганный такой неуничтожимой яростью, взобрался на коня и погнал его дальше, сетуя на свое любопытство. На ходу он боязливо оглянулся, ожидая, что птица каким-то образом еще может его настичь: черный маленький комок бился об землю, охваченный пламенем.

Теперь ему приходилось следить за конем. Волю животного покорить намного легче человеческой, но тоже не просто — конь мог сломаться, как игрушка, и даже умереть, если его страх станет слишком сильным.

Вскоре Арон увидел вдалеке красный свет. Различить что-нибудь подробнее пока не было возможности, кроме того, что свет постепенно перемещался.

***

Волк беспокойно рычал, то отходя от мага на несколько шагов, то прижимаясь к его ногам и мешая идти. Авенир велел ему держаться ближе, чтобы зверь не вышел за пределы сияния. На страшный рев той твари волк откликнулся пронзительным воем, вскинув морду к небу — почти скрывшемуся за птицами, которые собирались в стаю со всей равнины. Авенир, выставив посох вперед, вглядывался во тьму. Темное крупное нечто грузно подбежало и бросилось к ним, но так же, как и вороны, наткнувшись на багровые лучи, отскочило назад. Теперь, в искажающем красном освещении маг сумел рассмотреть, что перед ними массивный медведь — весь в гноящихся рваных ранах, с изуродованной мордой, разорванным носом и пустыми глазницами. Медведь остановился перед ними у самого рубежа сияния, преграждая собой дорогу. Волк, захлебываясь рычанием, рванулся вперед и сразу же застыл, не решаясь идти дальше.

— Вернись! — шепнул Авенир, и серый, пятясь, приблизился к его ноге.

Медведь с опущенной головой снова бросился на них, но, как обжегшись, отпрянул от света и стремительно откатился в сторону. Маг ободряюще потрепал волка за ухом и пошел вперед. Здесь никто не мог их остановить.

Бросаясь и резко отступая, медведь бегал вокруг мага, отыскивая место, откуда можно было бы подступиться, но все напрасно, ровное сияние не давало напасть.

Они неуклонно приближались к холмам.

Твари, вызванные больной и могучей волей, отовсюду сползались к смертельному для них сиянию. Незваный гость шел по их земле на зов, слышный лишь ему. Грязные змеи извивались и шипели у границы света, отступая и снова безуспешно кидаясь на мага, облезлые, искалеченные степные волки выли на рубиновое сияние, мертвые птицы и звери подбирались со всей равнины, с одержимостью преследуя недосягаемого для них человека. Всё вокруг шевелилось в облитой луной тьме, хрипело и булькало, кричало и стонало, издавало запахи мертвечины и разложения. Авенир не мог ни остановиться, ни замедлить шаг, в каком-то полузабытьи он нес посох дальше, к средоточию проклятия. Лишь на миг, на долю мига он осознал, что идет посреди стенающих мертвых тварей, что он окружен тенями, выжидающими только случая, чтобы наброситься на него, что эта вскипевшая вокруг него плотная чернота лишь своей мрачной нереальностью должна бы свести его с ума; а трава — та молодая трава, встретившая его в начале пути — неуловимо пожелтела и выцвела, изгложенная, испитая проклятием. Но в момент, когда нахлынули эти ощущения, зов земли возвысился до предела, и взгляд на степь, едва не возбудивший в нем ужас, вновь стал взглядом призванного — и в мертвецах он видел только теней, вторгшихся в чужой мир.

Когда в темноте появились изуродованные человеческие лица, Авенир начал подъем на первый холм. И рубин на посохе, разгораясь, превратился в маленькую красную звезду.

Очаг проклятия — нарыв на теле земли — открылся его взгляду.

Авенир делал последние шаги навстречу многоликой тьме — перед тем, как открыть дверь.

***

Все-таки конь не выдержал.

Арон ощущал, что животному скоро конец, но уже не мог остановиться. Его самого наконец настиг страх, он прочувствовал весь тягостно-мрачный воздух заколдованной степи. Там, вдали, он видел красный свет, и вскоре различил в этом сиянии человеческую фигуру, окруженную мертвецами. Несложно было догадаться, что это Авенир продвигается к черным буграм холмов. Арон лишь не понимал, каким образом маг остается невредимым в окружении мертвых. И что было делать? Поворачивать назад? Догонять мага? И то и другое казалось ему немыслимым. Арон с немым ужасом поймал себя на том, что собирается разворачивать коня. Обозлившись на самого себя за малодушие, он поскакал еще быстрее, но уже мало соображая, что делает и на какие муки себя обрекает. Когда же воля коня переломилась о непреложный приказ и он, споткнувшись, полетел на землю вместе со всадником, Арон какое-то время лежал — без сил пошевелиться, медленно осмысляя произошедшее. Конь лежал рядом, дергая ногами и крупной головой с пустыми потугами на то, чтобы подняться.

Вдруг Арон как ужаленный подскочил с земли. Он впадал в ненормальное состояние, когда всего одна мысль овладевает всем разумом (…о, да, он только проследит — это долг…).

То было начало безумия.

Он стоял неподвижно, пока ему не почудилось, что земля, наползая черными комьями, хватает его за ноги. С воплем отскочив от этого места, он схватил посох и бегом устремился туда, где виднелось ему красное сияние.

До Авенира было далеко, но вряд ли какая-то трезвая мысль уже могла остановить Арона. Околдованный, завороженный, затуманенный невидимой силой проклятия, он руководствовался в своих действиях одним побуждением, одной твердой и крепкой мыслью, и раздавалась в голове она голосом старого мага Рекотара: проследить за Авениром.

Полоса вспученных холмов была той пограничной зоной, которая разделяла два мира. За ними — полчища теней и спрессованного мрака, копошащаяся по земле обрывками истлевших жизней плоть. Авенир никогда не видел ничего подобного: тысячи и тысячи мертвых растеклись по земле, звери, птицы — все это двигалось, корчилось и стонало, теряя свои лики и обретая единый образ черного проклятия, одну волю, которая гнала их на человека с волком. Они раскрывали прогнившие, изжеванные смертью рты, клацали сломанными пастями, рыли лапами землю, — но их неистовство не достигало идущих. Вал за валом, по земле и по чужим телам они наползали, продирались ближе к человеку, рвали глотки, — но тщетно. Слепящий рубин разгорелся до того, что на тридцать шагов к магу никто не мог приблизиться. Они напирали волнами изорванных, обглоданных тел и сбивались в неразборчивые кучи, обожженные багровыми лучами. Казалось, что это сама земля кипит вокруг, мучительно исторгает из себя тех, кто должен быть храним ею веками.

Черное сердце проклятия билось здесь грязной кровью мертвых.

Авенир переставал ощущать привычный для него мир. Сквозь тела умерших он видел только тени. Высоко подняв посох, как знамя, он нес его дальше, в гущу тьмы, и тени расступались перед ним, не готовые к столкновению с призванным. Здесь голос земли истончился и ушел далеко за пределы человеческих чувств, последним наплывом отдавая магу живые силы.

И Авенир искал в темноте невидимую руку, сквозь беспорядочную массу теней он протягивал пальцы, нащупывая путь к ее повелителю, перебирал комья этого мрака в поисках одного-единственного лица — и не находил. Маг, призвавший потусторонних теней, он же — черный человек у постели Карвина Первого, не прятался в своем страшном войске — его здесь попросту не было.

Желто-зеленые волчьи глаза в последний раз окинули пространство этого мира, чтобы наконец отвернуть от него взгляд. Он вошел в очаг тьмы, в середину моря из теней, и остановился, прислушиваясь к вою из-за двери.

Арон, мокрый от бега и страха, с ужасом наблюдал за тем, как толпа мертвецов преследует Авенира. Он не мог понять, почему они его не трогают, и множество предположений в нем бессмысленно сталкивались, не приводя ни к какому итогу.

Предатель? Спаситель?

Все могло оказаться правдой. Но то, что он уже обязан Авениру жизнью, Арон осознал, когда мимо пробежала мертвая собака. Арон вцепился в посох, имея самую слабую надежду на победу в бою с таким противником, но собака лишь на секунду остановилась возле него, — так слепой прислушивается к пространству, чтобы видеть. В следующий миг она уже мчалась дальше, за таинственным красным сиянием. Мертвецы были безразличны к нему, все их внимание занимал Авенир.

Но страх этой встречи не остановил Арона. Как безумный, он бежал за странным магом с волчьими глазами.

Так же безнаказанно, не встречая сопротивления, он взобрался на высокий холм, за которым скрылся Авенир, но идти дальше не решился. Схватившись за какое-то дерево, тяжко дыша, он смотрел на открывшийся вид. Сперва Арон даже не смог разобрать, что именно видит: земля за холмами ожила, двигаясь и переливаясь в желтом лунном свете. Авенир же с волком в густом ореоле красного сияния продвигался вглубь этой жуткой копошащейся жизни. И лишь приглядевшись, с трудом веря собственным глазам, он увидел, что это такое — сотни и сотни мертвых заполнили степь и, как волны, накатывают на сияние и разбиваются, но раз за разом повторяют движение.

Арон повалился на колени. Будто издалека до него доносились вой и нечеловеческие стоны, и теперь он стал как человек, забывший о том, что давно уснул…

Авенир, разрывая пожухлую траву, нижним концом посоха начертал круг, в котором как раз помещались они с волком. В центр круга он неглубоко воткнул сам посох между собою и зверем. Маг достал из-под плаща кожаный мешочек, туго набитый камнями, и ощутил, как в тот же миг усилился напор на дверь с той стороны.

Авенир осмотрелся, чтобы убедиться, что все сделано правильно. Линия круга не была заметна человеку, но волчьи глаза хорошо различали белую непрерывную полосу пульсирующего света. Малейшего разрыва в круге хватило бы теням, чтобы достать призывающего. Уверившись в его цельности, Авенир развязал тесьму и высыпал на ладонь крупные, каждый размером с бычий глаз, красные рубины — плата призванным теням. Отзываясь на сияние посоха, камни отражали тысячи мелких багровых лучей, накаляясь и готовясь взорваться снопом слепящих искр, — маленькие звезды чужого мира. Авенир разложил каждый рубин строго по линии, на одинаковом расстоянии друг от друга, и белая линия не спеша, будто напитываясь кровью, окрасилась в багровый цвет.

Толпа мертвых всколыхнулась — это был первый порыв ветра перед бурей. Маг был уверен: они все чуют проложенный путь, они предощущают появление двери. Еще отчаяннее, яростнее, напористее они бросались на красное свечение, предчувствуя скорый конец. Все их усилия разбивались о рубиновый свет, но они уже не могли остановиться, — рука, ведущая их, дрогнула, — наплывая и разбиваясь о скалы сияния, корежа и калеча рваные тела, они делали последние усилия задержаться в чужом мире.

Здесь зов больше не достигал мага — земля отдала ему всю силу, какую он мог вынести.

Авенир сел на колени, обхватил руками волчью морду и приблизил к своему лицу.

Дверь должна открыться.

Всего один неуловимый миг, когда рубиновое сияние еще ярче полыхнуло багряным огнем — и живой, осязаемый луч проскользнул между волком и человеком. Где-то уже вдали от мира желто-зеленые глаза мага отразились в точно таких же глазах волка, и взгляд Авенира ухватил луч, мелькнувший в бездонной пропасти бесчисленных самоповторяющихся глаз-зеркал. Теряя одну реальность за другой, маг прыгнул в это желто-зеленое марево вслед за быстрым лучом.

Он летел…

…Среди людей и волчьих стай — в мире, где время изменилось и яростными рывками удалялось назад, вглубь сумеречных веков — среди людей и волков, которые поднимались из земли, чтобы вернуться в лоно Нерожденности — среди пустых земель, с которых стерлись все шаги…

…Луч упал в кромешной тьме, натолкнувшись на неведомую преграду там, где рождались звезды, где нет места человеку. Старая обугленная дверь, выжигая пространство, возникла на острие луча. И здесь оставалась всего одна возможность для мага — Авенир схватился за раскаленную ручку, обжигая несуществующую ладонь, и рывком дернул ее на себя. В тот же миг его сознание вылетело из темных бездн обратно, сквозь времена, и желто-зеленые глаза вновь смотрели в глаза волку.

Гигантская дверь висела над ним в безмятежном ночном небе, над мертвыми птичьими стаями, и в слепяще-багровый проем неудержимым черным потоком хлынули тени.

Арон выполнил свое задание, но это обошлось ему слишком дорого.

Он пристально, с высоты холма, наблюдал за действиями Авенира. Разглядеть что-нибудь подробно он не мог из-за яркого красного света, но он видел, как маг раскладывал что-то на земле вокруг себя, как сел возле волка, но после…

Что-то произошло — словно по воздуху пробежала мелкая рябь; с земли слетело прозрачное покрывало, чтобы недоступное человеческому взгляду стало видимым.

Тени появились из ниоткуда.

Они проступили черными пятнами в синем небе — словно в какой-то миг обрели некоторую плотность, чтобы перейти в иное измерение; пространство изогнулось на долю секунды и выбросило из пустоты призраков из черного тумана.

Их было множество, много больше, чем Арон когда-либо в жизни видел людей. Они проступили в воздухе, постепенно обретая расплывчатые контуры, и с загадочной, тайной силой устремились вниз — туда, где землю укрыли полчища мертвецов.

Что случилось дальше, Арону уже никогда нельзя было вспомнить.

Они были лишены какой-либо телесного образа — комья тьмы, сгущенный мрак. Единым потоком они вылетели из широкой двери, и маг ощутил свою власть — тени подражали движениям его сознания, были началом и концом его мыслей.

Они не пытались вырваться. Пока не пытались.

Маг понимал, что у него хватит времени и сил всего несколько раз их направить, прежде чем они смогут сопротивляться.

Мертвецы, за миг до того разъяренно наступавшие на сияние посоха, замерли, и ночную тишину нарушало только шуршащее паданье бесчисленных ворон — как тряпки, птицы валились вниз, разбивались о землю и тонули в телах нежити; орда мертвых окаменела в едином предчувствии…

Теней забирают тени, и никто никогда не знал, может ли быть иначе.

Они вошли в этот мир бесшумно, подвластные магу, и все решилось за какие-то несколько секунд.

Авенир собрал их в один поток — и обрушил вниз, на застывшую смерть. Не раздалось ни звука в степи. Беззвучно сосредоточились они в темную лавину и, изогнувшись, словно хвост дракона, упали вниз, на измученную землю, чтобы пронестись сквозь тела мертвецов.

Поток разделился и миновал человека в красном круге, лишь чуть коснувшись черными краями слепящих рубинов.

Так должно быть: теней забирают тени.

Налив землю тьмой и расплескавшись о холмы, чернота всколыхнулась и поднялась вверх — к глубокой открытой ране на теле синего неба — к нездешней двери, за которой пылало чужое кроваво-багровое светило.

И лишь один, никем не услышанный, слабый и жалкий человеческий вопль раздался среди холмов и взметнулся ввысь, за удаляющимися тенями.

Дверь закрылась и исчезла, когда последняя капля тьмы растворилась в проеме.

Круг, оберегающий мага и волка, прозрачной дымкой поднялся в воздух и растаял. Красное сияние дрогнуло, и рубин на вершине посоха погас.

В полной степной тишине на желтой траве лежали без сознания двое — человек и волк.

Авенир очнулся только на рассвете.

Рядом, положив ему лапу на грудь, сидел волк; чуть дальше заплаканная Лия, с синяком во всю щеку, обнимала ополоумевшего Арона, бездумно уставившегося на усеянную неподвижными мертвецами степь; поодаль маячил Тандир, громко отдающий приказы каким-то людям. Авенир приподнялся и посмотрел на маленькие горстки пепла — вот все, что осталось от десятка прекрасных рубинов. Посох так и стоял воткнутым в землю, и маг заметил, как по нему карабкается одинокий муравей.

Лия первой обнаружила пробуждение Авенира.

Глава седьмая

Авенир поел и налил себе вина. Тандиру было плохо после продолжительного запоя. Они сидели в палатке, где еще вчера главнокомандующий Нарбских войск вел невразумительные речи и бил кулаком о стол. Сегодня он был необыкновенно смирен и на мага смотрел не с брезгливостью, а с тихим любопытством, похожий на укрощенного быка, неожиданно уступившего в схватке мелкой собаке.

— Теперь-то я понимаю, с чего мне вздумалось вскочить пораньше и мчаться… гм… к ним, — произнес Тандир, когда Авенир рассказал ему об их вчерашней беседе. — Не знаю, что и сказать. Ну да ладно… Ты внушил мне забрать тебя на рассвете и в тот же вечер уехал к мертвым. Да?

— Все верно.

Авенир не собирался посвящать Тандира в какие-либо подробности. Когда их с волком забрали, он первым делом потребовал, чтобы их накормили. Теперь Авенир пил вино, отдыхая перед обратной дорогой.

— Ты оставил магов здесь, но один увязался за тобой, — говорил Тандир. — Он увидел там то, чего не должен был, и сошел с ума. Так?

Авенир подтвердил.

— Так, может быть, ты скажешь мне, кто ты вообще такой? И что там происходило? — Тандир сдвинул брови, но, видя, что ничего не внушает грозным видом, поспешил вновь заговорить: — Скольких людей мы не смогли похоронить! А сегодня я прихожу и вижу, что все кончено! Почему? Кто ты?

— Маг.

— Маг! — закричал Тандир. — Здесь было много магов.

— Ничего они не могли сделать, — сказал Авенир. — И ты тоже, сколько бы людей ни насчитывало твое войско.

— Вот я и спрашиваю — почему?

— Потому, — сказал Авенир и поднялся со стула. Он готов был возвращаться в Эр.

— Сядь, — буркнул Тандир. — И поясни.

— Если бы у тебя были настоящие глаза, ты бы тоже увидел теней. Но ты видел только мертвых.

Тандир мучительно поморщился.

— Маг, да говори же человеческим языком!

Авенир поклонился:

— Прощай, Тандир, я возвращаюсь в Эр.

Авенир вышел из палатки, отвязал нового коня и не успел далеко отойти, как почти сразу наткнулся на Лию — судя по всему, она его искала. Она отворачивалась, пряча от него ту сторону лица, которую украшал синяк. По дороге к лагерю она уже рассказывала, как вышло, что Арон увязался ночью за ним, и не переставала упрекать себя, что это исключительно ее вина. Авенир заметил, что Беру надо бы получше обдумывать свои приказания.

— Обратно ты едешь сам, — сказала она. — Арон теперь вряд ли удержится на коне, поэтому мы поедем на телеге. По прибытии в Эр я все объясню Беру…

— Не думаю, что он будет вас ждать, ему доложат обо всем намного раньше, — сказал Авенир. Все последние дни он вспоминал так же, как оправившийся больной вспоминает о лихорадке. И как будто с тех пор, как они встретились, он только теперь вообще посмотрел на нее — и это лицо было ему незнакомо и странно узнаваемо. — А насчет Арона… Не знаю, какую кару тебе нашли бы за невыполнение приказа, но сейчас ты видишь, чего избежала. Беру я скажу, что сам избавился от вас, — а я так и собирался сделать, — но Арон нашел силы преследовать меня в одиночку. Но я правда не думаю, что это вообще будет кого-то интересовать. Для Бера есть другие новости.

— Неслыханно! — возмущенно завопил Крат.

Наступал вечер третьего дня с тех пор, как уехал Авенир. Дивар с Мартином обедали и слушали горячую речь Крата о мертвых стражниках, которых совсем недавно обнаружили у глухой западной стены города. Приходилось строить удивление и кивать на все слова трактирщика.

— И подождите, — сказал он, хотя два его слушателя и не думали никуда уходить. — А Ферон, почтенный Ферон, с которым мы знакомы вот уже двадцать лет, до сих пор не найден. Страшно, в какое время живем…

— Ну и что? — поспешно перебил Дивар, не преминув за миг до того покоситься на Мартина, который в недоумении развел руками. — Он что, не мог куда-нибудь уехать, например?

Крат аж подпрыгнул, будто его укололи.

— Вот у тебя, Дивар, такая, уж прости, ненаивная физиономия, а ты притом говоришь такие вещи. Меч Ферона, кстати, нашли вместе с трупами стражников.

— Так, может, это он их?.. — сказал Дивар, рассматривая кружку.

— Ужасно, ужасно! — закричал Крат. — Только не мели подобного в этих стенах!

Дивар еще немного посидел в молчании, а потом, сославшись на то, что ему нездоровится (хотя никогда до этого не искал себе оправданий), поднялся в свою комнату и повалился на кровать. Тело действительно гудело от боли, но Дивара занимало иное. История со стражниками немало его беспокоила, пусть даже Мартин не единожды его уверял в полном отсутствии свидетелей. И что, если Ферон выжил и сейчас отлеживается где-нибудь, чтобы набраться сил и указать людям на убийц?

Вскоре в комнату вошел Мартин и сел на соседней кровати.

— Зря хмуришься, — сказал он Дивару, когда тот в ожидании пояснений вперил в него укоризненно-выжидательный взгляд. — Этой загадки я объяснить не могу. Ферона я убил первым. Нечего на меня коситься.

— Я и не кошусь, — обиделся Дивар и поскреб лысину. — Я только боюсь, как бы Крат чего не заподозрил.

— Нет, — отрезал Мартин. — Для этого нужно хоть немного ума.

После спасения Дивара Мартин практически не отходил от него. Целые дни они проводили в разговорах, часто бессодержательных, но тушующих скуку одинаковых дней. Лишь об Авенире Дивар старался не болтать, но так было всегда. Если Мартин спрашивал, Дивар отнекивался или переводил разговор на другие темы. Но и сам Мартин не особо любил говорить о себе, упомянул только, что прибыл в Эр из каких-то Нарбских окраин «с поручением в одном государственном деле». Иногда он уходил из трактира на полдня и возвращался обыкновенно злой и задумчивый.

Дивар не сказал бы, что Мартин был хорошей компанией, но и такая была лучше, чем никакая. Порой он срывался в надрывную болтливость, и это раздражало, а порой Дивар испытывал к нему небольшое отвращение — причем не к отдельным каким-то чертам его характера или поведения, а к нему в целом. Дивару приходилось подавлять это чувство, но какой-то мутный осадок все же оставался. Были у Мартина и некоторые странности: он занял еще одну комнату на втором этаже и запрещал входить в нее кому-либо, в том числе Крату и слугам. Дивару он говорил, что хранит там нечто важное, чего постороннему глазу лучше не видеть, — на что хотелось лишь дернуть плечом: мне-то какое дело, или говори до конца, или молчи. В остальном Мартин был вполне сносен. Когда Дивар спросил о нем Крата, тот как-то безразлично ответил, что Мартин в «Пьяном Коне» впервые, платит регулярно и пожаловаться не на что. Дивар перестал искать оправданий своему мелкому чувству неприязни и продолжал проводить дни в общении со своим спасителем.

Раны особенно не беспокоили: сколько он помнил себя, на нем все заживало скоро. Крат вопросов по этому поводу не задавал, приструненный Мартином, и только время от времени Дивар ловил на себе любопытный взгляд трактирщика. Но Дивару было все равно, пусть думает что хочет. Не так уж долго осталось сидеть в «Пьяном Коне»…

В город Дивар не выходил. Однажды он предпринял попытку отправиться на прогулку, но стражники у входа остановили: «Велено не выпускать». Он не стал противиться и вернулся в трактир — как-никак, а свежие раны давали о себе знать. Да и ввязываться в ссору с людьми, вынужденными ежедневно его охранять, ему не хотелось.

Крат имел обыкновение отлучаться днем, чтобы узнавать вести и слухи, бродившие по городу. В условиях восстания его, конечно, более всего интересовали те события, которые могли повлиять на дальнейшую судьбу его заведения, но не проходило и дня, чтобы Крат не рассказал чего-нибудь своим постояльцам. Чаще новости были плохие: то повесят кого-нибудь на площади, то найдут утопленника в колодце; хорошим не интересовались.

— Кажется, война на Севере заканчивается, — сказал он как-то раз, и тогда еще почти никому не было подлинно известно, правда это или нет. — Войско распускается…

Этот волнующий слух расходился по Эру вместе с новостью о коронации нового правителя Нарба.

— Кто им будет? — изумлялся Крат. — Всем известно, что у Бера нет прямых наследников… Нужно быть готовыми к новым беспорядкам.

— Я слышал, в лагерь Тандира приехал маг с волком, — добавил Мартин, разглядывая Дивара. — Нечасто такие встречаются, да?

На замковой площади разобрали виселицы — возвышенный момент коронации не мог быть осквернен их зловещим видом.

Дивару пришлось выбираться через задний двор, чтобы его не заметили стражники Азазара.

Взгляды собравшихся людей были прикованы к широкому гранитному балкону на третьем этаже Главной башни Берового замка; все знали, что именно там появятся правитель и его наследник. Дивар и Мартин не смогли протиснуться поближе к замку — душная, грязная толпа сомкнулась плотным строем — поэтому стояли немного в отдалении от основного места скопления народа, где по крайней мере можно было свободно дышать.

— На самом деле, в Эр должны были бы явиться все высокопоставленные люди Нарба, чтобы принять нового правителя и присягнуть ему в верности, — говорил Мартин. — Но в нынешних обстоятельствах, в которые сам себя загнал Бер, по-иному невозможно. Тандир, главнокомандующий Нарбским войском, должен был бы поклониться новому королю. А главное — здесь нужно присутствовать брату Бера Карвину Первому, чтобы он принял нового соправителя и разделил с ним Раздвоенный Жезл. Но сейчас, я подозреваю, Бер наденет на него корону и передаст свою часть Жезла, — и на этом все. Честно сказать, я не верю в то, что это настоящая коронация. Что-то здесь нечисто.

— Зачем тогда это нужно? — неуверенно спросил Дивар.

— Мало ли, что снова придумал Бер. Он сейчас выживает.

Дивар не говорил, что уже знает, кому передадут трон. Он решил, что, раз Мартину и так известно об Авенире, то лишний раз не стоит распускать язык обо всем, что хоть отчасти касается мага. Нужно быть осторожным, тем более в мелочах — особенно в мелочах.

Толпа всколыхнулась, вместо беспорядочного шума по ней пронесся равномерный ропот — и так же равномерно стих. На балкон вышел Бер.

Дивару с такого расстояния была видна лишь маленькая фигурка правителя в алом плаще. В толпе раздались приветственные крики, но как только Бер поднял руку, на площади вновь воцарилось полное молчание. Дивар улавливал лишь неразборчивые обрывки его фраз.

— Ничего неожиданного, — сказал Мартин. — Говорить о победе Нарба на Старом Севере, как по мне, рановато. Понимает — конечно, он-то понимает! — как тяжело пришлось народу… Рассказывает, что уже стар, пришла пора передать корону, оставить великому Нарбу достойного правителя…

То и дело речь Бера прерывал восторженный рев толпы. Дивар не уставал им удивляться: лишенные по вине Бера всего, что наживали долгим трудом, вынужденные столько дней стоять у замка, безгласно требуя того, что принадлежит им по праву, они все же приветствовали правителя как своего высочайшего благодетеля — словно бы и не разорены лавки, словно еще утром не стояли здесь виселицы с повешенными…

— Достойный преемник? — бормотал Мартин. — Двоюродный брат! Как же это может быть? Откуда у Бера двоюродный брат? Откуда, если никто никогда вообще не подозревал о его существовании! — Мартин выглядел очень растерянным, так что вначале это лишь повеселило Дивара.

— Да брось! Что с тобой?

— Единственный двоюродный брат Бера Третьего — Карвин! Откуда же еще один? Не может быть! — Мартин схватился за голову, как будто резкая боль сдавила ему виски.

— Что такое?

— Нет, поговаривали, конечно, о не совсем обычной бабушке Бера… Как же так? Надо же, двоюродный брат!

Азазар вышел из-за спины правителя и стал рядом с ним; вновь заревела толпа.

— А думали, это все выдумки неотесанного народа. Дивар! Возвращайся в трактир, я кое с кем собираюсь повидаться. Вечером расскажу, в чем дело.

— Да что такое? — спросил Дивар. Он еще никогда не видел Мартина таким беспокойным.

— Позже, все позже…

Мартин скрылся в толпе.

Возвращаясь, Дивар так задумался, что едва не пошел через главный вход, но, опомнившись, представил лица изумленных стражников. Пришлось вновь лезть через забор заднего двора. Внутри никого не было — ни слуг, ни хозяина; все находились на площади. Дивар поднялся в свою комнату и стал проверять боевое снаряжение. Что-то слишком не нравилось ему в поведении Мартина. Почему его так тронула коронация аэрда? Куда он умчался? Еще хуже была мысль о том, что Мартин знает, где сейчас Авенир.

Дивар никогда не забывал, как опасен его новый приятель, в одиночку прикончивший десяток стражников. И сегодня почему-то повесил на шею маленький стеклянный амулет, оставленный для него Авениром, — предчувствия Дивару были дороже любых мыслей.

Он засунул за голенище небольшой нож и спустился вниз, в пустой обеденный зал, где устроился за столом. Он ждал.

Через два часа пришел довольный Крат: на площади было объявлено о снижении налогов в связи с окончанием войны на Севере, и для трактирщика это было самой счастливой новостью.

— А кто теперь король в Нарбе? — спросил Дивар.

Крат тяжко вздохнул.

— Ясно, что он получит всю полноту власти лишь после кончины Бера Третьего.

— Что у вас за порядки такие… — пробормотал Дивар, совсем теряя настроение. — Принеси мне обед! — прикрикнул он на трактирщика, пустившегося было в объяснения.

— Хорошо, — тихо ответил Крат. Он понял, что ему лучше не спорить. — Кстати, те стражники у входа просили вам передать, что их сняли с поста, и только что ушли. Значит, я опять могу принимать посетителей?

Дивар с досадой подумал, что как раз сегодня стражники могли бы быть ему полезны.

— Делай, что хочешь. Сообщи мне, когда придет Мартин.

Дивар ушел к себе. Разболелись свежие раны, поднялся небольшой жар. Вечером из обеденного зала доносился шум, в заведение Крата вновь шли люди, которые были не прочь опрокинуть пару кружек за новую жизнь. Подавленный тревожными предчувствиями, ощущая себя давно уставшим, Дивар уснул под вечер, не дожидаясь Мартина.

***

Дивар поднялся в полной темноте, весь в липком поту, охваченный необъяснимым страхом. Он в смятении огляделся кругом и неожиданно застыл — в дверном проеме стоял Мартин, опершись о деревянный косяк, и наблюдал за ним.

— Мартин?

Все произошло мгновенно. Дивар вдруг ощутил, как над кроватью пронеслась волна раскаленного воздуха. Холодный, как лед, стеклянный шарик на груди лопнул, порезав кожу, — амулет Авенира сработал. Дивар был приучен к мысли о том, что в бою с магом могут спасти только доли секунд. Он прыгнул с кровати, рассчитывая на один точный удар кулаком, и еще в прыжке понял, что проигрывает. Мартин отскочил в сторону и второй возможности ему не подарил. Он повел посохом — и Дивар свалился на пол, как придавленный бревном.

Подняться он больше не смог.

— Войско не пойдет даже за двойную плату, — уверенно заявил Бер.

— Пойдет, — спокойно ответил Азазар.

— После Севера это больше не войско. На что они сейчас способны?

— У нас нет времени. Нет даже нескольких месяцев. Учитывая события на том же Севере, учитывая происшедшее с твоим братом, стоит готовиться к неожиданностям. Горный Лес — это важный стратегический путь. Из-за низших этот путь прерван. Бер, почему я должен говорить об этом? — Азазар помолчал немного. — Две тысячи. Больше мне не нужно. И мы выступим немедленно.

— Ну, хорошо, — произнес Бер. Ничего хорошего он не подразумевал. Они сидели в зале вдвоем, удалив от себя даже слуг, и потому могли разговаривать свободно. — Как ты это видишь? Вы подходите к Горному Лесу — две тысячи воинов во главе с коронованным аэрдом… И что? Ты ждешь, что низшие сами выбегут вам навстречу? А идти за ними вглубь леса — это смерть. Я хочу представить это. Как ты выведешь их на открытое пространство? Да если б можно было это сделать, разве мы не расчистили бы путь?

— Ты все узнаешь, — пообещал Азазар.

***

Это случилось на третий день его возвращения в Эр. Маг, уже недалеко от столицы, устраивал себе в поле ночлег, но не успел развести костер, как в голове раздался отчетливый голос:

Приветствуем тебя, Авенир.

Неизбежное чувство при изменении состояния сознания — словно поднимаешься на миг над обрывом и медленно скользишь вниз.

Восемь магов — таких же, как и он — те немногие, кто способны изгонять из этого мира тени. Когда-то девятым был Ардалион. Маг встречался лицом к лицу всего лишь с несколькими из них, Посвященные объединялись в самых редких случаях. Но между ними всегда существовала особая связь, и где бы ни был каждый из них, они ощущали любые перемены внутри Круга.

Ардалион, — произнес Авенир, — его нет среди вас.

Учитель исчез давно; но после Эрских слухов он надеялся услышать его голос.

Если тебе хоть что-нибудь известно, ищи его. Он больше не Посвященный, но он ведь всегда отличался от нас.

Их знание и сила — это дар; именно поэтому их всегда было так мало.

Ты чувствуешь изменения?

Нет. Пока нет.

Что-то не так, Авенир. Ты снова готовишься к ритуалу?

Нет.

Ты закрыл дверь, но ты по-прежнему готов вызвать теней.

После вызова дверь закрывается как для мира, так и для того, кто ее вызывал. Собственно, дверь была лишь образом, принятым в Кругу Посвященных; в действительности же дверь — это сам Посвященный — канал, связывающий два мира. Но Авенир не понимал, о чем они говорят.

Дверь заперта, и я не собираюсь повторять ритуал.

Ты все еще готов выйти. Никто из нас не думал, что такое возможно.

Авенир задумчиво посмотрел на волка, который, в свою очередь, наблюдал за хозяином.

Волк для него — маяк, на свет которого он возвращается с той стороны. Но после того, как дверь закрывается, связь между магом и зверем слабеет. Авенир не смог бы вернуться, если бы ушел сейчас.

Попытайся разыскать своего учителя. Да, он больше не Посвященный, но никто не знает, жив ли он. Ардалион всегда отличался от нас, у него были секреты, а последний его поступок необъясним.

Я давно его ищу.

Прощай, Авенир.

Поездка обратно в Эр давалась магу легко — он ехал, как хотел, и спал, сколько хотел. Но теперь, встревоженный сообщениями Посвященных, понял, что не уснет. Авенир не находил в себе сил вновь открывать путь в глазах волка: вряд ли он перенесет то напряжение, которое в нем снова вызовет образ двери. Нужно дать себе время на отдых.

Маг оседлал коня и медленно поехал по ночному тракту.

Уже утром он доберется до Эра.

Возле заставы стражники остановили его и провели в замок. На центральной площади стало понятно, что восстание закончилось — виселицы убраны, толпа разошлась, а это значило лишь одно: совершилась коронация Азазара.

Никакого особенного внимания в замке магу не оказывали, он оставался все тем же никому не известным бродягой. В тронном зале его ждали четверо: Аяс у окна, сложивший ладони на эфесе меча, молчаливый Рекотар за спиной своего господина, Бер на троне и Азазар рядом с ним, единственный из всех поприветствовавший мага.

— Хорошие новости о событиях на Севере дошли до нас раньше, — произнес Бер, но по его тону нельзя было понять, доволен ли он тем, о чем говорит. — Нарбский народ радуется, люди кричат повсюду, что война окончена. Но мы-то с вами ничего об этом не знаем. Война окончена?

— Это не мое дело, — сказал Авенир. — Я сделал все из того, чем мог быть вам полезен. И если это будет от меня зависеть, сделаю снова.

— Очень осторожный ответ, — сказал Бер. — Я хочу, чтобы твои усилия были вознаграждены. Ты не скажешь, что ушел от Нарбского короля с пустыми руками.

Авенир кивнул: он принял это как должное.

— Ты останешься пока в Эре? — спросил Бер.

Авенир, взвешивая слова, произнес:

— Нет. Некоторые обстоятельства вынуждают меня покинуть Нарб на неопределенное время. Не знаю, что вас ждет в дальнейшем. На днях я уеду.

— Подумай, не лучше ли тебе будет здесь. Такие, как ты, всю жизнь проводят на дорогах. Здесь у тебя будет дом, деньги и уважение лучших людей Нарба. Я дам тебе все, что попросишь. Нигонские рубины? Пожалуйста, я пришлю тебе целый сундук. Оставайся.

Авенир терпеливо и молча ждал, пока Бер поймет его ответ.

— На что ты меняешь то, что тебе предлагаю я? Почему ты возвращаешься на дороги? Сколько ты еще так проживешь? Год, пять лет, десять? Просто скажи, что тебе нужно. Возможно, я смогу перевесить ту чашу, которая гонит тебя обратно к твоей собачьей жизни.

— Нет, Бер. Но я дам знать, когда вернусь.

Авенир одобрил план по военной кампании в Горном Лесу — этот путь должен быть постоянно открытым, так как до сих пор является самым уязвимым местом Нарба, и пообещал Азазару зайти перед отъездом из Эра. В последний момент аэрд сообщил ему о загадочной смерти стражников, с которыми маг столкнулся в «Пьяном Коне», но Авениру некогда было слушать, он решил, что лучше сам все узнает от Дивара.

Маг не забыл также обвинить Рекотара в том, что он сознательно отправил своих учеников на смерть, и признался, что приложил все усилия к тому, чтобы не позволить им проследить за ритуалом. Но, как он полагал и раньше, это никому уже не было интересно, а Бера судьба учеников Рекотара не волновала сейчас вовсе.

Авенир собирался вечером наведаться к тому купцу, который ездит с караванами в Них Даргх, и, если подтвердится сказанное Фероном, завтра же покинуть Эр.

Авенир шел к «Пьяному Коню», попутно подмечая недовольные взгляды и ворчание прохожих в сторону волка. Им вдвоем нечасто удавалось свободно бродить по улицам в больших городах. Кое-когда приходилось платить страже, а когда — надевать на зверя ненавистный ему собачий ошейник, но горожане в большинстве относились к этому одинаково. Поэтому Авенир уже давно, почти не замечая этого за собой, привык настороженно ловить чужие взгляды. Так, пробегая глазами по лицам прохожих, он разглядел в толпе бредущего Крата.

— Господин Авенир! — неестественно радостным голосом закричал Крат.

Трактирщик его побаивался и одновременно соображал, чем может угодить, чтобы выманить у щедрого постояльца еще несколько монет. Эти противоречивые чувства ясно различались во всей его фигуре и манерах. Трактирщик поравнялся с ним и старался идти в ногу, но постоянно спотыкался и отшатывался от бредущего поблизости волка. Авенир спросил о Диваре и обо всем происходящем в Эре. Трактирщик тут же озабоченно и суетливо затарахтел о том, что Дивара избили, а со вчерашнего дня он совсем не выходит из комнаты, но за ним присматривает Мартин.

— Какой еще Мартин?

— Мой постоялец.

— Когда он заселился?

— За день до вас. Я не…

— А где стража? — спросил маг. — У «Пьяного Коня» ведь должна быть стража!

— Вчера убрали…

— А почему он избит? Он выходил из трактира?

Крат только развел руками. Видя, что от трактирщика ему сейчас не добиться ничего толкового и только понимая, что в его отсутствие случилось что-то серьезное, маг быстрей зашагал к трактиру и жестом велел догонять.

— Ничего я не знаю и никуда не вмешиваюсь, — лепетал Крат. — Мы, простые люди, не лезем в дела господ магов, для нас это всегда заканчивается плачевно. Только я трактирщик — я вынужден порою быть осведомленным в некоторых делах, о которых мне лучше бы и в жизни не слышать! — встретив недвусмысленный взгляд Авенира, Крат без лишних слов сообразил, что пора переходить к сути: — Те стражники, с которыми вы столкнулись в первый день, все были убиты. Их трупы нашли у городских стен. Вместе с ними должен был быть и Ферон, но он исчез…

Крат как будто намекал на какую-то свою осведомленность.

— Ты думаешь, Дивар как-то к этому причастен? — спросил Авенир.

— Это все не для моего ума, разбираться в таких тонкостях. Я всего передаю слухи…

Они подошли к воротам трактира. Авенир остановил разогнавшегося Крата и тихо спросил:

— Значит, со вчерашнего дня ты Дивара не видел?

Крат, заподозрив что-то неладное, старался не просто отвечать на вопросы, но и думал, как бы одновременно сказать правду и отгородиться от возможной и неизвестной ему вины, отчего мямлил и только тянул время.

— Точнее, с обеда, — проговорил он. — Я не считаю, что должен был…

— Ладно, помолчи, — оборвал его маг. Напрасно он не попытался войти в трактир незаметно. — Останься на крыльце. Случись что, я крикну тебе, и тогда беги за городской стражей. Ясно?

Авенира сбивало с толку глупое выражение на лице Крата; ему казалось, что трактирщик из-за волнения совсем туго соображает. Но Крат рассеял его сомнения, робко предложив:

— А может, сейчас за стражей, а?

— Сейчас не надо, — отрезал маг. — В какой он комнате?

— У себя, — запинаясь, ответил трактирщик.

— Ладно, — кивнул Авенир. — Пошли!

Дивар медленно приходил в себя, но открывать глаза не торопился. Со временем он ощутил, что сидит на стуле, связанный по рукам и ногам; также он понял, что не один — вокруг него кто-то ходит. На то, чтобы вырваться, не стоило и надеяться — от длительного сидячего положения тело затекло так, что он едва ли смог бы просто повернуть голову. Дивар не знал, как долго он находился без сознания. Он все ждал, когда человек выйдет из помещения. Но в момент, когда ему стало уже невыносимо притворяться спящим, Мартин его предупредил:

— Сиди тихо. А то хуже сделаю. Веришь мне?

Ночь. Дивар сидел посреди своей комнаты, спиной к окну. Мартин говорил с ним из темного угла.

— Верю, — сказал Дивар.

— Вот и хорошо.

Мартин поднялся, походил по комнате и вдруг ударил сапогом по ножке стула — она переломилась, Дивар упал, ткнувшись лицом в дощатый пол. Поменять положение не было никакой возможности, он так и остался лежать, уставившись на его сапоги.

— Амулет надел. Что-то подозревал, значит?

Дивар почувствовал, как рот наполняется кровью: при падении он прикусил себе язык.

Мартин провел пальцами ему по глазам, и Дивар снова начал засыпать: он падал и это не прекращалось…

Второй раз он очнулся утром, в той же позе — лежа на полу, привязанный к сломанному стулу. Мартин снова был рядом.

— Не спи. Мы дождались.

Дивару было понятно, кого они ждут. Мартин с посохом зашел ему за спину, стал где-то возле окна.

Он вдруг обнаружил, что ничего не может сделать. Сейчас в комнату должен был войти Авенир, и кто знал, готов ли маг к такой встрече. Дивар был убежден, что Авенира не так-то просто застать врасплох, тем более какому-нибудь Мартину, но в этом мучительном ожидании развязка, как всегда, наступала неожиданно.

Дивара, который считал себя в этой жизни всегда готовым к смерти, окончательно сломила невозможность закричать, из горла вырывались только хрипы, и то после невероятных усилий. Все попытки приводили только к новым вспышкам боли в ребрах. Сбитый и задавленный собственной беспомощностью, Дивар, теряя самообладание, забился на полу: отяжелевшие, отекшие мышцы не слушались, он дергался, сипел и бился головой об пол, стараясь произвести как можно больше шума. Мартин, увидев его жалкие потуги, пнул его посохом и приказал лежать тихо.

Крат, оставшись на крыльце, безжалостно поносил себя за то, что после учиненного магом разгрома в «Пьяном Коне» прогнал вышибалу.

Авенир взглянул на волка, который, улавливая малейшие перемены в его настроении, злился и готовился к драке. Быстро взбежав по лестнице на второй этаж, они тихо подошли к двери.

Обдумывать положение было поздно, пытаться сквозь дверь прочувствовать происходящее в комнате — тоже, но Авенир замер в нерешительности. Нет, его беспокоила не ловушка, которая могла быть устроена внутри, его останавливало какое-то предчувствие, неясная мысль, что он не учитывает чего-то важного. Волк суетливо крутился у двери напротив, но разбираться было некогда: из комнаты Дивара послышались хрипы, ждать дольше не было смысла.

Авенир ударил дверь ногой, верхняя петля сорвалась, несколько досок с грохотом переломились. Его давно здесь ждали: связанный Дивар лежал на полу, маг стоял над ним и постукивал кончиком посоха ему по виску.

— Ты и есть Мартин? — спросил Авенир.

— Так ты уже слышал обо мне?

Авенир смотрел в его глаза и видел ночь, поле, устеленное мертвыми, рябь теней на поверхности, слышал гнилой запах смерти.

— Пусти его, — коротко бросил Авенир.

— Нет, не думаю, — сказал Мартин.

Волка злило присутствие некроманта, но Авенир ощущал, что зверя сильно беспокоит также нечто иное. Маг упрямо от него отворачивался, даже когда тот настойчиво ткнулся башкой ему в ногу. Он не мог оглянуться, не мог себе позволить связать сознание со зверем, потому что Мартин использует малейшую возможность для удара.

— Я полагаю, мы не понимаем друг друга, — произнес Мартин.

Авенир видел, как на древке приставленного к Дивару посоха трепещет заклятье, наливается смертельной магией, и сознавал, что не успеет ничего сделать. Ему оставалось только ждать свою возможность.

Мартин, сощурив глаза, спросил:

— А помнишь, Посвященный, некоего Ферона?

Конечно, он прекрасно помнил старого стражника.

— Чем он провинился перед тобой? Я собирался узнать у Дивара, но он же превращается в молчуна, когда речь заходит о тебе. Ну, причина не так уж важна. Главное, что Ферон запомнил дверь. Или, точнее, ее отражение — без разницы…

Все стало слишком очевидным.

— Очень жаль, что он встретился с тобой, — сказал Авенир.

— А если бы не встретился? Думаешь, для него это было бы лучше? Нет, если бы ему пришлось о чем-то жалеть, так это о встрече с тобой, вот что смешно!

Это звучало тем ужасней, что было совершенно справедливо; Авениру нечего было ответить. Он, наконец, заметил краем глаза бледное, едва различимое свечение рубина на своем посохе, и объяснил себе тревогу волка. Все так, тень где-то близко, очень близко…

Но почему он не ощутил ее раньше?..

Почему он не ощутил раньше присутствие некроманта?..

Лишь теперь у Авенира открылись глаза на то, в какое положение его поставил Мартин. Еще до того, как за спиной скрипнула дверь комнаты напротив, за какой-то миг Авенир вполне обрисовал себе дальнейшее. Сейчас выйдет Ферон (нет, — тень), и ему придется повернуться к мертвому стражнику, а в это время Мартин ударит его в спину. Волк, конечно, может помочь, но Дивар лежит под ногой некроманта. А он, Посвященный, не сможет просто изгнать тень, необходим ритуал, тонкая связь с волком. Ферон не испугается слабого свечения посоха, растворяющегося в дневном свете. Можно лишь сопротивляться, но нельзя уничтожить тень.

— Добро пожаловать, почтенный Ферон, — произнес Мартин, и дверь за спиной Авенира открылась.

Мешкать было нельзя.

Послышалось рычание волка; зверь в любом случае нападет на Ферона первым. Теперь магу необходимо было использовать всю силу.

Еще только резко поворачиваясь назад, Авенир сотворил заклятье — упругая волна воздуха приникла к посоху, чтобы сорваться с рубина огненной стрелой и сбить Ферона с ног. Маг собирался ударить и тут же ответить на атаку Мартина, но ни того, ни другого не произошло.

Как только Дивар увидел за спиной Авенира голову мертвеца, в котором определенно узнавался Ферон (рукоятка ножа так и торчала из глазницы, словно дверная ручка), он испытал ужас, который вынудил его вновь шевелиться, преодолевая скованность тела. Как безумный, он завертелся на полу, переставая принимать действительность, и только куски разрозненных картин мелькали перед глазами: деревянный потолок комнаты, перекошенное лицо Мартина, отчего-то разнесенная в щепки кровать у стены… Его тело боролось со смертью, в какие-то короткие мгновения ему чудилось, что он слышит, как у него от напряжения трещат кости и рвутся наливающиеся кровью мышцы. Так бывает только в кошмаре, когда вынужден пересиливать вязкую, мглистую, тугую гущу сна, еще больше путаясь в кромешных образах. Горло, будто забитую трубу, прорвал хриплый и натужный крик; приподнявшись на одном колене, он обеими руками перехватил посредине посох Мартина и тянул его на себя, пытаясь вырвать. Но, что самое странное, некромант не обращал никакого внимания на освободившегося пленника — то, что происходило за плечом Дивара, интересовало его куда как больше.

Волк всем телом навалился на Ферона и вцепился зубами ему в предплечье. Авенир направил посох, но заклятье не сработало. Этого не могло случиться, потому что, даже желая того, маг вряд ли сумел бы остановить себя, было слишком поздно. Тем не менее, это случилось, причем так, будто никакого заклятия и не было.

И не успел Авенир осознать этого, как произошло нечто более странное и невозможное — он увидел дверь.

Лицо Ферона (вздувшееся, кроваво-гнойное в пронзенной ножом глазнице, абсолютно пустое лицо… — покрывало для тени) смазалось и стало уплывать, а за ним в неудержимом потоке хлынуло и все окружающее — волк, стены, коридор, все теряло очертания и закручивалось в одну воронку, и не было сил уцепиться за землю. По телу пробежали мурашки, как на холодном пронизывающем ветру. Накатил ужас; неустойчивый мир затягивался в петлю, поглощая мага. И в момент, когда все окружающее растворилось, исчезло в дикой тьме, Авенир обнаружил, что находится далеко от трактира, да и от всего Нарба, — он стоял перед дверью. Не было времени на размышления, Авенир ощущал себя так, будто находится во сне, потому что не управлял собой: это была не его воля и не его намерение. Как завороженный, он потянулся к ручке (к оскаленному волку) двери, повернул ее и потянул на себя. Ослепляющий алый свет ударил из проема. Авенир ждал, что сейчас черной завывающей лавиной на него хлынут тени, — на него, не защищенного ни алмазным кругом, ни связью с волком. И теперь его собственный мир был слишком далеко, волк, всегда являвшийся в походах к двери связующей нитью с реальностью, сейчас в этой дали борется с Фероном, когда Авенир переступает порог дома теней.

Но теней не было.

Только ослепляющий красный свет.

Маг обернулся — туда, в зияющую тьмой пустоту, и обнаружил путь.

Он сделал шаг…

Мир вернулся на место. Но на втором этаже «Пьяного Коня» просто в потолке раскрылась потусторонняя дверь.

Авенир видел лицо Ферона расплывчато, сквозь туманную красную пелену, но он очень ясно и четко видел тень — воронка тьмы под сводом темени. И хотя маг оставался неподвижен, ему показалось, что он взял тень рукой, словно вырвал камень из травы, и швырнул ее в черный проем. Все это было не так, он знал, что заставил ее вернуться, но все происходило тогда быстрее, чем он мог бы понять.

Дверь захлопнулась и исчезла.

Авенир повернулся к Мартину. На пол грузно свалилось тело Ферона.

Ни в чем больше не уверенный — ни в себе, ни в своих заклятьях — Авенир повернулся к Дивару и успел увидеть, как Мартин выпрыгивает в окно.

По телу разлилась странная легкость, в голове было пусто и тихо.

Авенир мягко опустился на колени и лег на грязный пол. Он был опустошен, как высохшая река. Рядом захрипел и на руках подполз к нему Дивар.

— Ты как? — спросил маг. Два коротких слова были невозможно большими и объемными, в голове забило гулкое эхо: ты как… ты как…

Дивар прочистил горло:

— Нормально… — и добавил, сопровождая слова довольно жалкой попыткой издать смешок: — Потрепал меня ублюдок…

У Авенира закрывались веки, он засыпал, как после продолжительной изматывающей работы.

Раздался топот торопливых мелких шагов, в комнату ворвался насмерть перепуганный Крат. Он о чем-то беспокойно говорил, Дивар ему односложно отвечал, но, видимо, сумел унять трактирщика. В момент, когда Авенир обратил на их разговор внимание, Крат возбужденно кричал:

— Да мне на голову! Даже не посмотрел, куда прыгает! Он, похоже, сломал руку!..

Крат, наверное, еще много чего говорил — Авенир не слушал.

Бесконечные вопросы вырастали перед магом и тут же таяли в воздухе, сменяясь другими. Волк лег рядом и прижался к нему.

Ничего, кроме усталости, Авенир не чувствовал.

Не было пути, не было двери, не было теней

…Или были?..

Сегодня он убедился, что поступает правильно, покидая Нарб — нужно искать учителя, нужно как можно быстрее отправляться в Них Даргх. Если кто-нибудь и может объяснить происходящее с ним, так это Ардалион.

Еще через время все мысли угасли.

Никто так и не увидел, как его волчьи глаза вновь стали человеческими.

Часть вторая
Рождение Волка

Глава первая

Никто не знает, как человек становится Посвящённым. В детстве Авениру снилось, как он сквозь удушающий, какой-то неживой и грязный мрак неуклонно, против своей воли, движется к тому, что позже назовёт дверью, — а тогда это был осязаемый, плотный, не пробивающий густой тьмы красный свет, заключённый в потрескавшуюся деревянную раму: Авенир не видел его в этом мраке — так, как можно что-либо видеть в привычной действительности, — но знал о нем и уверенно продвигался вперёд, разгребая темноту, похожую на мутную воду, понимая, что свет — итог его поисков. Сперва сны были короткими, обрывочными, лишенными ясности; он не выносил из них ничего, кроме ужаса, страха потеряться в мутной тьме. Сон повторялся каждую ночь, и каждый раз Авенир заходил всё дальше в своих поисках. Иногда он почти достигал красного прямоугольника света, начинал различать в нем бьющиеся жилки черноты, но чаще ужас этой близости приводил его к пробуждению. Но сны становились отчетливее, реальнее. Наступило время, когда Авенир боялся просто засыпать, не сомневаясь, что видение повторится. Раз за разом он возвращался во тьму, пока сны не стали полностью осознаваемы — он мог думать, наблюдать, запоминать. Но остановить кошмарное движение к красному свету ему было не под силу. Он ощущал в самом себе действие чужой воли, чего-то большого, всеобъемлющего, и чему абсолютно безразлично, хочет ли он из ночи в ночь возвращаться в сумасводящий мрак. И когда в одном из этих снов он все же добрался до красного света и разглядел, что черные жилки, бороздящие этот свет, вовсе не жилки, а деревянная рама — прогнивший косяк раскрытого настежь проема двери, что-то позвало его из самого сердца света… И его разбудил Ардалион. Ардалион, наконец нашедший своего ученика. И помог закрыть дверь. И открыл тайны Посвященных.

Но что происходит с волком?

Что чувствует зверь, предназначенный Посвященному?

Авенир повернул волка к себе, всматриваясь в его глаза. Зверь был частью этого мира, но глаза его видели больше, в них отражалась дверь; следуя по тропе его взгляда, Авенир мог найти край теней. Волк цеплялся за этот мир, мир ночи и дня, в то время как Посвященный уходил далеко за его пределы; их связь не давала Авениру заблудиться на пути к теням.

Всегда так было.

А в трактире Крата маг справился со всем в одиночку. Почему?..

Там он действовал отстранённо, то ли по наитию, то ли следуя все той же неизвестной воле, в этот раз проявившей себя не столь грубо и явно, и то, что было совершено, противоречило всему учению и опыту многих поколений Посвященных. Да и не только Посвященных, — Мартин бежал из трактира в момент, когда всего легче было бы покончить с Авениром.

…Они находились в трех днях пути от Эра. Перед самым наступлением рассвета, пока Дивар спал у тлеющего костра, Авенир взял с собой волка и отошел от стоянки, чтобы ничего ему не помешало. Он собирался проверить, мог ли в действительности сохраниться путь. Для этого нужно было перехватить взгляд волка и упасть в ту беспорядочную тьму, которая окружает дверь. Если путь все же сохранился, движение к двери не вызовет никаких проблем — по собственным следам он без препятствий подступится к дому теней. Если же нет, тьма навалится с привычной силой, дверь придется отыскивать сызнова.

Авенир не чувствовал, что готов это сделать.

Впервые за многие годы он испытывал страх перед походом к двери. Потерять власть над собой там было едва ли лучше смерти; эта тьма, стоит лишь ей поддаться, растащит его сознание на куски и на лоскуты, распылит на бесконечно малые частицы. Он — Посвященный, его сила в его знании. Но после случая с Фероном все знание как-то разом утратило ясность, убедительность.

Только необходимость вынуждала его сейчас обхватить руками голову волка и приблизиться к его глазам.

Но едва перед глазами начало расплываться привычное жёлто-зелёное марево, раздался крик Дивара:

— Где ты, маг?

Ощущая облегчение от того, что ритуал прерывается, Авенир отвернулся от волка и направился к Дивару. Вскоре они снялись со стоянки и отправились в дорогу. Путь предстоял неблизкий: немного не доходя до горного хребта, разделяющего Нарб, им предстояло свернуть на восточный тракт и продвигаться до отдалённого Нарбского городка Диз-Аэль, расположенного на берегу Черного Моря: там они сядут на корабль, который и доставит их в Них-Даргх. А от того, кто встретит их в городе в пустыне, зависело очень многое.

Авениру не удалось уехать из Эра так быстро, как он планировал: возникли неприятности из-за смерти Ферона. В итоге, прибегнув к помощи Азазара, удалось повернуть дело так, что народ не узнал о связи между смертью стражников и Кратовым трактиром — вся ответственность была повешена на некроманта Мартина, совершившего убийство и бежавшего из Эра. Да еще купец Ингам, который, по свидетельству Ферона, часто бывал в Них-Даргхе, совсем недавно снарядил караван и уехал из Эра, — возможность узнать какие-то вести об учителе уехала вместе с ним. Находясь в полнейшем смятении, стараясь прийти в себя после внезапного открытия двери, Авенир смог успокоиться и возвратиться в состояние уравновешенности лишь после того, как за ним и Диваром закрылись решетчатые ворота Эрской заставы.

Продвигались медленно, но маг был рад хоть какому-нибудь движению. Его познания в целительстве были весьма слабы — он немного помогал Дивару, облегчая боль и незначительно ускоряя его поправку, но Дивар если и находился продолжительное время в седле, то лишь благодаря неспешности конского шага.

Ночевали, где придется. По возможности останавливались в трактирах или мелких деревушках, несколько раз попадавшихся на пути, но чаще приходилось устраивать стоянки на обочинах. У Авенира из головы не выходила мысль, что за ними, вероятно, давно следят, может, еще от замка Карвина Первого; причем ведь наверняка следят люди, среди которых некромант Мартин вряд ли является значительной фигурой. Очень вероятно, что если бы за ними пришел более опытный маг, Авенир с Диваром разделили бы в трактире участь Ферона. Но когда предстал выбор — ехать, несмотря на опасность, в Них-Даргх, или оставаться в Эре под опекой Азазара, Авенир не раздумывал.

По ночам, уже перед сном, Авенир в состоянии отрешения настраивался на связь с Кругом Посвященных. Он ждал, что после такого необычного события они все снова захотят с ним поговорить, и надеялся получить совет.

Но пока Посвященные молчали.

Он выполнил свой замысел в точности как говорил Беру: собранное, хоть и с некоторым трудом, войско насчитывало две тысячи человек, среди них пятьсот конников. К ним присоединилось восемь магов — почти все, бывшие в окружении Бера Третьего. В распоряжении правителя остался только Рекотар и несколько его учеников.

На предложение возглавить войско под водительством Азазара Тандир ответил твердым отказом. И не потому — вернее, не только потому, что им будет руководить аэрд. Тандиру после ужаса Северных земель нужен был покой, и никто бы не удивился, если бы он и вовсе оставил высокий пост. Его животное здоровье явно было надорвано этой войной, в которой человеческие усилия ровно ничего не стоили. Он презрительно и с нескрываемой болью называл это войной «мажьих выродков». По этой причине Азазар вместе с короной обрел и временный титул главнокомандующего своим небольшим войском.

Бер никак не смог бы обеспечить этот поход, являющийся полноценным предприятием аэрда, — как и провозглашение для смертельно истощенного Эра Золотого Месяца. Азазар взошел на трон, нагруженный тугими мешками с золотом — щедрый подарок Нарбу от жителей аэрдского города из недосягаемых глубин Горного Леса. Но это подарок, который уже начинал окупаться.

Войско выдвинулось из Эра на рассвете. Народ проводил их, усыпав цветами дорогу от площади до заставы, но момент был лишен подлинной торжественности — жизненные силы народа иссякли, впитавшись потом и кровью в площадные виселицы восстания. На выезде войско растянулось длинной вереницей: впереди на белом, укрытом красно-золотой попоной коне ехал Азазар в сопровождении двух почетных членов Королевского Совета; сразу за ними следовала конница; ровным строем за конницей шагали пешие воины: алебардщики, меченосцы, лучники. Замыкалось шествие поездом телег, груженых всем необходимым для жизни двух тысяч человек на войне: от продовольствия до смолы для факелов.

Единственный человек, с которым Азазар за все это время заговорил о своих планах наиболее открыто, был Авенир. Разговор состоялся перед самым выездом мага из Эра. Они прощались, аэрд не ждал больше никаких серьезных вопросов, но маг, до этого занятый только своими проблемами, неожиданно прямо спросил, а зачем, собственно, Азазар с войском отправляется в Лес? Расчистить путь — это, конечно, важно и предусмотрительно, но вряд ли является настоящим поводом к походу.

— Не думаю, что аэрдов интересует власть, — говорил Авенир. — Пойми меня правильно. Я не слышал даже о существовании аэрдов, пока не приехал в Нарб. Но я хорошо вижу тебя. В каком бы ты ни состоял родстве с Бером, ни на Бера, ни на Карвина ты не похож. Но ты получаешь войско и полномочия и без промедлений отправляешься в Лес. Почему? С чем не могут справиться аэрды? Или, может быть, я ошибаюсь…

— Ты не ошибаешься. В Лесу появился гость, который не по зубам аэрдам. Никому в Лесу не по зубам. Низшие тут ни при чем.

— Кто он?

— Не могу ничего сказать, многое пока неясно. Лес очень древний, в нем собраны силы и существа, о которых здесь не знают.

— Опасность угрожает только аэрдам? Или Бер тоже имеет свои интересы?

— Город аэрдов в Лесу никому не найти, не говоря о том, чтобы проникнуть внутрь. Но Лес — наш дом уже многие годы, мы знаем все его тропы. Смерть в Лесу любого из аэрдов — печальное и значительное событие. За несколько месяцев пропали десять аэрдов — без следа, никто ничего не слышал и не видел… Угрожает ли что-нибудь Нарбу? Если опасения подтвердятся, то, может быть, не только Нарбу…

— Ты не договариваешь, Азазар. Прости, но… десять аэрдов — это так много?..

— Это очень много, — Азазар постарался произнести это внушительней. — И дело не только в пропавших, а в том, о чем свидетельствует их пропажа.

— Зачем нужна война с низшими? Как прикрытие настоящих целей аэрдов?

— Нужно разбудить Лес, нарушить порядок. Понимаешь?..

Азазар снова настойчиво просил Авенира остаться и помочь ему в Горном Лесу, Авенир обещал вернуться, как только уладит свои дела. На этом они попрощались.

Уже смеркалось, когда Авенир с Диваром подъехали к небольшой деревне. Отсюда была видна величественная горная цепь; в череде лесистых гор особо выделялся Серый Клык, гигантская каменная гора со снежной шапкой, упирающейся в небо. Там, за этой громадой гор, расстилался густой и для людей почти непроходимый лес, куда отправлялся со своим войском Азазар. Совсем недавно — с другой стороны, память Авенира относила эти события куда как дальше, чем даже память Дивара — они прошли там, сокращая путь от Карвина к его венценосному брату, хоть их неоднократно убеждали в опасности такого перехода. Теперь же предстояло свернуть с прямой дороги и ехать вдоль горной стены на восток, в портовый Диз-Аэль. Заночевать остались в деревне. Дивар дал несколько медяков бродившему без дел мальчишке, который счастливо сообщил заезжим, что в деревне имеется трактир. Трактир, действительно, имелся, но столь ветхий, жалкий, с несуразным претендующим названием «Золотой поросёнок», что Дивар даже усомнился, есть ли у него вообще хозяин, а входя внутрь, осторожно придержал массивную дверь, опасаясь, как бы она не слетела с ржавых петель. Впрочем, вызвать любопытство Дивара сейчас не могли ни горы, ни трактиры: незадолго до того они заговорили о Страннике (при одном только слове жгло уродливый шрам на груди). Поэтому Дивар, едва войдя и удостоив лишь быстрым взглядом мужчину за стойкой, в полутьме склонившегося над тусклым светом лучинки, сел за первый же стол (остальные три пустовали) и потребовал ужин.

Но Авенир удивил Дивара: обыкновенно не расположенный к знакомствам и любезным беседам, он остановился, рассматривая мужчину за стойкой, затем, как мог судить Дивар, искренне ему улыбнулся и поприветствовал:

— Здравствуй, почтенный! Вижу, у тебя не лучшие времена.

Хозяин охотно улыбнулся в ответ:

— Бывало получше, что и говорить!

— Мы немного поправим твое положение. Как тебя…

— Ермил.

— Ермил, оправдывай название трактира. Мы всего на одну ночь, постарайся накрыть стол.

— С удовольствием, господин…

— Авенир.

— …и господин….

— Дивар.

— Мигом все сделаю.

Дивар непонимающе смотрел на мага, после перевел взгляд на трактирщика: ничего особенного или внушающего расположение — мужчина лет тридцати, но уже с явственными признаками старения: залысины у висков, сеть мелких морщинок вокруг невыразительных глаз, костлявая фигура; выражение доброжелательства на его лице словно проступало из глубин иного и постоянного чувства, грусти ли, скорби… Когда Авенир сел за стол, Дивар всем своим видом старался выразить вопрос: «что это было?», и маг так же беззвучно ответил привычным жестом: «не сейчас, позже»… Ермил не содержал прислугу — он сам наносил им лучинок, принес холодную закуску, вино, растопил камин. Утолив первый голод, Авенир вновь обратился к Ермилу:

— Расскажи нам, откуда в деревушке трактир?

Хозяин, собирая со стола тарелки, радушно заулыбался.

— Деревня не всегда была такой бедной, — ответил Ермил. — А трактир здесь построил еще мой отец, когда горный тракт был единственной дорогой для караванов с севера. Мне же достались только эти развалины. Но и они приносят маленькую прибыль, благодаря таким гостям, как вы.

— Что ж, можешь надеяться на лучшее, — сказал Авенир. — Новый правитель Нарба Азазар начинает военную кампанию по расчистке тракта в Горном Лесу, так что скоро люди здесь будут сновать день и ночь. Твой «Золотой поросенок» и вправду может озолотиться.

— Было бы неплохо, — с любезной улыбкой ответил Ермил и, поклонившись с подносом в руках, удалился. Было непохоже, что он очень обрадован.

Дивар видел, что Авениру уже не интересно вспоминать оборотня, он ушел мыслями куда-то очень далеко.

— Когда ты убивал Странника, ты тоже вызывал тень.

— Странник… На Страннике было много чужой крови, он заслуживал этого.

— Ты можешь сделать такое с любым?

— Мне нельзя так делать. Такие, как мы, должны изгонять теней — не приводить их сюда.

— Зачем же ты это сделал?

— Это было мое испытание. Я был очень молод, Дивар, когда получил посох мастера. Нужно было убедиться в своих силах и в своем праве.

— Как ты мог получить посох мастера, не пройдя испытание?

— Я прошел испытание…

Вновь появился Ермил, он нес печеного в яблоках гуся — поросенка, к вящему сожалению постояльцев, у трактирщика не было. Авенир поднялся из-за стола.

— Ты ночуешь в трактире?

Ермил удивился:

— Да… А почему вы…

— Ждешь еще постояльцев или гостей?

— Я-то не жду, но ведь…

— Хорошо, — прервал Авенир. — Я выйду ненадолго.

Видя, как исказилось лицо трактирщика, маг остановился.

— Вас преследуют? — спросил Ермил.

— Не бойся, ничего не случится, если ты меня послушаешь. Не выходи сегодня из трактира, вот и все. Завтра мы уедем рано утром, твое гостеприимство щедро вознаградится. Тебе ничего не угрожает, только, еще раз тебя попрошу, не выходи ночью из трактира.

— Я не хочу неприятностей, — слабо произнес трактирщик.

— У тебя их не будет.

Маг достал золотую монету и положил на стол. Трактирщик, поколебавшись, взял ее, но в глазах не появилось алчного Кратова блеска — в них вообще ничего не появилось.

— Зачем ему столько? — спросил Дивар, когда Ермил ушел.

— Не хочу обижать хозяина.

Авенир вышел из трактира, волк следом за ним.

Ощущая, как токи силы бегут по венам, простреливают кончики пальцев и стекаются к рубину, Авенир повел вокруг себя посохом: с камня слетело голубоватое дымное облачко, расплылось — и стянулось в полупрозрачный жгут, кольцом охватило здание трактира. Простой человек ничего не увидит, разве что случайное колебание воздуха. Маг увидит, но вряд ли успеет справиться — простое заклятие оповещения действует так же, как колокольчик над дверью, Авенир услышит любого, кто приблизится к трактиру.

Маг постоял немного во дворе. А когда собрался вернуться, услышал тихий далекий шепот, а чуть позже отчетливое:

«Приветствуем тебя, Авенир».

К Ермилу наведался необычный гость. Посвященный… Учитель немало рассказывал о таких и настоятельно советовал их избегать. Да он и сам видел струящиеся потоки силы, такая магия убивает, в этом ее высшее проявление. Хорошо хоть, Тазар со своей шайкой не вздумал сегодня соваться в трактир, ему бы хватило ума нарваться…

Он смотрел, как Посвященный создает охранное заклятье, как сизая петля стягивается вокруг трактира. Нет, такую не обойти… Впрочем, и не нужно, от мага не веяло угрозой, лишь чистым дыханием силы. Было что-то еще, страшное, такое далекое, что не хотелось заглядывать.

Нужно сдерживать ненависть и трезво оценивать свои возможности, с Посвященным ему не справиться. Когда-то такой маг убил Странника, — а Тень понимал, как далеко ему до Странника. Лучше и не пытаться.

Но он чувствовал всем своим волчьим нутром — за двумя постояльцами Ермила следует смерть, этот запах ему, Тени, не спутать ни с чем. Кто знает, что ждет завтра бедолагу трактирщика?..

А ведь это в корне меняет планы. Придется торопиться, подстраиваться к обстоятельствам. Но другого выхода нет. И, уж конечно, человеку, покорившему хозяина Серого Клыка, это не понравится.

Тень еще понаблюдал некоторое время за крошечной отдаленной фигурой Посвященного. Никакой ошибки быть не может.

За этим магом следует смерть.

Тревогу он услышал раньше, чем их слитный голос:

«Что происходит, Авенир?»

«Если бы я понимал…»

«Ты нашел учителя?»

«Нет. Я в дороге»

«Торопись, маг, все это может плохо кончиться. Для всех нас. А что с твоим волком? Он умер?»

«Умер?!»

Авенир, сидя на покосившемся крыльце, протянул ладонь — в нее с готовностью уткнулся влажный волчий нос.

«Он рядом со мной»

«Мы не чувствуем его»

«И что это значит?»

«Он больше тебе не нужен. Авенир, путь настолько прочен, что необходимости в звере больше нет. Ты проводил ритуал поиска двери

«Нет»

«Твое положение сейчас очень шатко, нельзя ничего утверждать. Проведи ритуал, испытай все сам»

«Как только буду готов…»

«Ты уже готов! Сделай все после нашего разговора. Самый важный вопрос: как тебе удалось изгнать тень

«Я не знаю»

«Авенир, нас мало, и мы должны держаться друг друга. Но если происходящее с тобой не прояснится в самое ближайшее время, тебя убьют. Найдутся и другие, кто захотят сделать это. Мы ничем не можем тебе помочь. Пока у тебя есть немного времени. Но если положение усугубится, мы вмешаемся…»

«Вы сказали, найдутся и другие, кто захочет меня убить»

«Теперь ты — угроза. Если ты не закроешь путь, его закроем мы»

Волк прижался, положил морду ему на колени; пальцы мага пробежались по жесткой серой шерсти. Он должен провести ритуал.

В голове гудело; тяжело давило в затылок от мысли: Посвященные готовы объединится, чтобы убить его. Не отпускало ощущение, наметившееся еще в прошлом разговоре, но только теперь ставшее конкретным, как будто маги Круга знают больше, чем говорят ему, они оставляют какие-то недосказанности. И сквозь туман внезапной головной боли ему напрашивался сейчас только один вывод — он не должен больше доверять Посвященным.

И, может, скоро столкнется лицом к лицу с кем-нибудь из Круга…

Авенир вернулся в трактир, так и не испытав своих сил.

Он не готов.

Дивар не знал, сколько именно маг оставил трактирщику, лишь увидел внушительную горсть золотых — хватило бы привести «Поросенка» в приличный вид. Только Ермила насторожила такая необъяснимая щедрость; а на прощание он еще раз робко спросил у мага:

— Мне точно ничего не угрожает?

Дивар не слушал, что ему отвечает маг, отошел седлать коней. И лишь когда отъехали от трактира, спросил Авенира:

— Ты правда думаешь, что этого не тронут?..

Маг раздраженно дернул плечом и промолчал. Его хорошее настроение и расположенность к Ермилу тем вечером сменились на угрюмость и недовольство, он вернулся вчера со двора и сразу пошел спать, так что печеного гуся Дивару пришлось делить с трактирщиком. Выехали они за час до рассвета.

Дорога спускалась с холма вниз и раздваивалась: одна вела на север, к Горному Лесу, другая уклонялась в сторону и текла вдоль горного хребта на восток. Они остановили коней на развилке, вглядываясь в чистый безлюдный путь.

— Мы вернемся? — спросил Дивар.

— Не знаю…

Они вывели коней на восточный тракт.

Через время на ту же развилку вышел черный волк, провожая двух всадников взглядом.

Глава вторая

Ермил испытывал противоречивые чувства, когда с ним рассчитывался господин Авенир — сначала ему было неловко получить столько за прием, который уж никак того не стоил, потом просто страшно: кого он принял в «Золотом Поросенке», за что его отблагодарили подобным образом, чего ему теперь ждать? Господин Авенир заверял, что трактир в безопасности, но — в самом деле! — не скажет же он, что не сегодня-завтра его, Ермила, сожгут вместе с «Поросенком»! Но вместе с тем он не испытывал к ним и никаких враждебных чувств. Может, он не считал себя хорошим трактирщиком, но думал, что уж в людях разбирается — эти его постояльцы стояли много выше Тазаровой шайки ублюдков.

Ермил не радовался этим монетам. Не мог радоваться, хоть никогда не держал в руках столько золота. Они жгли ему пальцы, они вызывали тревогу — зачем это? Чем он заслужил? Теперь он мог бы уехать в Эр или благоустроить трактир, но… так ли он хочет этого?..

Завернув деньги в холщевую тряпку, Ермил спрятал их в своем доме, пристроенном к «Поросенку», под половицей. Лучшее, что он мог сейчас придумать — как только стемнеет, закопать неожиданное богатство за двором и держать рот на замке. Хватит только какого-нибудь полунамека, чтобы слухи в момент расползлись по их маленькой деревушке и дошли до немытых ушей Тазара, — а этот уж мешкать не станет, сам явится проверять чужие домыслы. О том, чтоб сорваться с места, где ему не светило ничего, кроме медленного и тупого умирания, уехать куда глядят глаза, Ермил не хотел и думать. К тому же появилась слабенькая надежда, что новый правитель Нарба и вправду очистит горный путь, а тогда…

Когда-то трактир процветал. Потоки людей круглосуточно стекались с восточного и северного трактов, чтобы выйти на прямую дорогу к Эру, — тут их и встречал отец Ермила, предлагая обед и ночлег. Но ситуация с северным трактом ухудшалась с каждым годом, набеги низших и разбойников с трудом подавлялись нарбскими войсками, теперь же вовсе дорогу в Лесу стало некому охранять. Горы наполнялись шайками, разбойники дрались за территорию. Когда отец, за год до смерти, передал свое дело Ермилу, трактир уже терял достойный вид, а через несколько лет просто представлял собою жалкое зрелище. Сейчас же само здание могло сойти разве что за старенький амбар. Так как восточная дорога долго вьется вдоль горного хребта, ее тоже трудно охранять от разбойничьих набегов. Ныне на ней редко встретишь одиноких путников — только длинные вооруженные караваны, для которых тракт является кратчайшей дорогой между Эром и портовым Диз-Аэлем; богатые купцы не скупились, нанимая охранные отряды, так что если разбойники осмеливались нападать, им приходилось вступать в схватку с настоящими воинами. Такие караваны, торговые или государственные, почти не интересовались маленьким трактиром, за их счет Ермил бы долго не протянул.

Он жил, как это ни гадко и стыдно было ему сознавать, на грязные деньги все тех же разбойников. Явился как-то к нему под вечер человек — мужчина лет сорока, крепкий, плотно сбитый, с широкой квадратной челюстью, в которую даже робкому Ермилу сразу же захотелось въехать если и не кулаком, то хотя бы кочергой; мужчина не стал ничего заказывать, просто подошел к Ермилу и высыпал на стол несколько серебряных. На вопросительный взгляд трактирщика ответил, что зовут его Тазар, и выявил желание, чтоб звук его имени для Ермила всегда связывался с блеском монет. Ермил растерянно что-то запыхтел, Тазар посоветовал ему не суетиться — усадил трактирщика за стол и в любезных выражениях втолковал, чего хочет. Это произошло во времена, когда из-за обезлюдевших трактов «Поросенок» опустел и перебивался случайными постояльцами. Но и тогда он не был осчастливлен предложением Тазара, отказаться от которого было нельзя — либо серебро и небольшое содействие, либо нож под ребра; с такими людьми разговор короток.

Теперь несколько раз в месяц в условленные дни «Золотой поросенок» служил местом встреч Тазару с ему подобной швалью: бывали разные люди, но чаще те, кто выдавали разбойнику вести — когда и какой караван выйдет из Эра, что будут везти, какая стража будет сопровождать. О том, был ли удачен набег Тазаровой шайки, Ермил обычно узнавал мгновенно: они заявлялись в его же трактир, требуя от хозяина лучшей выпивки. Разбойники всегда платили исправно, и Тазар как-то изрек по этому поводу: «Ты помогаешь нам — мы помогаем тебе. У нас все должно быть честно». Ермила же рвало от этой честности. Хотя он попытался со всем разобраться и сразу после первого прихода Тазара, чтобы пресечь на корню любые посягательства разбойников на свой трактир, отправился к старосте деревни. Старик его принял, внимательно выслушал и ответил, что попробует поправить его положение. Но ему это не удалось, и винить старосту было не за что — уже в то время их деревня перестала что-то значить для столицы, и причина тому не только пересыхающие тракты, но и земля, не приносившая былых урожаев. На их жалобу из Эра приехали двое вооруженных воинов, по виду которых сразу стало ясно: ни с чем они разбираться не будут — решив кое-какие дела со старостой и лениво осмотрев «Поросенка», воины посоветовали Ермилу бросать трактир или же смириться, мол, ловить разбойников по одному никто не станет. У Ермила была и другая идея: оповестить караванщиков, которые вроде бы напрямую заинтересованы в истреблении разбойников, но ему пришлось от нее отказаться. Он боялся. Если караванщики и поймают Тазара, в горах обязательно найдутся те, кто отомстит изменнику-трактирщику, а купцы уж точно не озаботятся тем, чтобы обеспечить владельцу полуразваленного трактира хоть какую-нибудь защиту. И Ермил терпел, долго терпел. Пока не случилось то, что даже его побудило схватиться за топор.

Как-то он узнал, что деревенские мужики решили устроить Тазаровой шайке облаву. Ермил, весьма усомнившийся в успехе их внезапной затеи, все же примкнул к ним, как только ему рассказали, что их на это подвигло, — оказалось, что разбойники похитили четырнадцатилетнюю дочь Кима, когда она одна, как и всегда, вышла вечером на луг загонять домой своих и соседских овец. Вначале никто ничего не знал, велись безуспешные поиски; избитая девочка сама вернулась домой через два дня и сама обо всем рассказала отцу. Люди Тазара (которых тогда уже все в деревне знали в лицо) утащили ее в горы, где насиловали и мучили в какой-то лесной хижине, а потом просто отпустили домой, обещая скоро снова встретиться. Через день дочь Кима повесилась. Ее отец, вне себя от горя, схватил охотничий лук и отправился в горы. Его остановили друзья и предложили помощь, в итоге решили напасть на разбойников слаженно, как только те припрутся в трактир Ермила. Ким в гневе не хотел их слушать, в конце концов они остановили его силой, но потом он сам согласился, что так будет лучше. По деревне они насобирали двадцать человек — все, кто нашел в себе мужество отомстить за дочь Кима. Ермил, узнав об этом бесчинстве — он помнил Кану еще совсем маленькой — взял колун и отправился с ними. Разбойники приходили всегда по десять-пятнадцать человек, поэтому мужики рассудили, что задавят их хотя бы своим количеством. Но затея провалилась. Только Ким успел убить двух из одиннадцати пришедших — и то благодаря неожиданности и своей отчаянной ярости. Других мужиков разбойники умело скрутили и, надавав пинков, разогнали по домам, — одного Кима побили до полусмерти, но убивать тоже не стали. К Ермилу же у Тазара был разговор особый. Разбойники связали брыкавшегося трактирщика, который в запале боя чуть не расколол колуном собственную голову, и, гневно вопившего, приволокли в «Поросенка». Тазар запретил его бить. Когда же Ермил высказал ему все, что о нем думает, Тазар спокойно ему ответил, что он-де знать не знает никакую Кану, и посоветовал трактирщику впредь не принимать участия в таких разборках, иначе терпение у него, Тазара, может лопнуть. Потрепав Ермила по щеке, разбойник выразил надежду на то, что в их отношениях ничего не изменится, и, забрав своих людей, гордо покинул «Поросенка». Больше восстания не повторялись. Ким умер через несколько недель — никто не знал, от чего — от ран или от горя. Пристыженный Ермил, который не мог похвастать хотя бы синяком под глазом, и раньше не пользовался в деревне уважением, а после этого случая превратился почти в изгоя. Ни один человек прямо не высказывал ему своей неприязни, но все как-то разом утратили к нему доверие. Тазар и его люди продолжали посещать трактир. Ермил поклялся себе, что найдет способ убить Тазара.

Монеты, полученные из рук разбойников, Ермил всегда тратил глупо и бесцельно, они никак не улучшали его положения — чему очень удивлялся Тазар, думая, что трактирщик копит серебро как последний скряга, в то время как Ермил в каких-то приступах, бывало, закапывал это серебро в лесу и сам же потом не помнил, где. Лишенный семьи и не имеющий особых нужд, он готов был сознательно продешевить или поддаться мошеннику — только бы не хранить серебро у себя.

И вот теперь — господин Авенир со своим золотом! Во-первых, Ермил ощущал, что ненависть к монетам укоренилась в нем с необыкновенной силой вне зависимости от того, из чьих рук они получены, во-вторых, Тазар, прознав о таком количестве золота, сам наведается к Ермилу, и уже вряд ли будет с ним любезничать.

Проводив необычных постояльцев (особо Ермила впечатлил волк — лохматое серое страшилище, которое если и захочет укусить, то уж сразу отхватит полноги), трактирщик позвал к себе Лиза, мальчишку лет двенадцати, из крайне бедной семьи. Лиз охотно принимал обязанности полового и вообще готов был взяться за любую работу. Вообще, Ермил мог бы прибираться и сам, но ему жаль было мальчика: он давал ему несложную работу, чтобы иметь возможность подкинуть его семье несколько монет.

А пока Лиз усердно мыл полы, Ермил грыз себя мыслями о господине Авенире и проклятом Тазаре. Он не заметил, как они вошли, трое в черных плащах, — лишь когда остановились посреди зала.

Ветка переломилась под массивной лапой, Тень выглянул из укрытия на дорогу. Так и есть. Не прошло и трех часов, как отбыл Посвященный, а по его следу уже идут. Три всадника въехали в деревню и остановились у «Золотого поросенка». Тихо и быстро о чем-то переговорили и стремительно вошли в трактир.

Тень вышел из густых кустов и, больше не скрываясь, направился в сторону деревни. Оставалось только надеяться, что Ермил выдержит испытание. Другого подходящего человека все равно у Тени не было, а поиски нового займут слишком много времени.

Он не торопясь спускался с холма, а люди, завидев его, с воплями разбегались по домам. Сразу трактирщика не убьют. Главное — появиться вовремя.

А Тень всегда приходил вовремя.

Он как-то сразу понял, что они пришли к нему не ради сытного обеда. И тут же подумал о господине Авенире… Длинные дорожные плащи, толстые сапоги — эти люди собирались в дальний путь. У всех троих какие-то хмурые, озлобленные лица. Двое — старики, один примерно ровесник Ермила. Они стояли, оценивающе разглядывая трактирщика.

Ермил, побелевший от нехороших предчувствий, кивнул мальчишке на выход. Лиз потерянно смотрел то на него, то на посетителей. Ермил подмигнул ему и каким-то ломающимся голосом произнес:

— Слушай, ступай… Зайдешь еще вечером…

— Ладно, — сказал Лиз и вышел, бросив еще один — теперь подозрительный — взгляд на трех незнакомцев.

Двое — те, что старше — сели на ближайшую лавку, один из них спросил того, который продолжал стоять:

— Твое слово, Мартин.

Мартин — левая рука на перевязи — достал из-под плаща деревянный посох и процедил сквозь зубы:

— Подойдет и этот. Еще парочку найдем в деревне. Все равно дальше безлюдье.

Собеседник осторожно опустил ладонь на его посох и сказал:

— Не спеши. Нужно его расспросить.

— Нужно, — согласился Мартин.

Трактирщик, застыв от страха, но все же соображая, что говорят про него, нашел в себе силы оторвать пальцы от стойки и прошептать нечто нечленораздельное. Все трое пристально посмотрели на него. От их взглядов у Ермила подкашивались ноги. Но и в этот момент он думал о Тазаре, думал о том, что даже такому ублюдку нужна причина для того, чтобы убить человека.

— Что ты там лепечешь? — спросил человек, которого назвали Мартином.

Ермил догадался, что обращаются к нему, но никак не мог оторвать взгляда от посоха незнакомца.

— Я говорю, — произнес он, с трудом складывая слова, — чего… чего-нибудь желаете?

— Желаем? — повторил Мартин.

Трактирщику почудилось в вопросе сочетание угрозы и насмешки.

— Не горячись, Мартин, — степенно произнес один из сидевших. — Он и так в обморок падает.

— А с чего ему падать в обморок? — сказал Мартин. — Ты почему боишься?

— Не знаю, — ответил Ермил, с каким-то презрением к себе сознавая, что у него трусятся колени. Он осмелился пошевелиться и вытереть рукой мокрое лицо. Нужно бежать.

— Чувствует, — сказал старик с седой, чуть желтой бородой. — Иногда они чувствуют…

— Видишь, Лин? — спросил у него Мартин.

— О чем ты?

— Он бежать вздумал, — как-то безразлично сказал Мартин.

Лин ухмыльнулся трактирщику:

— Не надо, парень. Тебе известно, кто мы?

— Не буду, — сказал лысеющий парень Ермил. Он не заикался ни разу в жизни, даже с приставленным к горлу ножом. Но эти люди… Ермил мог бы не бояться смерти, но эти господа все равно привели бы его в ужас. Но бежать все равно надо. Хотя бы попробовать.

— Ну вот, — сказал Мартин, — говорит «не буду», а сам…

Лин недовольно причмокнул губами:

— Да как ему в голову-то вобьешь… Слушай, — громко сказал он Ермилу, четко проговаривая слова, как будто обращался к недоразвитому, — стой смирно, чтоб хуже не было! — и уже нормальным тоном Мартину: — Да что ты время тянешь? И так ясно, что опоздали…

— А теперь и торопиться некуда, — сказал Мартин. — Далеко они не уйдут, найдем, там только одна дорога.

— Как это некуда торопиться? — возмутился Лин. — Это не тебе решать, да и не мне, за нас уже решил Тетракель. Ты и так напортачил, побереги лучше голову!..

— А я что…

— Нам просто нужно справиться побыстрей, — сказал Лин. — Давай, поторопись.

Ермил решался. Его от магов отделяла большая деревянная стойка, в трех шагах находилась дверь на кухню. Если успеть до нее добежать, можно будет выбраться из трактира, а там по знакомым тропам — в лес, кто его там сможет найти… Он понимал, что они легко улавливают все его намерения, и, когда Лин с Мартином отвлеклись, решил, что это его возможность. Но продолжал колебаться. И ноги сами понесли Ермила к двери.

Он не успел.

Что-то горячее больно ударило в правую лопатку, толкнуло вперед. Ермил врезался лицом в стену, из носа хлынула теплая кровь.

— Не вопи, — послышался за спиной голос Мартина.

И он не вопил, хоть боль в плече была кошмарной, как будто ему разодрали кожу и прижгли каленым железом. Ноздри забивала кровь, но он не сомневался, что в воздухе стоит запах горелого мяса. Хотелось орать на всю деревню, но приказ Мартина был сильнее боли.

— Повернись.

Тело, словно без его участия, повернулось. Сидевшие на лавке маги смотрели на него с безразличием, Мартин же выглядел напряженно: смотрит исподлобья, сжимает челюсти.

Ермил в собственном теле чувствовал себя как в клетке, он мог только мысленно кричать, не размыкая онемевших губ. Кровь залила подбородок и капала на грудь.

— Скоро получишь звание мастера, — покровительственно сказал Мартину Лин.

— Достанем Посвященного — и получу…

Мартин что-то беззвучно прошептал — и направил посох в сторону трактирщика.

— Говори, как давно здесь был маг — человек со спутником и волком.

Ермил ощутил, как зашевелился его деревянный язык, изо рта вырвался чужой, никогда не принадлежавший ему голос:

— Еще до рассвета. Господин Авенир и господин Дивар…

Трактирщика вдруг посетила мысль: если бы Мартин сейчас у него спросил, что он делал три года назад в такой же день — Ермил сразу же ответил бы, да еще прежде, чем понял бы суть вопроса.

Ермил не заметил, какое впечатление его слова произвели на магов.

Лошади услышали его приближение издалека. Маги не собирались здесь задерживаться и бросили их небрежно — две, сорвавшись с коновязи, ускакали до его появления, а третья, привязанная более надежно, с диким ржанием и пеной на губах металась из стороны в сторону. Тень безразлично прошел мимо. Он мог бы подкрасться и перебить лошадям хребты без единого лишнего звука. Но он шел не скрываясь, без опасения, что маги насторожатся или что-то заподозрят. Пусть заподозрят, пусть подготовятся, — ему все равно.

Главное, чтоб не убили Ермила.

— Три часа! — воскликнул Лин и вскочил с лавки, вцепившись себе в бороду. — Они близко! Мартин!

— Что там с лошадьми? — вдруг произнес маг, до того молчавший, но его никто не услышал.

Мартин побагровел, увеличивая давление на уже сломленного трактирщика, и Ермил услышал, как слова мага с грохотом горного обвала рушатся на его расколотую голову:

— По какой дороге они ушли?

И снова он ответил без запинки, продолжая где-то внутри себя вопить от боли и страха:

— На восток.

— Мы сегодня их настигнем, — констатировал Лин, немного успокоившись. — Мартин, ты готов? Или поручить трактирщика Орису?

Мартин вскинулся, будто его ударили, и прошипел:

— Я сам все сделаю.

Он достал из-за пояса нож с длинным кривым лезвием и резной рукоятью, изображающей дракона.

Орис произнес почти беззвучно:

— Нет, я все-таки посмотрю на лошадей, — и поплелся к выходу.

Он первый лишился головы.

Ермил очень хотел зажмурить глаза, но его лишили такой милости. Он видел Мартина, идущего к нему с ножом и посохом, представлял, что сейчас произойдет и вспоминал господина Авенира, который обещал, что ему ничего не угрожает. Мартин быстро шел через зал, с бесстрастным лицом; он перепрыгнул стойку, смахнув несколько кружек на земляной пол, занес нож, распорол лезвием рубашку на груди трактирщика. Сердце Ермила колотилось так мощно, что вздрагивала вся грудь, — как будто рвалось поскорее встретиться с ножом… Но Мартин внезапно повернулся к нему спиной.

Звук был такой, словно в деревянную стену трактира въехали тараном.

Вот теперь магам нельзя было дать ни одной лишней секунды. Тень, чувствуя, как в груди поднимается дремавшая сила, прыгнул и всем телом врезался в дверь — та вылетела, как если бы в нее ударила молния.

Один из магов как раз собирался выйти из трактира — правая рука уже тянулась к ручке; маг начал поднимать глаза, еще не успев понять, что произошло, и только-только в глубине его взгляда зарождалось удивление, — когда Тень вновь прыгнул, на ходу занося мощную лапу. Черные когти полоснули затхлый воздух трактира и вошли в мягкую шейную плоть, лишь на миг испытав слабое сопротивление — и лапы вновь твердо уперлись в пол. Голова мага со срезанной седой бородой, вертясь и разбрызгивая кровь, полетела вглубь зала, и не успела упасть, как Тень, перекатившись, сделал новый прыжок.

Мартин ощутил его присутствие немного раньше, чем он ворвался в трактир.

Огромный волк в одну секунду убил Ориса и прыгнул к Лину, которому пришлось бы провозиться слишком долго, вытягивая посох. Мартин вложил в заклятье весь внезапный страх и отчаяние, и удар вышел быстрым и сильным — черный волк, не уступавший размерами среднему коню, совсем немного не дотянулся до Лина. Сотворенное огненное копье должно было пробить волка насквозь, но, столкнувшись с ним, рассыпалось фонтаном оранжевых искр; а волк, не издав ни звука, от удара отлетел далеко к стене, по дороге сминая в щепки толстые дубовые столы.

В момент все застыло: трактирщик, прикованный к стене, Орис, так и не вытянувший посох, Мартин, оглушенный, с открытым ртом наблюдающий за грудой досок, под которыми лежала смерть. Заклятие уничтожило бы десять человек и еще проделало дыру в стене, но оборотень…

Мартин никогда не сталкивался с оборотнями.

— Лин! — крикнул он раздраженно, и мельком подумал, что, выбравшись отсюда, потребует звание мастера.

Лин наконец опомнился и, ругаясь, вытащил посох.

Еще недолгое время слышно было только, как течет кровь из обезглавленного тела Ориса. А потом куча досок разлетелась в стороны.

Заклятие ушибло и обожгло плечо, в нос ударил запах жженой шерсти. Тень едва не потерял сознание, но понадобилось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что он может с прежними силами вести бой. Этот удар стал для него неожиданностью, он не позволит им повторить такого.

Под завалом из сломанных столов Тень изогнулся, напрягая тугие мышцы до окаменения, спружиниваясь, — и одним мощным толчком от земли вылетел из-за досок навстречу магам.

На этот раз они не мешкали — струи испепеляющего огня, ослепительные пламенные вспышки устремлялись к волку, но только взрыхляли землю там, где миг назад стояли волчьи лапы. Тень больше не делал опасных для него затяжных прыжков — короткими стремительными перебежками, избегая магических атак, он добрался до второго седобородого мага. Лишь здесь Тень снова взвился высоко вверх, чтобы, извернувшись, сомкнуть челюсти на его голове. С влажным хрустом раскололся череп, брызнув кровью и мозгом. Оборотень, приземлившись, немного протянул его тело за собой, прикрываясь от очередной атаки последнего мага.

Мартин уперся спиной в обездвиженного трактирщика. Кровь из носа Ермила стекала на подбородок, задерживалась ненадолго в недельной щетине и капала на плечо мага. Мартин не обращал внимания, он создавал заклятья одно за другим… пока голова Лина не превратилась в треснувший арбуз…

Обезумев от этой мгновенной расправы, Мартин завопил: «Кто ты?!.» — и вновь атаковал. Посох разрядился сполохом белесого огня, но оборотень, оставив только коротко брошенный звериный взгляд, увернулся. Разрушительное заклятие ушло в пол, разбрызгивая комья земли и подняв оплавленный земляной вал. Заклятие было пиком Мартиновой силы, он в отчаянии вырвал из себя все что мог, оставил внутри бесплодную пустоту. В последний миг с его посоха слетела лишь жалкая искра.

Ермил перестал соображать — он был пленником какого-то кошмарного бреда, и с чистой ясностью сумасшедшего представлял, как мечется в тяжелой лихорадке у себя дома, он представлял, как скребет скованными пальцами воздух, чтобы в какой-то миг ощутить под ними простынь, на которой спал и видел сон…

Но даже если бы это был сон — он уже обрастал плотью.

Чудовищный волк перекусил Мартину горло. Невидимые путы, державшие Ермила, порвались со смертью мага. Трактирщик мешком свалился на пол, прямо под лапы оборотня. Окровавленная пасть нависла над его лицом. Глаза волка впились в глаза Ермила.

Волк долго смотрел на него. Сгущающаяся желтизна вокруг острых зрачков наползала на трактирщика, затапливала его измученное сознание — и внезапно мягким грузом навалился покой. Тогда ему показалось, что они с волком поменялись глазами: из черного оборотня на него смотрел Ермил, а он, Ермил, стал зверем. Как только странное чувство исчезло, к трактирщику пришла боль. Расплавленное железо текло в его теле вместо крови, хрустели и разбивались стеклянные кости, билось и разрывалось сердце, гул движущихся миров расширял его сознание…

Волк опустил коготь на лоб трактирщика, проводя маленькую вертикальную черту между бровей. Чужие слова влились в уши Ермила: «Знамение смерти».

Волк ушел.

— Я все же спрошу еще раз: с чего ты так уверен, что трактирщика не тронут?

Авенир оторвал взгляд от потрескивавшего костра и посмотрел на Дивара.

— Кого?

— Да трактирщика!

Авенир веткой пошевелил угли и швырнул ее в огонь.

— Почему ты о нем думаешь?

— Ты странно себя вел. И сейчас странно спрашиваешь.

— Я не знаю, тронут его или нет. Я не видел его смерти.

— А что видел?

— Что-то видел. Я сам не очень понимаю, не о чем тут говорить.

— А зачем отвалил ему такую кучу золота?

Авенир вдруг прижал палец к губам, Дивар замолчал, прислушиваясь. Ночь стояла непроглядная — за отсветами костра ни зги не видно. Кто-то вблизи споткнулся и, больше не скрываясь, матерясь, вошел в пределы видимости: мужичок низкого роста, в коричневой кожанке, с косматой головой. Слегка прищурив левый глаз и подергав усы, подсел к их костру. Он держал в ладони небольшой нож, деловито вытирая чистое блестящее лезвие о рукав кожанки.

Дивар подобрался, рукоять меча сама скользнула к пальцам. Он был готов быстро расправиться с мужичком, но уже различал в темноте других людей. Их окружили.

Авенир с прежним видом смотрел на огонь, волк сонно и безразлично наблюдал за пришедшим. Впрочем, этого безразличия надо бы опасаться не меньше, чем ярости зверя, но мужичок вообще не желал его замечать. Он сидел на корточках в трех шагах от мага и в одном от Дивара, при этом выглядел так спокойно, будто вошел сейчас к себе домой.

Мужичок положил нож на колени и протянул ладони к костру, греясь.

— Холодно сегодня, — сказал он полувопросительно, подняв левую бровь.

Дивар поджал губы и взглянул на мага. За всю неделю пути они впервые встретились с разбойниками.

— Шел бы ты отсюда, — произнес Авенир, не удостоив мужичка взглядом.

Дивар беспокойно заерзал на месте, думая, что Авенир без труда разогнал бы этих тварей еще когда они только подходили — так нет же, что-то затевает, начал разговаривать. Он мысленно махнул рукой, не собираясь вмешиваться.

— Да я бы с радостью, — ответил разбойник. — Думаешь, так хотелось высовывать нос из избы? Весна-то здесь холодная, ночи нас не жалуют. Вот лето и осень лучшее время в Нарбе. А сейчас… — мужичок подергал пышные рыжеватые усы. — Но есть-то надо и весной, от этого никуда не денешься. Вот я, собственно, и хотел узнать, чем бы вы могли поделиться с добрыми людьми?

Где-то рядом ухнул филин, зашелестели деревья; ночь грозила дождем, по темному небу быстро бежали рваные тучи.

— Молчите, — сказал мужичок так, будто его это сильно огорчало. — Я в этих горах давно и хорошо усвоил одну простую здешнюю истину. Я поделюсь нею с вами: по одному или по двое нашу дорогу пытаются перейти либо бедняки, с которых и взять-то нечего, либо же те, кто совсем не дружит с головой.

— И все? — спросил Авенир.

Мужичок задумчиво склонил голову.

— Бывают и другие, но слишком редко. Есть люди опасные, это конечно, да где ж таких наберешься… Вот ты, ты, — он указал грязным пальцем на мага, — не хочешь на меня смотреть. Ты думаешь, что я дурак, но сейчас я тебе расскажу об еще одной породе людей, думаю, тебе понравится. Так вот, есть и те, кто очень — ну очень! — умело притворяются опасными людьми, людьми силы, в надежде пройти невозбранно. Улавливаешь? Я вижу, ты человек умный, все понимаешь. Таким образом, наша беседа сводится к одному-единственному вопросу: чем бы вы двое могли подтвердить свое право на то, чтобы называться, как я уже сказал, людьми силы?

Дивар плотнее запахнулся в плащ; по его виду нельзя было заподозрить, что в любой момент он готов начать схватку. Только крайне беспокоила мысль, что со сломанными ребрами его надолго не хватит.

— И прошу вас, не заставляйте ждать стольких людей, — произнес мужичок, осклабясь. — Мы уйдем, если вы сильней. Но и в случае, если вы простые люди, мы не станем никого убивать. Мы так же уйдем, только прежде возьмем у вас — то, что посчитаем нужным. Ваших коней, например…

Авенир приоткрыл плащ на груди, откуда показался краешек посоха, быстро перемигнувшийся золотыми отблесками с костром. Мужичок испуганно подскочил и картинно хлопнул в ладони; нож слетел с его ладоней и серебряной рыбкой скользнул на землю.

— Простите, что смели вас беспокоить, господин маг, — пролепетал разбойник. Он поколебался, глядя на валявшийся под ногами нож, но так и не решился его поднять. Подав знак своим людям, он, пятясь, отошел во тьму. Какое-то время были слышны шаги, скоро все стихло.

Дивар вздохнул с облегчением:

— Испугались.

— Не испугались. Вернутся.

— С чего бы?..

— Эти своего не упустят. Вернутся, когда мы уснем. Посох мага добыть трудно, ничуть не легче продать, но озолотятся те, у кого получится.

— Готовиться к драке? — раздраженно спросил Дивар.

— Нет.

Какое-то время они сидели молча, вслушиваясь в ночные шорохи. Дивар, крайне недовольный, лег возле огня и положил рядом меч.

У зверя нет имени. Достаточно того, что он Волк. Имя дает право обособления от макрокосма, право единичности и целостности, но зверь не просто сопричастен этому миру, он и есть мир, живое выражение мира. Посвященный, теряя зверя, лишается и той нити, которая ведет к двери, и тогда вынужден искать своего зверя в его новом воплощении. Но Авенир хорошо помнил истории учителя о тех, кто так больше никогда и не нашел нового зверя, и Зов Земли, бесплодно блуждая в призванном, убивал Посвященного.

Посвященные сказали, что волк ему больше не нужен. Но кто, как не они, должны понимать, что ему нужен его волк — волк, за которого он убил охотников Северного леса, с которым разделил желтый взгляд, чей взгляд он, в конце концов, впитал в себя?..

Слишком хрупки все грани, и не в чем найти опору.

Дивар крепко спал у догоравшего костра; тонкий звон в ушах мага — кто-то приближался к их стоянке. Маг опустил голову на грудь, притворяясь спящим.

Передвигаясь как можно тише, к костру подошли двое. Волк поднял заспанную морду, безразлично взглянул и вновь опустил на передние лапы. Авенир чувствовал их. Один — тот самый мужичок, второй — маг, причем очень слабый, какой только и мог примкнуть к разбойникам. Мужичок держал лук, на тетиву была заранее туго натянута длинная стрела с массивным железным наконечником — он понимал, что в случае неудачи вряд ли успеет использовать вторую стрелу. Они шли осторожно, но мужичок слишком громко дышал, по-бычьи раздвигая широкие ноздри. Его спутник вел себя тише, но уж очень боялся — несмотря на холодную ветреную ночь, лицо заливал пот. Еще несколько раз звонким эхом в ушах Авенира отозвались порванные струны пограничного заклятья: поодаль остановились трое мужчин, простые воины с луками наизготовку, — чтоб добить мага. Скорее всего, Дивара они даже не учитывали, и уж тем более волка, чье поведение вообще-то могло бы их предостеречь — зверь, — хуже дворовой собаки, — преспокойно спал в их присутствии.

Мужичок с луком отчего-то медлил, а людей между тем прибавлялось: позади Дивара, на расстоянии, остановились пятеро, двое из них с мечами, трое — с копьями; еще восемь мужчин стояли в отдалении, кто с чем. Разбойникам не составило труда их окружить, Авенир с Диваром расположились в небольшой ложбинке, не защищенной хотя бы деревьями, — лишь несколько полуголых кустов. Смутно, и уж совсем в отдалении, Авенир чувствовал группы людей по двое-трое, общим числом не более двенадцати.

Мужичок затаил дыхание; тренькнула тетива, мгновенный свист…

Мужичок, а вместе с ним и маг, не сразу поняли, что не так: стрела слетела в двух шагах от цели и должна была войти в податливую шейную плоть по самое оперение — вместо этого она прошла мимо, не задев Авенира. Еще три стрелы сорвались с луков из-за спины мужичка — и упруго ударили в землю, на волосок от мага.

Когда Авенир поднял голову, мужичок успел только открыть рот — волна красного пламени накрыла двух разбойников.

Вмиг почерневшие тела швырнуло к ногам троих лучников, которые были не готовы к таким событиям и далеко не с нужной скоростью тянули новые стрелы.

Авенир поднялся и вскинул руку с посохом. Обостренные чувства с жадностью схватывали все подробности — от внезапного страха разбойников, тяжеловесным тягучим звоном всколыхнувшего гладь пространства, до вздувшейся синей жилы на виске одного из лучников, отсчитывающей последние удары сердца. Он уже знал, что ни один от него не уйдет. Время, сдавленное и смятое волей, податливо изогнулось под быстрыми мажьими пальцами, и небольшие язычки их умиравшего костра задержались на мгновенье под его взглядом. Убийственные заклятья скользили быстрыми змеями во все стороны от мага — воздух оборачивался смертью, колкими иглами разрывал тела разбойников, кровь замирала и сворачивалась в еще живых телах. Но Авенир, сплетая заклятья, уже понимал, что ему будет мало этой горстки людей, мало, чтобы добраться до предела возможностей, мало, чтобы выместить злобу, — и тем злей убивал.

Дивар, несмотря на то, что его воинская чуткость значительно притупилась в последнее время из-за доверия к Авениру, вскинулся, тем не менее, почти сразу. Он успел крепко уснуть, и теперь, схватив меч, ошалело крутил головой. Привыкший к неожиданностям, он знал, что в таких ситуациях рубить нужно направо и налево, и лишь потом, по возможности, разбираться, кто был прав, а кто просто подвернулся под руку.

Но рубить было некого.

Он видел только пляшущую фигуру мага, улавливал мелькавшие повсюду вспышки света, слышал обрывающиеся крики… Дивар, занеся меч, рванулся к одной из теней, но тут же понял, что опоздал — тень схватилась за горло и упала. Он сделал еще несколько попыток, но каждый раз человек умирал быстрей, чем Дивар приближался на расстояние удара.

…Все завершилось мгновенно, как и началось.

Дивар, чувствуя себя дураком со своими бесполезными метаниями, посмотрел на замершего Авенира.

Маг стоял с опущенными руками, наклонив голову. Раскрытые глаза ничего не различали, белое, без кровинки, лицо почти светилось в темноте. И в выражении лица, в ненормальной глубине глаз Дивар уже не впервые с опасением различал, как ему казалось, признаки зарождающегося безумия, все неотвратимее прорывающиеся сквозь волю мага. Дивар взял себя в руки и слегка встряхнул Авенира, надеясь привести его в чувство.

Взгляд стал более осмысленным, но прояснялся как-то долго, словно маг был вынужден проталкиваться сквозь толщу воды. Не находя слов, Дивар усадил его возле костра и полез в дорожный мешок — хорошо хоть, кони не пострадали, только беспокойно фыркали и прядали ушами. Достав бурдюк с вином, Дивар сунул его магу под нос, но тот с отвращением отстранил его руку. Дивар сделал несколько больших глотков и сел рядом. На миг у него возникло странное чувство, что никакого столкновения с разбойниками не произошло, что они как сидели до этого в молчании у костра, так и сидят. Но стоило просто осмотреться, чтобы вернуть себя к действительности — повсюду были раскиданы изуродованные тела, останки некоторых разбойников даже на Дивара наводили ужас.

Маг что-то произнес, но слишком тихо.

— Что?..

— Волк, — произнес Авенир.

— Что волк? — не сообразил Дивар и посмотрел на мирно дремавшего зверя. Только теперь его осенило — за все это время серый не только не попытался ввязаться в бой, но даже и не поднялся с места.

— Волк уходит.

— Куда уходит? — не понял Дивар.

Маг вытер сухие глаза и посмотрел на него.

— Волк умирает.

Глава третья

Практически, Лес располагался на землях Карвина Первого, поскольку находился по ту сторону горного хребта, а последний, следуя Великому Нарбскому Договору, составленному далекими предками нынешних правителей, как раз и являлся основной граничной полосой меж двух частей государства. Но фактически, за долголетнее существование Нарба граница сместилась — ею стал сам Лес; Бер и Карвин не заключили нового договора и не исправили старый, прикасаться к которому было бы равносильно кощунству, но никаких обсуждений этот вопрос и не требовал: хотя бы потому, что горы в этих местах не только не приносили Нарбу дохода, но предоставляли приют многочисленным разбойникам. Что могло иметь для братьев-соправителей интерес, так это большая долина, отделяющая Лес от горного хребта — она также принадлежала Карвину, но находилась по ту сторону Леса: иными словами, перешла во владения Бера.

На эту долину полагался в своих расчетах Азазар. Незаселенная дикая местность, замкнутая между гор и непроходимым лесом, являлась удобной территорией для военных действий. Низшие, превышающие людей силой, потеряют большинство преимуществ на открытом пространстве. И первой задачей было выманить их из Леса.

Войско затратило на переход пять дней, и, к неудовольствию Азазара, все его окружение считало, что это довольно быстро для двух тысяч человек. В длинную нескончаемую цепочку его войско растянулось на узкой горной дороге, по правую сторону каменного Клыка. Как и ожидал Азазар, таинственный хозяин горы (словно бы голой в окружении меньших, но укрытых густым лесом сестер) — обнаружил себя при таком количестве людей: небольшой камнепад насмерть прибил нескольких воинов, — но этим все и завершилось. Кем было существо, жившее внутри горы, аэрд не предполагал, только чувствовал его необыкновенную мощь, с которой благоразумно было бы в открытую не сталкиваться. И судя по тому, что он знал, два человека — вполне приемлемая плата за проход. Но в войске настроение сразу упало, все говорили о плохом предзнаменовании.

На выходе, перед вступлением в долину, между двух гор располагалась старая заброшенная крепость. Поразмыслив и придя к выводу, что много он от этого не потеряет, Азазар оставил там двадцать пять человек и приказал сменяться каждую неделю — военный лагерь раскинули поблизости, в трех километрах, у подножия стекающих к долине гор, — и подальше от враждебного Клыка.

Ознакомившись с планами аэрда, Бер отправил с ним своего приближенного, человека по имени Зараг. Зараг восемь лет назад возглавлял завоевательный поход на запад, где успешно захватил торговый город. Он просил Бера о милости, чтобы правитель назначил его наместником города, но правитель решил, что будет полезней держать его возле трона. Ни в какое сравнение с Тандиром он не шел, да и в общем был его полной противоположностью — худой, долговязый и жилистый, в сражениях расчетливый, предпочитающий выжидать и никогда не рисковавший людьми, в отличие от Тандира. Но он как никто другой подходил Азазару для того, чтобы начать войну. Оставив походы и надежды когда-нибудь стать наместником, Зараг основал воинскую школу, в которой преподавал собственные методы ведения боя. В школу попадали только избранные, даже в замке Бера мало кто о ней знал. Человек, ставший учеником Зарага, не мог добровольно покинуть школу — всех бежавших ожидала смерть, причем не по воле самого Зарага, но по указу Бера, который мгновенно нашел применение его ученикам. Теперь же старый правитель Нарба, уяснив намерения Азазара, предоставил людям Зарага достойную их способностей работу и тем самым выручил аэрда, у которого имелись сложности именно в начинаниях.

Впрочем, как раз Бер Третий знал от Азазара лишь о внешней стороне дела; о своих настоящих целях аэрд говорил только Авениру. Но седая борода Бера была длинна, и он никогда не сомневался в наличии внутренней подоплеки всего предприятия. Да только он был уверен, что Азазар в любом случае удовлетворит интересы Нарба — очистит Лес от низших и разбойников.

Приступать к военным действиям в первые же дни было невозможно, и здесь торопящемуся Азазару сетовать было не на кого, поскольку Зараг вполне резонно разъяснил, что, пока его люди не ознакомятся с местностью, почти наверняка не смогут выполнить намерений его величества. Аэрд сам водил их несколько суток по Лесу и, в общем, остался ими доволен.

Поздним вечером, за несколько часов перед началом, Азазар стоял возле своего шатра, обозревая долину, и слушал Зарага. Бесчисленные ручьи стекали с гор и, извилисто пересекая долину, скрывались в лесу; весна сюда пришла раньше, наполнила этот клочок земли высокой зеленой травой и первыми цветами, — и тем более аэрду не нравилось, что долина до сих пор оставалась незаселенной. Когда-то давно здесь был поселок, но люди не прожили долго в этих местах; в Эре думали, что все по вине низших.

— Простите, ваше величество, — услышал он Зарага. — Повторим в последний раз. Поправьте, если ошибусь.

— Повтори, — согласился Азазар.

Конечно, Зараг не сравнится с Тандиром — Тандир брался за дело сразу и не нуждался в дополнительных разъяснениях, все покрывала его энергия, он брал препятствия напором.

— Только не затягивай, — добавил Азазар. Ему надоело постоянное повторение одного и того же.

— Как пожелаете, ваше величество. Мы делимся на три группы, в каждой десять человек. Двенадцать племен, следовательно, четыре вождя на каждую группу…

Зараг неожиданно прервался и прикрыл рот ладонью.

Азазару не нравился этот человек, и он особенно не утруждал себя размышлениями, почему так. Он даже подумывал отказаться от него, но ученики Зарага были неотделимы от самого Зарага.

— Ты возглавлял не один поход и принес Нарбу не одну победу, — произнес аэрд. — Я не хочу, чтобы ты сомневался.

— Ночь коротка, ваше величество.

— Мы должны успеть.

— Да, ваше величество.

— Готовь людей. Все должно начаться сегодня.

Аэрд, оставшись в одиночестве, думал о том, что теперь все ночи будут длинными.

Было очень холодно. Это самое яркое ощущение — морозный ветер и продирающий холод. Тусклым, но более странным ощущением было то, что лежит он в снегу, и хотя был вполне убежден, что в эту пору года снега быть не может, с каждой секундой все более уверялся, что лежит в снегу. Мелькнула и сразу же пропала мысль, что надо бы ему скорей подняться, ведь его заметет… Нет, подняться сейчас не было сил. На жалко и робко раздавшиеся в голове вопросы, кто он и где находится, внутри ничего не отозвалось.

Откуда снег в этих краях? — В каких краях?

Потом снег и ветер как будто исчезли, догоравшее сознание мягко опускалось в пропасть. В темноте было тепло и приятно, время изгибалось и перетекало из одного состояния в другое, то ускоряясь, то совсем замирая. И он бы долго следил за этими превращениями, но уже открывались покрытые инеем веки, и вновь появились снег и холод. Разглядеть что-либо было трудно, но показалось, что его протянутая вперед рука свисает над обрывом. Но он был на тот момент еще слишком глубоко в себе, чтобы все это могло тревожить — и снова закрывались глаза, снова обволакивала теплая темнота. В один из таких прорывов на поверхность сознания ему показалось, что это вовсе не рука, а большая лапа — то ли собачья, то ли волчья, то ли…

Полное пробуждение наступило, когда он внезапно отчетливо ощутил свое тело. Левая сторона почти полностью задубела — от стопы до пальцев повисшей в воздухе руки. Кости ломило так, словно они были отдельны от всего тела: в бреду ему вдруг показалось, что от него остался один только скелет. Он проснулся, вынесенный из беспамятства мягкой волной тьмы, уже потеряв способность свободно погружаться в себя.

Но и до сих пор не понимая, кто он и где находится, он не мог не удивиться всему, что увидел. Вокруг в ночном сумраке действительно лежали снежные сугробы, но, хоть он достаточно ясно помнил ощущение слипшихся под инеем век, сейчас на нем самом не было ни единой снежинки, более того, от тела исходил легкий жар, а холод, сковавший левый бок, шел от ледяной каменной поверхности. Второе, что поразило — он был голым. Сообразив, что в таких обстоятельствах давно уже должен был умереть, он попробовал подняться. С третьей попытки ему лишь удалось сесть — все тело ломило, словно при лихорадке. В сугробе, где он лежал, образовалась проталина, снеговые стены берегли его от ветра. Третье, он находился на большой высоте, судя по всему, на горе, и память все так же отказывала ему в знании, каким образом он сюда попал.

Гигантский волк сидел недалеко от него на круглом валуне. Черную густую шерсть шевелил ветер, острая, с блестящими глазами морда смотрела куда-то вдаль.

Он вроде бы должен был испугаться. Но не мог. Как будто где-то когда-то он уже видел такого волка, и произошло нечто ужасное. Но настоящего страха не было.

Не волк, поправил он себя. Оборотень.

И следом другая мысль: его зовут Тень.

Он раздумывал, как обратить на себя внимание зверя, деться все равно было некуда — оглядевшись, он обнаружил, что они на самом верху горы, откуда можно разве что слететь на крыльях. Оборотень взглянул на него.

Мое имя ты знаешь. А почему не знаешь своего?

Это был человеческий голос. Волчья пасть не открывалась, чужие мысли словно бы сами раздавались в голове, как если бы оборотень говорил изнутри него…

Но почему-то и в этом он страшного ничего не находил.

— Тень, — произнес он.

А ты? Ты знаешь, кто ты?

— Ты знаешь, — с решимостью, вроде бы чуждой ему, ответил он волку.

Оборотень как будто смотрел на него с любопытством и… ожиданием, что ли?..

Может быть, — сказал Тень, и промелькнуло сомнение: вдруг ему отвечают на последний — невысказанный — вопрос. — Имя твое — Полуночник.

Память, как он ни надеялся, не отозвалась. Это имя не затронуло в нем ничего.

— Почему Полуночник? Кто так меня назвал?

Тебя назвал я. Давать имя — право создателя, не так ли?

— Ты меня создал? — спросил он, но ничуть этому не поверил.

Таким, какой ты сейчас. Свое первое имя ты вспомнишь — оно уже не твое.

— Как это?

Поймешь. Теперь ты — Полуночник. Это время твоего настоящего рождения.

Тень поднял морду к небу. Следом за ним вверх посмотрел Полуночник. Он ожидал увидеть плотную завесу серо-черных туч — вместо этого ему открылась ярко-синяя бездна с большими льдистыми звездами. И небо это было настолько реальнее оборотня и заснеженной горы, что все вокруг должно было исчезнуть в миг, когда он опустит взгляд.

Но еще раньше в голову грубо прорвался чужой голос:

Ты должен проснуться.

— Мое рождение, — прошептал он. — Настоящее рождение?

Я помогу тебе.

— Полночь?

Ты должен закричать. Пусть мир узнает, что пришел Полуночник.

Тень мгновенно соскочил с валуна и черной башкой ударил его в грудь. Полуночник успел бы уклониться, но его поразила лишь сама возможность боя с оборотнем. Коротко вскрикнув и бестолково растопырив руки, он полетел вниз.

Мир перевернулся. Земля была так же далека, как и небо.

Сознание Полуночника помутилось.

И только на самых дальних и тонких границах восприятия он слышал, как кричит.

Самая большая изба принадлежала, конечно, старосте. Дивар договорился об ужине и ночлеге за умеренную плату — ему не нравилось, как Авенир расшвыривает монеты. Староста принял их с явной неохотой, но, в общем-то, сделал бы это и без платы — господ магов этот нехитрый народ узнает сразу. Он осмелился лишь высказать некоторые опасения по поводу волка, Авенир молча, под шипение Дивара, добавил монету.

Это была первая деревня, попавшаяся им на восточном тракте. Избы были раскиданы по низкой зеленой горе, люди здесь жили за счет пастушества. На мясо староста не поскупился, а вот двух молоденьких дочерей поспешил отослать в соседнюю избу. Хозяйка глядела на гостей подозрительно, будто ждала от них чего-то нехорошего. За ужином все молчали. Дивар пытался завязать беседу, староста отвечал скупо. Как они уживаются с разбойниками, узнать так и не удалось.

Поблагодарив хозяев, все время испуганно косившихся на мрачного мага, гости улеглись спать. Авенир занял лежанку, в ногах у него лег волк, Дивар, поохав, примостился под ними на широкой дубовой лавке.

Дивар надеялся, что уснет быстро: последние два дня они с магом в пути почти не смыкали глаз, но разнылись раны, спать перехотелось. Он упорно возвращался мыслями к ночи, когда маг убил разбойников. Дивар испытал в ту ночь настоящий страх — не за свою жизнь, да и на разбойников он плевал, а страх за вменяемость Авенира, он готов был допустить, что маг переступил какую-то последнюю, невозвратимую черту, за которой — чернота безумия. А та ночь в «Пьяном коне», когда Дивар отдал пустоте свою кровь, очень ясно ему продемонстрировала, по каким темным дорогам ходит маг. Убийство же разбойников открыло, что эти странности мага не завершились его победой в Нарбе, и даже, может быть, наоборот — опасный лед стал более тонок.

Ему стало неудобно лежать, сон совсем пропал; только свинцовая тяжесть в голове напоминала, как ему нужен отдых. Дивар поднялся с лавки, споткнулся об им же поставленную сумку и громко врезался в дверь.

Он отодвинул засов, когда хозяин, спавший в другом углу, вовсе не сонным голосом полюбопытствовал:

— Куда?

Дивар обернулся, уже шагнув во двор — старосту не было видно в темноте, но он все же показал наугад кулак:

— Попробуй только запереть!..

Дивар побродил вокруг избы, глубоко вдыхая влажный ночной воздух, проясняя мысли… В деревне было тихо, только доносилось приглушенное эхо быстрой реки. Дивар нашел трухлявый пень, сел, уставился мутным взглядом в темную полосу леса.

Авенир сказал, что волк умирает. Той ночью он не добился от мага никаких объяснений, они навьючили коней и продолжили дорогу в темноте. Авенир совсем ушел в себя, без Дивара забывал бы поесть. Дивар следил за ним, да и больше внимания стал уделять серому. Он замечал, но как-то не придавал значения тому, что волк уже не один день до их встречи с разбойниками ведет себя необычно: не бежал при первой же возможности в лес, не вырывался вперед, — вообще просто не отходил от мага. Признаков болезни Дивар не находил, просто волк быстро слабел — по нему было видно, какое облегчение он испытывал всякий раз, когда устраивали привал.

Дивар добивался объяснений, но о волке маг упомянул еще лишь однажды, чем только сильней его запутал: «Я виноват в том, что он умирает. Уходит старое знание — уходит волк»…

А вот разбойники на пути им больше не попадались. И нельзя было позавидовать тем, кто обнаружит убитых магом людей при дневном свете…

Где-то очень близко гавкнула собака, в ночной тиши ее голос прозвучал неожиданно громко, предостерегающе. Дивар огляделся. Еще до того, как увидеть человека, он машинально вскинул руку, но… меч остался в избе.

— Я вас напугал? — доброжелательно спросил человек. Он подошел чуть ближе, и Дивар увидел, что это мальчик лет двенадцати, видимо, уловивший его движение и пальцы, схватившие воздух вместо рукояти. Возле него крутилась крупная белая собака, игриво поддевая его прижатые к груди руки.

Дивар замигал, как бы не желая верить глазам, но решил, что в таком случае надо также прочистить себе уши.

— Как это я тебя не заметил? — спросил он — более самого себя, чем незнакомца, но мальчик, к его удивлению, открыто улыбнулся и ответил:

— Это я нарочно так шел… не думал, что кого-то… напугаю…

Мальчик совсем его не боялся и подошел ближе. Конечно, он был с такой собакой, но Дивар далеко не исключал той возможности, что, в случае надобности, свернет ей шею быстрее, чем ее хозяин догадается сказать: «Ой!». Мальчик смотрел доверчиво, Дивар отметил про себя его красоту и опрятность, никогда не числившиеся среди достоинств бедных деревенских мальчишек. Впрочем, совсем нередко и городских…

Дивар, сдерживая смешок, спросил:

— Почему ты думаешь, что мог меня напугать?

— Не думал, что вы нездешний…

Дивар улыбнулся:

— Ну а ты кто, храбрец?

— Меня зовут Вир, — сказал он, и вдруг лицо его просияло. — А вы господин Дивар?

Улыбка на лице Дивара тут же завяла, он вновь нахмурился. Незнакомец, знающий твое имя, будь он хоть двенадцатилетним мальчиком, не предвещает ничего хорошего. Мальчик, увидев эту перемену в его настроении, неосознанно положил руку на голову собаки. Дивар заметил, что и с собакой не все так просто: откормленная, вымытая, вычесанная… В какой деревне, забытой и затерянной на одном из многих извивов восточного тракта, возможно встретить такую пару?..

— А ведь, кажется, ты тоже нездешний, — произнес Дивар.

Вир при этих словах растерял возникшее было недоверие:

— Ну, не совсем, — счастливо сияя, ответил он. — А вас все-таки зовут Дивар…

— Предположим, так.

— Владыка того Дома, откуда я спустился сюда, приглашает господина Авенира и вас к себе…

— Это любезно с его стороны, — сказал Дивар, которого сильнее задело, что незнакомец назвал имя мага. — А с твоей стороны было бы любезно сказать, кто этот владыка, кто такой ты и откуда знаешь наши имена.

Все это было до того странно, что Дивар задал себе резонный вопрос: уж не уснул ли он, сидя на пеньке?..

— Вам расскажут об этом, но не здесь. Мне было поручено пригласить вас двоих, ничего больше, — смущенно ответил Вир.

— Ты, Вир, думаю, согласишься со мной, что это довольно странное приглашение — неизвестно от кого и неизвестно куда, да еще посреди ночи, когда подножку может сделать даже распоследняя коряга, да еще получить его от людей, которые знают о нас так много. Подумай, не было бы глупостью принять его?

Вир не растерялся, он даже посерьезнел:

— Все дело в том, господин Дивар, что я в первую очередь должен был увидеться не с вами, а с господином Авениром, а уж он бы и так понял, что нужно пойти.

— Почему? Разве он тебя знает?

— Нет. Но господин Авенир, уж простите, знает и видит больше, чем вы…

Дивар кивнул и спросил с насмешкой:

— Так ты предлагаешь мне пойти за ним?

— Можете, конечно, не идти, я сам пойду, но…

Дивару показалось, что его голова затрещит сейчас на всю деревню; ну почему было не остаться спать в избе? Какой-то мальчик, какие-то враги… мысли жутко путались.

— Вижу, вы расстроены, — как-то опечаленно произнес Вир. — Но мы узнали о вашем прибытии слишком поздно. Вижу, что вы устали, но, уж поверьте, у нас вы сможете отдохнуть намного лучше. Еще немного усилий, прошу вас!..

Дивар поднялся с пенька и сурово посмотрел на Вира сверху вниз:

— Стой здесь и жди! Понял?

Авенир сразу крепко уснул. И тем более мучительно было просыпаться. Он что-то начал видеть, то ли сон, то ли видение, очень отчетливо, когда одна незначительная подробность может при желании затмить целое…

Он был волком, измученным, только-только просыпавшимся в неизвестном мире волком. У него было обыкновенное человеческое тело, но это не мешало твердо знать, что он волк — и в какой-то малой, незначительной степени человек. Так же твердо он знал, что находится на вершине горы, которую когда-то уже видел — на самой-самой вершине, где лишь снег и ветер. И ему было холодно, было больно, он остро ощущал одиночество, миг назад пережитую осознанность небытия, побежденную тьму… Он должен был шевелиться, чтобы вырваться из снежного плена, но у него не получалось себя заставить, и положение еще усугублялось тем, что он не мог открыть глаза: то есть знал, что может, но не хватало какого-то последнего усилия, ничтожно малого и так необходимого…

Но не слабость страшила его, нет, — страшило чувство, подсказанное правдивым и диким животным чутьем: чья-то близость, опасная, смертная близость хитрого, затаившегося во тьме существа, выжидающего, высматривающего, существа черного, как закатная тень…

По пробуждении ему понадобилось время, чтобы понять, кто он, маг был готов проснуться на холодной горе, образ волка удалось скинуть не сразу. И еще до того, как выслушать Дивара, Авенир почему-то четко вспомнил морду серого урода, который обозвал его убийцей. Последний раз он вскользь подумал о Фобе еще в Эре…

Авенир слез с лежанки и достал посох. Хозяева избы тоже поднялись.

Дивар успел не один раз пожалеть о сделанном, пока наблюдал, как долго и тяжело Авенир выпутывается из силков сна. И теперь, оказавшись вдалеке от Вира, он не мог найти верных слов, чтобы передать магу, зачем его разбудил.

Какой-то мальчик, какое-то нелепое приглашение…

Дивар понес околесицу, и хорошо, если половина из всего им сказанного имела какое-то значение, но Авенир и без него сообразил, что разгадку нужно искать вне стен избы — он первым заметил странное поведение так и не поспавшего в эту ночь старосты: тот взволнованно бегал по избе, то и дело открывая и закрывая ставни и высовываясь наружу, громко разбудил хозяйку, и все это с несвязным бормотанием:

— Ох, ох, а мы и не слышали!.. И не готовы! Ох!.. Ну поднимайся же! Чего-чего?.. К нам пожаловал Вир! Ох, ну а куда смотрел сторож? Балбес!.. И не готовы!..

Старик, схватившись за голову, вылетел из избы и там заорал:

— Люди! У нас гость! Люди!..

Дивар же перестал молоть языком, когда ощутил на плече ладонь мага.

— Какой мальчик? — терпеливо спросил Авенир. Он убрал посох, видя, что опасность никому не угрожает.

— Тебе нужно посмотреть самому, — сказал Дивар. Он подумал, что свихнулся — мальчик среди ночи приглашает их в какой-то дом, он сам уже наполовину согласен… Но на него успокоительно действовал староста, воплями созывающий люд к «нежданному гостю»…

— Так пойдем, — предложил Авенир полувопросительно. Дивар, топая к двери, вспоминал Вира и в каком-то внезапном осознании бормотал: — А я ведь никогда такого не видел… Никогда!..

Взлохмаченный волк нехотя спрыгнул с лежанки и поплелся за ними.

Всего минуту назад Дивар оставил Вира одного. Сейчас вокруг мальчика носился счастливый староста, повсюду в избах зажигался огонь, лениво выходили заспанные люди — и все они радостно приветствовали маленького гостя. Вир был немного смущен таким вниманием и словно бы виновато повторял: «Я по делу, по делу, потом…» — но с видимым удовольствием пожимал протянутые руки людей, которые постепенно его окружали, наперебой тараторя что-то и ему, и друг другу.

Дивар с Авениром остановились на крыльце, наблюдая за растущей толпой; волк сел у ног мага и беспрестанно зевал и почесывался.

— Он какой-то не такой, — с крайне озадаченным видом произнес Дивар. — Не такой, как все они…

Мальчик с трудом вырвался из толпы, которая готова была задушить его в объятиях и избить дружественными похлопываниями по плечу, и увидел Авенира. Люди продолжали смеяться, трогали его, о чем-то спрашивали, хоть он и просил их прекратить — так робко, что никто и не думал оставлять его в покое. Но он наконец не вытерпел (в большей степени из-за того, что за ним наблюдал Авенир), и хоть через миг на его лице вновь царила какая-то естественная доброжелательность, сумел достичь своего мальчишеским срывающимся криком:

— Да прекратите!..

Только после этого до всех дошло, что их маленький гость не шутит, они увидели, на кого направлен взгляд Вира — всеобщее внимание обратилось на мага.

Дивар мотнул подбородком в сторону Вира:

— Ну не такой… Не знаю, почему…

Он посмотрел на мага и с удивлением увидел, как в выражении его лица, поверх усталого безразличия, проступает слабая улыбка.

Авенир скрестил руки на груди и задумчиво произнес:

— Да, ты прав…

Но то, что Дивар определил для себя как необыкновенную чистоту и красоту мальчика, Авенир оценил иначе: Вир не принадлежал этому миру, ну или же почти не принадлежал. Он был словно обособлен от всего окружающего, отделен какой-то неуловимой инаковостью, конкретное выражение которой отыскать было нельзя, лишь принять в целом. Дивар только чувствовал это; маг видел желтоватое свечение, исходящее от Вира, похожее на полупрозрачный кокон, который не позволял этой реальности проникнуть в мальчика, точно так же, как и мальчику не давал укорениться в этом мире. Кроме Авенира, сияния больше никто не видел, но маг и сам предвосхищал ту мысль, что никакого сияния нет, что таким образом лишь для него одного утверждается обособленность Вира — он чувствовал эту мысль так же, как Дивар и все эти люди чувствовали инаковость Вира. Но не это сейчас было для него важно, и маг по-настоящему улыбнулся, когда посмотрел на собаку мальчика — от нее исходило то же сияние, веяло той же невраждебной чуждостью. И все это значило для мага очень многое, он позабыл сейчас и о человеке-волке на вершине горы, и о непонятном Фобе.

Мальчик неуверенно подошел к Авениру, остановился в двух шагах. Собака не отходила от него, виляя пушистым белым хвостом и поглядывая на людей. Волк оставался ко всему безучастен, в том числе и к собаке.

Вир недоверчиво смотрел на блекнувшую улыбку Авенира, потом видимо собрался и, заглядывая магу в глаза, произнес:

— Я пришел за вами.

От притихшей и недоумевающей толпы отделился староста, и, приблизившись к мальчику, зашептал ему на ухо, хоть маг и Дивар все слышали:

— Да что ты, Вир… Это же так, прохожие… на ночлег…

Вир отскочил от него как ужаленный и, кинув несколько быстрых взглядов на Авенира, сердито посмотрел на старосту:

— Что ты говоришь?

Старик таким же громким шепотом, но уже не нагибаясь к Виру, произнес:

— Это на ночлег, говорю… Разбойники…

— Почему разбойники?! — возмутился и еще больше рассердился Вир. Староста втянул голову в плечи, Дивар рассмеялся: его смешил вид без всяких там шуток испугавшегося старосты, смешил сердитый Вир.

— Конечно, разбойники, — убежденно сказал староста и, на миг насупив брови, повернулся к толпе, откуда тоже раздавались смешки: — Тише там! — и лицо вновь обмякло при обращении к Виру: — Конечно, разбойники. Если нет, то как же они сюда добрались бы?

— Никакие они не разбойники, — сказал Вир и угрожающе, вызывая одинокий хохот Дивара, спросил: — А как ты их принял?

— Принял, как есть… нормально принял.

— А ты знаешь, что среди них маг? — надвинулся на него мальчик, и старосте пришлось отступить.

— Знаю, — сказал староста. — Они люди редкие…

Вир безнадежно вздохнул.

— Ладно, — сказал он, и как-то безобидно добавил: — Хороший ты мужик, но дурак…

Толпа, вся как один человек, разразилась оглушительным хохотом. Вир, не придавая значения веселью деревни, досадливо махнул на старосту рукой, и тот с почтительным поклоном отошел, не смея больше мешать. Мальчик, снова преобразившись, серьезно смотрел на мага.

— Я пришел за вами, — повторил он.

— Кто ты? — спросил Авенир. Он не скрывал своей заинтересованности, но Дивар подумал, что вряд ли мага удивляет в Вире то же, что и его: он слушал их и готов был броситься на каждого, кто помешал бы разговору.

— Мне нельзя отвечать, — сказал Вир. — Мне жаль, но нельзя. Я должен только провести вас к моему учителю, к Владыке Дома… так я его называю…

Но Авенир как будто и не слышал его, он спросил:

— Откуда ты, Вир?

— Я сожалею, но мне…

— Ты ведь издалека? Совсем издалека?

Дивар не совсем понимал, о чем спрашивает маг, но увидел, уже во второй раз, как светлеет лицо мальчика, озаренное какой-то невозможной догадкой:

— Вы знаете? — воскликнул Вир. — Вы знаете? Но как?..

Авенир покачал головой. Ему не хотелось верить, он не мог верить… и все же этот мальчик свидетельствовал собой столь о многом, что спирало дыхание…

— Вы пойдете со мной? — с сомнением спросил Вир, увидев разочарование мага. — Вам обо всем расскажут там, нельзя мне…

— А там есть такие же? — спросил Авенир. — Такие, как ты?

В какой-то момент показалось, что Вир собирается ему ответить и вот-вот произнесет первое слово… но уже в следующую секунду рот скривился в мученическую улыбку.

— О чем это он спрашивает тебя, Вир? — раздался вдруг подозрительный голос старосты. Толпа теперь слушала их разговор иначе: настороженно, с недоверием…

— Да помолчи! — огрызнулся Вир, и это подействовало намного лучше, чем если бы Дивар пустил в ход кулаки: староста сгорбился, как будто его ударили. — Там есть мой учитель. Есть те, кто ответят вам.

— А ты не знаешь? — спросил маг.

Лицо Вира выдавало такое внутреннее напряжение, словно он сдерживался, чтобы не заплакать; видимо, он ожидал, что встреча пройдет иначе.

— Так вы пойдете со мной? — спросил он.

— Как далеко придется идти? — спросил Авенир.

Вир понял его вопрос:

— Нет, не настолько далеко… Еще до зари доберемся.

Дивар, для которого смысл их разговора наполовину был непонятен, представил себе это «не настолько далеко»: впереди еще большая часть ночи! А ведь они с магом едва дотащились до деревни. И что говорить о них, если даже их лошади вряд ли способны на такой ночной переход.

Но Авенир не думал ни об усталости, ни о лошадях. Он думал о времени. Каждый день, за который они успевали пройти ничтожно малое расстояние, был для него пыткой, а пыткой еще страшнее — осознание, сколько еще точно таких же дней ожидает впереди. С одной стороны, Ардалион, надежда спасти и себя, и волка, но с другой — мальчик со своим сиянием… Что, если правда? Что, если кроме этого мира и мира багрового света, населенного тенями, есть еще иной мир?.. Авенир, понимая, что мальчик не ответит, не мог сдержаться и опять спросил:

— Откуда ты пришел, Вир? Откуда?.. — и пока мальчик заламывал руки, маг, следуя внезапному наитию, произнес: — Тебя ведь зовут не так? Правда, тебя зовут не так? Ты для них — Вир? А на самом деле? Тебя зовут… — он еще не знал, что скажет, но сам изумленно услышал, как четко выговаривает неизвестное имя: — Эрвин.

Вир далеко не сразу оправился от удивления и вообще с трудом овладел собой, но, сохрани он в этот миг возможность наблюдать, увидел бы, что Авенир удивлен не меньше.

— Вы не можете, — произнес Вир и замолк. Его собака, лишенная внимания, издала пастью урчащий звук и гавкнула. Он хотел отпихнуть ее от себя, но ему не удалось передвинуть такую тушу, он даже вряд ли понимал, что делает. Потерев переносицу, он тихо сказал: — Да, меня так зовут. Это известно только в Доме. Эрвин…

— Это важно? — спросил Авенир. — Я имею в виду, наш приход. Это так важно?

— Очень важно, — подтвердил Эрвин.

— В таком случае, почему за нами отправили тебя? Твой учитель, люди, которые в состоянии ответить на наши вопросы… почему не они, а ты?

— Так должно быть, — твердо сказал Эрвин, словно был подготовлен к вопросу.

— Ты говоришь уверенно, но что ты знаешь о «должно быть»? Это не просто слова.

— Не просто, — согласился Эрвин. — И я пришел к вам не просто. Вообще, здесь тихие нелюдимые места, но сейчас стало очень беспокойно. Честно говоря, беспокойно теперь не только у нас… Меня отправили к вам, потому как все, что до недавнего времени представляло собою большую важность, сейчас отдано случаю.

— Тебя попросили это нам сказать, если твое положение будет безвыходным? — спросил Авенир.

— Да.

Маг размышлял, опустив глаза и слегка закусив нижнюю губу. Его взгляд наткнулся на волка, сонно глядевшего на расстилавшийся за последней дряхлой избенкой лес.

— Так и быть, — произнес маг. — Мы пойдем с тобой, если ты ответишь на один вопрос. Только один. Согласен?

Эрвин посмотрел исподлобья, будто подозревая обман, и сказал плачущим голосом:

— Господин Авенир!.. — но имя выговорил с тщательностью, как если бы произносил впервые и боялся его исковеркать и обидеть мага. — Никто в Доме не давал мне такого права.

— Я понимаю, — сказал Авенир. — И тем не менее должен знать наверняка.

— Но…

Староста, так долго сдерживавшийся, внезапно подал голос:

— Вир! — возопил он, и горло старика сдавливало то ли от обиды, то ли от гнева. — Да ты только скажи! Мы их скрутим в бараний рог! Ну!?

Толпа за старостой одобрительно загудела, смельчаки замахали над головой кулаками. Дивар презрительно посмотрел на воинственных мужиков и вдруг вспомнил, что так и оставил свой меч лежать в избе.

Но Эрвин, срываясь, обернулся к старосте и завопил в ответ:

— Да помолчите вы все!

Староста отшатнулся, хоть и стоял далеко от Вира, будто на него дохнуло огнем.

Мальчик всем своим видом выражал отчаяние. Маг рассматривал его, вспоминал себя десятилетним и думал, что бы тогда могло его привести в подобное состояние?.. Ответа так сразу не нашлось, он разогнал пустые мысли.

— И если я отвечу, вы пойдете со мной? — спросил Эрвин.

— Если ответ нас удовлетворит.

— Нечестно, — сказал Эрвин и шмыгнул носом, но плакать не стал.

Дивар с недовольством обратил внимание на слово «нас», повторяемое магом: какое там «нас», когда он даже не смог бы угадать его вопрос?..

— Нечестно, — сказал Эрвин, словно смиряясь с тем, что говорит. — Ну ладно. Что остается-то…

— Ничего, — подтвердил Авенир. Он бросал иногда косой взгляд на старосту, чувствуя в нем то же, что и в Крате — нет, не корысть, а слабость — слабость перед собой, перед мальчиком, перед двумя прохожими… Чувство было неприятное, волосы зашевелил ветер с холодной горы, где тосковал человек-волк… — Я уже спрашивал тебя об этом… Там, в Доме, есть еще такие же, как ты?

Эрвин задумчиво почесал кончик носа.

— Вы хотите сказать…

— Ты знаешь, что я хочу сказать.

Сияние вокруг мальчика трепетало, переливалось, завораживало взгляд…

— Есть, — еле слышно прошептал Эрвин, и, почти не понимая мага, услышал:

— Хорошо. Тогда мы пойдем с тобой. Давай собираться, Дивар.

Мальчик еще переваривал его слова, когда Дивар требовательно закричал старосте:

— Выводи коней!

Толпа зашевелилась и зажужжала, как потревоженный улей, староста, что-то беззвучно бубня, переминался с ноги на ногу.

— Коней не надо! — крикнул старосте Эрвин и пояснил Авениру: — Пешком пойдем!

Глава четвертая

Его зовут Ермил.

Эта мысль пришла с первым проблеском света, родившимся в затуманенной голове.

— Ермил, — натужно прошептал он и в ту же секунду, объятый ужасом внезапно хлынувших воспоминаний, подскочил с земли. В глаза ударил яркий дневной свет.

Стена, заслонявшая память, рухнула. Он сразу узнал эту местность — каменистое подножие Серого Клыка, с вершины которого он упал вниз — от толчка Тени, черного оборотня. Невероятной высоты гора с бесчисленными острыми выступами, расщелинами, пещерами и отвесными склонами — и он, Ермил, оставшийся в живых. Он нетвердо стоял на ногах, все мышцы болели и ныли, а взгляд расплывался и не мог толком ни на чем сосредоточиться, но он был жив — и, более того, не получил ни одного синяка, не то что раны. Он изумленно смотрел на руку, которую, как он ясно помнил, разворотило еще в начале долгого падения, но от раны не осталось и следа.

Ермил, охая и прищуриваясь, рассматривал свое обнаженное тело: шрам на ноге, несколько мелких шрамов от бытовых порезов на руках — все старые, почти забытые… Но гора ему не привиделась, как не привиделся Тень… Отказывавшая память теперь дарила ясные отчетливые картины, вплоть до того, как смутно он воспринимал действительность на вершине Серого Клыка.

Теперь ты Полуночник, сказал ему оборотень, и воспоминание раздающегося в голове голоса вызывало тошноту и помрачение сознания, и без того недостаточно чистого. Ты должен проснуться… — шептала тьма голосом Тени…

Ермил огляделся, потирая отекшие плечи, и обнаружил рядом небрежно брошенные на землю рубашку и штаны, а чуть поодаль небольшую серую сумку и коричневые башмаки. Тем, что это оставлено кем-то специально для него, не возникало сомнений. Ермил потоптался на месте, проверяя свою устойчивость, и когда его пошатнуло, вновь перевел зачарованный взгляд на каменного исполина.

Серый Клык… Он столько раз смотрел на него из деревни, и чаще всего вид заснеженной вершины вызывал тревожную тоску; не раз он приходил к этой горе, расположенной всего в нескольких километрах от дома, а когда-то — ему было, наверное, лет двенадцать — решил себя испытать, проверить, как высоко сможет забраться. Он добился только того, что содрал ногти на обеих руках, подвернул лодыжку и едва не проломил голову, в которой появилась и нашла себе выход такая нелепая идея. Но сейчас-то не было даже сломанных ногтей!..

Ермил похлопал себя по щекам, сделал несколько неуверенных шагов к одежде, поднял штаны и уже просунул в них одну ногу, но так и застыл в полусогнутом виде.

До него вдруг дошло, что память восстановилась не полностью: все, начиная от нависшей над ним волчьей морды в разваленном трактире и до того, как он очнулся в снегу Клыка, было залито непроницаемой тьмой. Ни намека на происходившее в это время…

Ермил потрогал место над переносицей и нащупал чуть вздутый короткий вертикальный шрам.

Знамение?..

До него донесся звук треснувшей вблизи ветки. Ермил, едва не выронив наполовину одетые штаны, впился взглядом в заросли сухого кустарника. Секунд пять у него ушло на то, чтобы отличить увиденное от того, что он только собирался увидеть. Нет, к нему шел не оборотень… Этого человека он узнал мгновенно, точнее, не человека, а ублюдка из шайки Тазара. Фиргуф целенаправленно пробирался к нему, ломая колючие кусты. Ермил не сдержал облегченного вздоха. Он спокойно надел штаны и за неимением пояса стянул их валявшейся тут же веревкой. Фиргуф — это, конечно, не ахти какая желанная встреча, но разве теперь может кто-нибудь сравниться с Тенью?..

— Одеваешься? — донесся противный, высокий, с присвистом, голос Фиргуфа. Костлявая грудь разбойника уродливо втягивалась перед тем, как он открывал рот, и казалось, будто каждое слово вылетало из него под каким-то большим внутренним давлением. Когда-то он был довольно крепким мужчиной, но всего за несколько месяцев отощал от неизвестной болезни; сквозь смуглую кожу лица так явственно проступали контуры черепа, что было понятно: этот тип доживал последние дни, как бы он там ни хорохорился… Его толстые губы растянулись в ухмылку, обнажив ряд крупных белых зубов. Он остановился перед Ермилом, когда тот уже надевал рубашку, упер худые руки в худые бока, выпятил таз и просвистел: — Это я тебе принес! Представляешь?!

Ермил представлял. После Серого Клыка он без труда мог представить и не такое.

— Одевайся, одевайся, — одобрительно сказал Фиргуф, хотя Ермил уже оделся и засовывал ноги в слишком большие башмаки. — Нам с тобой еще топать! Да… Там в сумке, кстати, жратва. Сказали, ты будешь голодным…

— Кто сказал? — хрипло осведомился Ермил, но без особого интереса. Если кто-то и станет ему объяснять, что с ним случилось, вряд ли это будет Фиргуф.

— Кто-кто?! — воскликнул Фиргуф, как будто вопрос был полным вздором. — Тазар сказал!.. Да ты пожри лучше, а?!

Ермил, глядя в землю, спросил:

— Куда это мы потопаем?

Фиргуф хлопнул себя по ляжке, насмешливо фыркнул и издал новую серию свистов:

— К Тазару же и потопаем! Что-то он очень хочет с тобой увидеться…

— А если я не хочу? — спросил Ермил — спросил даже неожиданно для себя. Все эти годы, проведенные в унизительной боязни Тазара, он пользовался своей неприкосновенностью перед другими разбойниками и мог безнаказанно и открыто выказывать им свое презрение (перед всеми, кроме Жбана, но у этого вообще нет головы). Это была привилегия, с безмолвной понятливостью и, может, с расчетом, данная ему вожаком шайки. И в этом тоже было унижение, если вдуматься, еще большее, — но Ермил старался не вдумываться. Зато все, что касалось Тазара, должно было произноситься уважительным шепотом. Никто не устанавливал таких отношений нарочно, так сложилось со временем. И если сейчас он всерьез сказал это Фиргуфу, то, как ему думалось, единственно из чувства, пережитого на Сером Клыке: когда на него прыгнул Тень, Ермил осознал, что должен с ним бороться, хотя ничего так и не сделал для спасения…

Впрочем, он уже готов был взять слова обратно.

— Не хочешь? — спросил Фиргуф и снова зафыркал, как если бы услышал нечто донельзя смешное, его грудь конвульсивно втягивалась и поднималась, и Ермил, увидевший это, с отвращением представил, что грудная клетка Фиргуфа вся забита гноем. Видение было до того четким, что он ощутил даже мертвенный гнойный запах, доводящий до головокружения. Фиргуф, заметив его взгляд, проглотил глумливую улыбку и, широко распахнув глаза, испуганно вскрикнул: — Не смотри на меня так!

— Как? — удивился Ермил и посмотрел ему в глаза, но, вероятно, что-то переменилось, и Фиргуф, нервно скривив губы, с каким-то упорством опять растянул их в ухмылку. Он погрозил Ермилу пальцем, но Ермил и сам рад был отвернуться, лишь бы не видеть грудь разбойника и не слышать больной горкло-сладкий запах…

— Так лучше, — сказал Фиргуф. — Так что ты говорил? Ты не хочешь…

— Хочу.

— Вот и славно! — свистнул разбойник. — Не тяни со временем. Ешь!

Ермил быстро прикинул, стоит ли касаться еды, если рядом стоит этот человек, но все-таки полез в сумку. Внутри оказался большой кусок сыра и целая вареная курица.

Он опомнился, когда курица была наполовину съедена, он отхватывал зубами куски и проглатывал вместе с костями, почти не пережевывая. Он еще не испытывал такого голода. Ермил заставил себя остановиться, сознавая, что кости нужно отбирать, он же не собака, да и вообще, его стошнит…

Фиргуф наблюдал, как он ест, и посвистывал, нимало не заботясь, что его не слушают:

— Что ж ты жрешь, как свинья… Хоть бы с колен поднялся. Мне Тазар-то сказал, чтоб я был с тобой вежливый-превежливый… А как по мне, мы с тобой и раньше не цапались… Да и с чего мне быть с тобой вежливым? Хоть какой, без разницы! Я вон тебе жратву тащил, одежду. Чего еще надо?! И вздумалось ему… Э, ты кости-то выплевывай… Вздумалось ему, говорю, всех нас учить, чтоб держаться с тобой прилично! Где он слов-то таких набрался? Прилично! С чего б вообще… да что ж ты делаешь, чистая рубашка… А, ладно, вернешь другую… Ого, да ты зверь! Там на дне еще парочка лепешек, ты наверное…

Ермил справился и с лепешками, почти не ощущая их вкуса, и понял, что, несмотря на всю эту гору еды, поел бы еще. Но в животе появлялась приятная тяжесть, Ермил сел на землю, сложив руки на коленях, осоловело замигал; тяжесть перебралась из живота в голову, Серый Клык начал отвергать пристальное рассматривание, каменная гора подернулась беловатой дымкой…

Фиргуф с силой затормошил его за плечи. Сквозь еле-еле проницаемую хмельную сытость он взглянул на возмущенного разбойника.

— Да ты, братец, обнаглел!.. — почти прокричал Фиргуф, грудь его вздымалась больше обычного. — И как после этого… относиться… к тебе уважительно?.. Поднимай жопу, трактирщик! Мне, знаешь, все равно… что там у тебя… случилось… Тазар сказал мне… мне!.. чтоб тебя… чтоб тебя!.. чтоб я тебя привел побыстрей! Слы… слышишь!

Фиргуф произнес это, задыхаясь, и отошел в сторону, чтобы восстановить дыхание, как только Ермил предпринял попытку подняться.

Ермилу далось это нелегко. Как пьяный, не ощущая под собой земли, он встал на четвереньки и только потом поставил себя на ноги. Несколькими хлесткими пощечинами он попробовал развеять мутный дурман, но это не помогло…

— Ни… ничего… — даже не просвистел, а просипел Фиргуф. — Сейчас ты… пройдешься… быстро очухаешься…

«А ты? — подумал Ермил. — Ты сам-то идти вообще сможешь?»

Но язык не желал поворачиваться, да и Фиргуф не стоил того, чтобы произносить это вслух.

Тазар был не самым влиятельным человеком среди разбойников Леса, да и не претендовал на какую-либо влиятельность. Ему хватало того, что он получал со своих двадцати человек, и в планах приблизительно намечался день, когда он покинет эти беспокойные места. А накоплено было немало для дальнейшей жизни вне Леса. Ни с кем из местных он не враждовал, вовремя получал свою долю и честно распределял добычу в шайке. Тазар не пытался задавить соседей, не вмешивался в крупные дела и на сходках вожаков держался тихо и неприметно. Так было не всегда, вначале пришлось туго, перед старыми разбойниками нужно было ножами и кровью отстаивать свое право на место в Лесу. Зато теперь, несмотря на малочисленность шайки, положение Тазара среди разбойников по случайности стало особым, и многое для него изменилось.

Этой случайностью был Тень.

Тазар не знал, чему причиной такое к нему внимание оборотня. Разве он выделялся чем-то примечательным? Нет. И Тень не спешил просветить его на этот счет. Просто оборотень являлся, когда того хотел, давал Тазару какие-то несложные поручения и уходил. К его посещениям привыкнуть было трудно, сразу Тазар даже подумывал бежать из Леса. Но привык. Задавил страх и привык. В конце концов, ничего ужасного эти посещения не приносили. Оборотень, настоящий хозяин Леса, без всяких угроз, как само собой разумеющееся, давал команду — Тазар выполнял. И если первые два-три поручения исполнил исключительно из страха, то после понял, какую выгоду приносит такая связь. Нет, он ни о чем не просил Тень, да этого и не нужно было. По Лесу медленно расползлись слухи о его знакомстве с оборотнем, и в свое время они подтвердились, когда с легкой руки разбойничьих главарей (их было шесть, насколько он знал) шайка Цэта помешала ему выполнить задание Тени, о существовании которого разбойники были осведомлены, но не верили в его благосклонность к Тазару. Провалив задание оборотня, Тазар не ждал ничего, кроме смерти, причем бежать в тот момент было немыслимо — то же самое, что тягаться в скорости с ветром. И смерть не замедлила явиться, но не к нему, а ко всей Цэтовой шайке — из сорока пяти человек не выжил ни один. Слухи сменились знанием. Никто больше не смел мешать Тазару.

Но он был благоразумен, не наглел и не пользовался своим положением. Хотя бы потому, что дальнейшие намерения оборотня от него были скрыты. Оборотень все так же к нему являлся и давал поручения, ничего не менялось. И Тазара это устраивало. Он понимал, что это ненадолго, все равно когда-нибудь Тень даст ему невыполнимое задание. Он уж и не думал о стоящих над ним разбойниках, которые в свою очередь усердно размышляли, как можно использовать знакомство Тазара с черным волком…

Подозрение, что вот и наступил ему конец, возникло, когда Тень похищал аэрдов Лесного Города и требовал его помощи. Тазар даже внутренне смирился с тем, что придется умереть, потому что любой человек в здравом уме не тронет ни одного аэрда — эти существа рубят головы быстрее, чем думают. Он понимал, что и Тень так запросто не справится с кем-либо из племени аэрдов…

Но ведь ничего, справились. Тазар не знал, для чего оборотню понадобились аэрды и куда он их утаскивал. Он и не хотел этого знать, довольствуясь тем, что не умер и может дальше копить монеты для тихой жизни где-то очень далеко от всего Нарба с его разбойниками, караванами и лесами…

Только, похоже, роковой день наступил. Тазар был не настолько глуп, чтобы не понимать, насколько его покровитель опасен для него самого. И если до сегодняшнего дня считал, что похищение аэрдов (сейчас он был, вероятно, единственным человеком, который видел пределы их Города, и он желал поскорей о них забыть) было самым тяжелым и безнадежным делом, на которое поднял его оборотень, то ныне имел возможность убедиться, что нашлось дело и безнадежней, а еще, что немаловажно, и непонятней…

Тень приказал убить Ермила.

Собственно, проблемы в этом не виделось, можно было предположить, что оборотень над ним насмехается. Чем мог ему не понравиться трактирщик и, если уж так, что ему мешало убить Ермила, не прибегая к сомнительной помощи Тазара?

Задавать вопросы у них было не принято. Но в этом случае Тазар сдержаться никак не мог.

Тень ответил, что Ермил стал оборотнем.

Таким, как ты? — спросил Тазар.

Да, ответил Тень, только Ермил пока не знает ни своих сил, ни способностей. Пусть Тазар воспользуется своими людьми. Каких-то особенных сложностей не возникнет, если они будут действовать слаженно. Найдут его завтра возле Клыка и прикончат. Скорей всего, он будет без сознания и очнется только к полудню, так что у них получится.

Ему показалось, что Тень отчего-то разозлился, больше Тазар вопросов не ставил.

Трактирщик стал оборотнем, они должны его убить. Что может быть проще?!.

Уяснить себе, что трусливый никчемный трактирщик теперь такое же чудище, как и Тень, было не только трудно, но почти невозможно.

Тазар пообещал себе, что любой ценой покинет Лес, когда (если) выполнит и это поручение оборотня. Он не стал действовать так, как советовал Тень — убивать Ермила возле Клыка. Нет, этот вариант казался слишком непредвиденным, если уж браться за такое дело, то чтоб наверняка. Другой вопрос, насколько успел измениться Ермил? Он не посмел спрашивать Тень, но все-таки: помнит ли трактирщик все тонкости их взаимоотношений? Да и, в общем-то, разница между Ермилом-человеком и Ермилом-оборотнем представлялась довольно смутно…

Тазар сообщил наскоро выдуманный план всем своим разбойникам, кроме Фиргуфа. Последнего он отправил за Ермилом, ничего не рассказав о переменах, произошедших с трактирщиком. Если Ермил убьет Фиргуфа, останется только бежать. Но если Ермил до сих пор не понимает своих новых сил и Фиргуф спокойно приведет его сюда, задание Тени будет выполнено как нельзя лучше, по части засад Тазар поднатаскался за эти годы основательно, а там — прощай Лес, хватит и накопленного, жизнь дороже!..

Тазар задумчиво оглядел огромную, когда-то наспех сколоченную уродливую избу, темную и серую, наполненную гадкими запахами немытых мужских тел. Те, кто хотел, строили себе шалаши или рыли землянки, но всегда находилось с десяток вонючих лентяев, которые ютились здесь. Тазар ненавидел затхлую избу и почти никогда здесь не бывал, но сейчас это помещение пришлось более чем кстати. Устраивать засаду оборотню удобней здесь, чем на открытом пространстве, где у него больше преимуществ. Мгновенная атака, — никакие клыки не защитят! Он напихал внутрь пятнадцать человек, так что в избе теперь не продохнуть; двоих вооружил луками и расставил по углам, двое с ножами — у двери, остальные кто с чем. Главное он сумел сделать — внушить им ужас и мысль, что Ермила нужно кромсать, пока мелких кусков не останется, оборотни живучи до невозможного, перерезанной глотки не хватит… Пусть боятся, сучьи дети, пусть понимают, что это не караваны грабить!.. Еще четверых с луками Тазар поставил неподалеку от избы, на случай, если Ермил попробует бежать. Эти четверо были самыми толковыми ребятами в шайке, их стрелам можно довериться…

Тазар вдруг понял, что нервически подергивает ногой, и немедленно прекратил. Всем этим людям ни за что нельзя выдавать свое волнение, они как зверье — всполошатся от любого признака его неуверенности. Ему нужно было срочно занять чем-нибудь руки, и он снял с пояса шестопер, который не уставал рассматривать уже целую неделю.

Этот шестопер — палица с шестью тонкими лезвиями — совсем недавно вручил ему Тень.

Ты хорошо мне помог, — сказал оборотень (его голос словно изнутри царапал череп), — возьми вот, это оружие аэрдов.

Тазар, конечно, взял, но не испытал ликования: таким оружием в Лесу хвастать не перед кем, ценителей мало. Но беда не в этом. Из всех разбойников, ненароком натыкавшихся на аэрдов, выживали единицы. А если наткнется Тазар с их оружием в руках?!

Но Тень он все равно боялся больше аэрдов, так что пока ходил с шестопером на поясе. Тем более, что оружие действительно оказалось необыкновенным. Только получив его, Тазар в первый же день решил расколошматить шестопер, чтобы оправдаться перед Тенью, мол, вещь негодная для разбойника. Листы железа были настолько тонки и изящны, что можно было подумать, будто оружие изготовлено не для серьезных целей, а лишь для красоты, для каких-нибудь аэрдских церемоний, будь они неладны… Но выяснилось, что такого мастерски изготовленного оружия Тазар и не видел никогда: лезвия не гнулись и не тупились, обо что бы он ни лупил с диким остервенением — о деревья, о камни, щиты — шестопер крушил все.

А сейчас Тазар рассматривал на лезвиях витиеватые узоры, перемежающиеся инкрустациями драгоценных камней, и задавал себе вопрос, за ответ на который ему не жаль было отдать жизни всех присутствующих: а пробьют ли эти необычайные лезвия шкуру оборотня с той же легкостью, с какой пробивают щиты?..

Внутрь ворвался молодой человек с возбужденным, испуганным лицом. Сердце Тазара в одну секунду подскочило к горлу и там замерло.

— Идут!..

Как и предсказывал разбойник, он быстро оправился при ходьбе, прохладный весенний воздух очищал сознание, Ермил с каждым шагом все больше трезвел. По лесной тропе, крутой и извилистой, иногда совсем растворяющейся в зарослях травы, они углубились в чащу, и так нестерпимо петляли, что Ермил запутался почти сразу, самостоятельно домой он бы не вернулся. Горный Лес был слишком велик, Ермил провел рядом с ним всю жизнь — и то, кроме нескольких богатых грибных и ягодных мест, ничего не знал, и потерялся бы в трех деревьях так же быстро, как любой случайный путник. Фиргуф шел впереди, издавая пугающие свисты, и на предложение Ермила немножко отдохнуть только зло огрызнулся, причем слов было не разобрать. Ермил догадался: Тазар велел торопиться, остальное никого не заботило. Ермил думал, что будет делать, если этот свистун сейчас завалится и протянет ноги. Но Фиргуф шел уверенно, не глядя по сторонам, и даже будь он при смерти, довел бы Ермила и только потом бы издох у ног вожака…

Поначалу Ермил сосредоточил мысли на Тазаре: разбойник всегда приходил к нему сам, тайные лесные тропы тщательно берегли от чужих глаз. Не сложно было сообразить, что Тазар как-то связан с Тенью. Что вообще теперь будет с его жизнью, Ермил пока понимал не очень хорошо, а как только вспоминал трактир или вершину Клыка, его бросало в холодный пот, и он просто не мог думать, — только пальцы в этот момент тянулись почесать шрам между бровей, и приходилось себя одергивать. Но вскоре Ермилу пришлось перевести все внимание на свои ощущения. Он внезапно открыл, что идет не так, как ходил обыкновенно, и от резкого осознания едва не свалился, зацепившись одной ногой за другую. Взволновало не только то, что шагал он теперь шире и как-то мягче опускал стопу — все тело двигалось как-то свободней, пластичней, согнутая спина и сутулые плечи распрямились, грудь выдвинулась вперед. Казалось, стоит немного ускориться, чтобы еще до обеда обежать вокруг Леса, а то и взобраться на Клык…

— Осторожно, тут обрыв, — просипел Фиргуф и сошел с тропы, которая скоро возобновилась в узком овраге. Ермил шел за ним, не отрывая взгляд от своих стоп, упруго отталкивающихся от земли, ноги передвигались без его сознательного участия. Долгое время он шел бездумно, но вдруг стал как вкопанный и начал рассматривать свое тело так, словно увидел его впервые.

— Да что стал?! — воскликнул Фиргуф, оглянувшись. Ермил последовал за разбойником, убеждая себя, что все это дурной сон, все, начиная с визита двоих мужчин с волком и заканчивая этой лесной прогулкой. Фиргуф то и дело оглядывался на пришибленного спутника и ворчал: — Мне что, следить… за тобой?..

Ермил не отвечал; в ушах у него раздавался звон, сперва тонкий, больше похожий на комариный писк, но постепенно нарастающий, заполнивший уши и пробирающийся дальше, в голову. Он посмотрел на разбойника, но тот ничего не замечал, лишь изредка оглядывался и шевелил губами, — Ермил не слышал его, все тонуло в монотонном тяжеловесном звуке. Ермил остановился и что-то произнес, желая услышать собственный голос. Он снова и снова что-то лепетал, казалось бы, все громче, но не слышал себя. Странное чувство еще больше сближало происходящее со сновидением: он говорил и не слышал, говорил и не слышал… Что-то сильно толкнуло его в грудь, дернуло… Ермил поднял взгляд и увидел перед собой перекошенное лицо Фиргуфа: разбойник пучил глаза и, судя по вздувшимся венам на шее, орал на него… Ермил отвернулся и засунул пальцы в уши — звон быстро нарастал, от него тряслась голова и продирал мороз, как будто надвигалось нечто величественное и ужасное, гора скрежещущего ржавого железа… И вновь его больно толкнуло, теперь в живот. Ермил увидел, что это Фиргуф, брызгая от злости слюной, ударил его и готовится для нового замаха. Следующий удар пришелся ему в висок. Ермил упал на землю, но толком не понимал, от чего: от кулака Фиргуфа или от непомерно разросшегося звона, как наводнение затопляющего все вокруг. Гора железа приближалась, — может быть, она уже за этими деревьями, — воздух забурлил и закипел…

— …закопает!.. — раздался свист Фиргуфа.

Звон исчез неожиданно: он поднялся до неимоверных высот и там, истончившись, растаял, ушел за пределы головы Ермила, — как если бы лавина железа прокатилась совсем рядом. Мир звуков вернулся. Ермил покрутил головой, приподнялся, недоверчиво уперся руками в землю, как бы сомневаясь, не перевернется ли твердь… Фиргуф схватил его за руку и рывком поднял на ноги, а Ермилу прикосновение разбойника опять навеяло кошмарный запах и картины кровавого гноя — сумасводящее чувство…

— Я… тебя… нести не буду… — свистел Фиргуф, слишком близко подставив лицо Ермилу, выдыхая воздух ему прямо в нос. Ермил, которого разбойник держал за руку, стал извиваться и отбрыкиваться, дурея от такой близости зловонного дыхания, видений сгнивающей живьем плоти… А Фиргуф словно бы нарочно придвинулся еще ближе, почти упираясь вздернутым носом ему в переносицу. — Ты… у меня… дойдешь до Тазара… а там… можешь хоть…

Ермил не выдержал. Он заорал во всю глотку и, не помня себя, изо всех сил толкнул Фиргуфа, упершись ладонями ему в ключицы. Разбойник, вскрикнув от неожиданности и мощи этого толчка, пролетел метра три и свалился на спину. Ермил не осознал, с какой силой это проделал, он, отплевываясь, закрыл глаза, надеясь избавиться от видений, и глубоко вдыхал чистый воздух. А в голове крутилась навязчивая, бредовая, — как и все вокруг него, как все внутри него, — бредовая мысль, что он спал, очень долго спал и проснулся в чужом теле, в чужом мире…

Фиргуф, почесывая ушибленную спину, опасливо стал на почтительном расстоянии от Ермила с видом, будто его незаслуженно оскорбили. Он засвистел, выбирая слова:

— Ты… Ермил… того… Я забылся… Тазар сказал… чтоб к тебе уважительно…

Ермил посмотрел на разбойника, не понимая, о чем тот говорит.

— А я… значит… — продолжал Фиргуф. — Короче… ты не говори… ему…

— Кому?

— Да ему же!.. Твое дело…

— У тебя с головой не в порядке?..

Фиргуф почесал затылок и задрал голову к солнцу, открыв грязную шею. Ермилу представилось, как было бы хорошо сейчас вцепиться пальцами в его незащищенный кадык и дернуть что есть силы…

— Ладно… — Фиргуф, с чем-то смирившись, ухмыльнулся. — Пошли… Всего ничего… осталось…

— Пошли, — согласился Ермил.

Фиргуф как-то искоса взглянул на него и произнес:

— А ты изменился… трактирщик…

Ермил презрительно фыркнул. Путь возобновился.

Он со страхом прислушивался к ощущениям, в ушах эхом все еще блуждало воспоминание о сокрушающем звоне. Что это было? И чего ему ждать от сегодняшнего дня? А от завтрашнего? Ему стало неприятно так пристально наблюдать за собой, он пытался перевести внимание на внешний мир, как-нибудь отвлечься…

Но отвлечься от самого себя было невозможно, он так же свободно и плавно двигался — как не двигался никогда.

— Ну вот… почти… пришли, — сообщил Фиргуф.

Облегчение, испытанное разбойником, отчасти передалось и Ермилу. Сейчас он поговорит с Тазаром, а это хоть какая-то определенность. И уж если рассудить, это лучше, чем оказаться сейчас совершенно одному — и в полном неведении.

Тропа выпрямилась; по правую сторону тянулась высокая земляная насыпь, заросшая коричневым кустарником, по левую, между ветвистых деревьев, бежал большой стремительный ручей, заполняющий журчанием окрестность. Впереди показалась изба.

Тазар видел Тень в действии — этого было достаточно, чтобы устроиться в помещении позади всей шайки. Если Ермил, новоявленный оборотень, сможет ворваться в избу, у Тазара будет возможность нанести свой верный удар. Кто знает, вдруг Тень именно с таким умыслом и подарил ему шестопер?

Тазару слишком поздно пришел в голову немаловажный вопрос: кто первым войдет в избу?

Пришло время пожалеть о том, что он так напугал своих людей: теперь они вряд ли будут ждать и высматривать, кто именно подставляется под удар, лучники спустят стрелы быстрее, чем до них дойдет: Фиргуф это или Ермил. И, прежде чем все эти мысли окончательно оформились, начался бой, — а лучники сделали свое дело.

— Тазар живет в этой избе? — спросил Ермил уже почти на пороге.

— Нет, — повернулся Фиргуф. Наверное, это был единственный момент, когда он заподозрил что-то неладное. — Вообще, Тазар ее ненавидит…

Порогом служили две прогнившие доски, заросшие травой. Фиргуф собрался открыть дверь, но остановился и уперся в нее лбом. Ермилу показалась странной тишина в избе, но, может быть, Тазар его ждет в одиночестве.

— Ну что?

Фиргуф не ответил — закашлялся и сплюнул себе под ноги. Ермил с гадливым чувством заметил, что разбойник кашлял кровью: красные пятнышки заблестели на дряхлой двери. Он никогда не ловил себя на таких чувствах, но ему хотелось свернуть Фиргуфу шею — не из-за обычной ненависти к прихвостням Тазара, нет, а только из этой, вызываемой видом разбойника, гадливости…

Ермил повторил:

— Ну что? Чего остановился?

Фиргуф вытер покрасневшие губы:

— Все, все. Идем.

Нужно было приложить усилия, чтобы открыть тяжелую дверь. Петли предсмертно скрипнули, разбойник скользнул в открывшийся проем. Ермил последовал за ним, ничего не видя из-за спины Фиргуфа, на ходу прерывая какую-то дурацкую мысль, которая, при свете внезапной осознанности, словно застигнутая врасплох, скомкалась и уничтожилась… Раздалось два быстрых удара, как если бы кто-то глухо щелкнул пальцами — и Фиргуф подался назад, затылком чуть не заехав бывшему трактирщику в лицо. Ермил, стоя одной ногой на пороге, чуть отступил: между лопаток Фиргуфа стремительно расплывалось два красных пятна.

В избе так неожиданно поднялся свирепый гам мужских голосов, что Ермилу успело причудиться, будто заново надвигается ужасный звон. Фиргуф покачнулся, его плечи втянулись, четко обозначив небольшой горб под шеей, — но вдруг голова откинулась назад (Ермил из навалившегося хаоса предметов выхватил как отдельное звено мелькнувший у лба Фиргуфа блестящий носок ботинка, оставивший вмятину над левым глазом разбойника) и он, загребая руками, накрыл бы своей узкой спиной Ермила, если бы тот вовремя не отскочил в сторону. И Фиргуф еще падал, когда Ермила что-то ужалило в плечо и врезалось в ребра под мышкой — длинная стрела с белыми перьями пригвоздила руку к туловищу. И следом за ней одновременно скользнули по воздуху еще три: одна пронеслась, едва-едва коснувшись наконечником переносицы Ермила и оставив по себе только бледно-розовый росчерк на коже, другая пролетела высоко над головой, но третья — явно случайно — стукнулась в затылок упавшего Фиргуфа, так что разбойник, в падении еще цеплявшийся за жизнь, мгновенно умер.

Из проема, налету двинув ногой дверь, выскочил с воплем человек и, круто повернувшись, с размаху врезал Ермилу по голове тяжелой дубиной. Следом за ним, напирая, повалили остальные разбойники, но Ермил их не видел: у него в голове яркой вспышкой разорвался пузырь, из которого брызнула и побежала по телу смоляная тьма, — успокаивая, обездвиживая, истончая; и когда он почувствовал, что достиг своего дна, оказалось, что это вовсе не дно, а только поверхность чего-то большого и глубокого, откуда ему навстречу двинулась дикая древняя сила, властно отстраняя, подавляя его.

И когда Ермил отчасти пришел в сознание, он уже был не Ермилом.

Они потеряли несколько дорогих секунд, это было неизбежно: когда две стрелы пробили грудь Фиргуфа, разбойники замешкались. Тазар, лучше остальных понимавший, чем это грозит, ударил ногой стоявшего перед ним Варлама и заорал, разбивая их оцепенение. Разбойники бодро подхватили его ор. За Фиргуфом Тазар так и не высмотрел Ермила, но ему было не нужно: тот же холодок пробежал вдоль позвоночника, что при появлении Тени. Он не шевелился, пока его люди теснились возле выхода. Несколько человек выбежали наружу, чей-то крик поднялся выше остальных и прервался (у Тазара словно выдернули здоровый зуб).

Мучительно долгий миг невозможно было разобрать, что там происходит. Тазар безотчетно поднял руку с шестопером выше: одно из шести тонких лезвий коснулось губ, как если бы он в задумчивости хотел почесать подбородок, но Тазар убрал от лица оружие, как только ощутил на нижней губе соленую влагу. Смутное понимание, что он поранился этой загадочной вещью со сложными (а при внимательном рассмотрении — завораживающими, магическими) узорами, сработанной в Неизвестном Городе, было перебито сознанием того, как глупо сейчас предаваться таким мыслям. Но влага тяжелела, Тазар провел по губе ладонью и удивился, как много собралось крови — теперь она была и на руке, и на подбородке — и тем сильней негодовал, что его занимают пустяки…

Он смотрел на дверь.

В избе был только один выход. И этот выход заслонил зверь.

«Я спал? Кажется, нет… Почему же на полу?..»

Собственное положение ему казалось странным: он лежал в каком-то помещении, ноги высунул наружу, подпирая дверь, причем что-то неприятно впивалось в спину, наверное, порог… Тело покалывало и чесалось. Вообще же он чувствовал себя тряпкой, ко всему равнодушной и безвольной тряпкой, и даже ненормальность всего этого воспринималась как нечто само собою разумеющееся.

«Нет, нет, сейчас это пройдет, я…»

Взгляд блуждал между косой притолокой и режущей глаза синевой, будто небо находилось вот здесь, сразу за стенкой, нужно только прыгнуть, чтобы захлебнуться синью… прыгнуть нельзя, разве что если сбросить гудящее тело, а оно так тянет к земле…

«Не то, надо другое… Другое…»

Взгляд опускается чуть ниже, он видит сухую верхушку какого-то дерева, широко раскинувшего тонкие ветки, и его заставляет улыбнуться невероятная догадка, что это вовсе не ветки, а черные сосудики, густо питающие небесную синь…

«Нет же, другое…»

По притолоке размазано большое темное пятно. Это темное, вероятно, очень густое, раз за разом выжимает из себя каплю, которая падает на пол и с шумом разбивается, при этом иногда брызги оседают на его голой руке. Липкое, щекочет кожу… Кровь.

Да, да, кровь… Но что-то горит… Ведь горит же?.. Нет, жжет…»

Конечно, жжет — это что-то в боку, где-то над бедром и у нижних ребер. Взглянуть он не мог, для этого нужно было поднять голову, но ему представлялось, что там круглая рана, внутри которой пылает оранжевый цветок с острыми огненно-рыжими лепестками — и если его тронуть, он полыхнет и спалит все тело.

«Да, не нужно трогать. Но откуда?..»

Палица с шестью острыми лезвиями, она оставила ему цветок. Палица в руках… в руках… кого?

«Вот же он!»

Да, вот он стоит, широко расставив ноги, отведя шестопер в сторону. Челюсть выдвинута, нижняя губа оттопырилась, обнажив розовые десны, подбородок красный, будто он только что пил чью-то кровь… Глаза нервно бегают, один локоть упирается в стену — дальше отступать некуда. Вокруг еще много людей, но этот единственный, с шестопером, пользуясь их прикрытием, осмеливается оторвать ступни от пола и в безумном задоре наносит ему удар. После… после что-то невнятное… и вот он, цветок.

Ему не хочется останавливаться на этом событии, он пытается отыскать взглядом что-нибудь отвлекающее (…потолок, пятно, дверь, небо, чуть колыхнулись вдали ветки…), но поздно: пролететь над эпизодом не удалось, сознание уже зацепилось за шершавую поверхность памяти.

…Угодившая в бок стрела зашевелилась и отпала, будто что-то изнутри вытолкнуло ее. Ослепительный свет заслонил от него мир, особенно яркий после мгновения непроницаемой тьмы. Серая лапа, привидевшаяся на вершине Клыка, вернулась за отхлынувшей волной света, вернулась, чтобы одним махом разорвать грудь человеку с дубиной.

Пальцы рук непроизвольно поджались, повторяя движение лап, выпускающих когти.

«Нет, нет…»

Он пытается задержать это зыбкое состояние, когда еще можно верить, что все это было только кошмарным сном, но чувство нереальности, призрачности уже покидало его. Перед ним выныривали какие-то обезображенные лица, некоторые он узнавал, другие исчезали слишком быстро, — так оглядываешься по выздоровлении на образы, вызванные лихорадкой.

«Бежать, бежать…»

Он вспомнил о цветке. Нет, конечно, цветок был бредом. Но в боку зияла кошмарная кровоточащая рана с широким желтым ободком по рваным краям. Больше ничего, ни синяка, ни ссадины, только это кровавое месиво: последнее деяние когда-то ненавистного Тазара. Ермил пошарил возле себя одеревенелой рукой и обнаружил, что же впивалось ему в спину: тот самый шестопер железной рукоятью вдавился между ребер. Оружие удобно легло в ладонь, будто под нее и делали.

«Бежать…»

Рана отозвалась болью на движение, но сейчас он был в состоянии претерпеть любую боль, скорее бы покинуть это место.

Ермил со стоном поднялся и закрыл глаза — только бы не видеть в действительности картин, так настырно проступающих перед внутренним зрением, только бы выйти из этой избы на ощупь и бежать, не оглядываясь, может быть, тогда он сможет себя как-нибудь уверить, что этого на самом деле не происходило, что был всего лишь запутанный и страшный сон…

Но что-то заставило Ермила посмотреть, какая-то внутренняя потребность видеть — столь же мощная, как и тьма, обратившая его в зверя. Тихо бормоча «нет-нет» (как заклятье, способное упразднить мир осязаемых вещей, — а то, что вещи осязаемы, в такие моменты понимаешь как будто заново), он открыл глаза.

В маленькой избе лежало множество — не меньше дюжины — мертвых разбойников, один на другом; стены и даже потолок были забрызганы кровью, тут и там раскидано оружие — такое же холодное и мертвое, как его недавние обладатели.

Но Ермилу только казалось, что он видит: затравленный взгляд отвергал всякую деталь, всякое наличие подробностей: во что бы он ни всматривался, все лишалось в его глазах своей сути, и впоследствии с какой-то долей достоверности он мог воскресить в памяти не увиденное, а впечатление от увиденного: задыхающийся ужас, отчаяние, слабость…

Через секунду он уже бежал с шестопером в одной руке, другой закрывая рану.

Ермил, плача и постанывая, пронесся у него перед самым носом, но, конечно, не заметил. Тень вышел на тропинку, взглянул на удаляющуюся сгорбленную спину. Ермил ни разу не обернулся. Хороший знак.

Тень вошел в избу, брезгливо минуя на пороге несколько тел, посмотрел на мертвых разбойников. Этот сброд всегда вызывал в нем отвращение — грязные, тупые люди. Теперь же он не чувствовал к ним ничего, это были просто мертвецы, а такого он повидал достаточно.

Ровно посредине избы лежала оторванная голова Тазара — апофеоз всей его пустой жизни: глаза выпучены, нижняя губа лопнула и пожелтела — это значит, что Тазар получил свою долю от шестопера, предназначенного другому. А эта маленькая ранка на губе принесла бы ему намного больше мучений, чем быстрая смерть от зубов волка…

Что ж, все шло как нельзя лучше.

Случайное появление Посвященного в трактире значительно ускорило весь процесс. Кто знает, как все повернулось бы в иных обстоятельствах?.. Да и Тазар пришелся кстати.

Тень вышел и неторопливо двинулся по тропинке вслед за Ермилом.

Глава пятая

Бодрой размашистой походкой, жадно поедая куриную ножку, которую держал правой рукой в белой кожаной перчатке, Азазар прохаживался по склону невысокого холма, обозревая долину; за ним, не поспевая, то и дело спотыкаясь, семенил слуга с большим серебряным подносом. Азазар, обнаружив, что вымазал перчатку, скинул ее на землю вместе с огрызком и оглянулся на человека — седобородого старца в добротном синем плаще, — спешащего к нему со стороны военного лагеря. На востоке, за грядою гор, и дальше, за пухлыми белыми тучами, показалось солнце. В рассветной серости еще обманчиво сглаживались все отдаленные предметы, но глаза аэрда чутко различали происходящее у кромки Леса, в нескольких километрах от лагеря: там, перепуганные, растерянные, собирались низшие, сбивались в маленькие стайки и, по-звериному настороженные, ловили смутные запахи, донесенные ветром с горного хребта.

Сразу же у холма, чуть ниже места, где остановился Азазар, выстроилась шеренга из ста лучников. Аэрд пока еще был не совсем уверен, сколько именно лучников ему понадобится для устрашения низших и какие вообще масштабы приобретет сегодняшняя битва, но, в крайнем случае, другая сотня в лагере ждала лишь слова правителя, чтобы присоединиться к остальным. С левой стороны холма часто доносилось конское ржание — триста тяжеловооруженных всадников в любую минуту готовы были пуститься в атаку. Азазар, осмотрев свое войско и отдав последние распоряжения, остался доволен. Он наскоро перекусил и принял от слуги чашу с холодной водой, чтобы умыться: о напряженной ночи свидетельствовали только синие тени, легшие под глазами.

— Ваше величество!

Старец, растолкав лучников, забрался на холм и, одергивая загрязнившиеся полы плаща, наконец предстал перед правителем. Он запыхался от чрезмерной спешки и теперь, раздувая морщинистые щеки, тяжело пыхтел в сизую курчавую бороду.

— Да, Вин, — кивнул Азазар, заложив руки за спину и глядя в сторону Леса. — Приветствую тебя.

Советник Вин пожелал доброго утра и, погладив мятое раскрасневшееся лицо, прочистил горло. Азазар лишь скользнул по его фигуре взглядом и вновь отвернулся, задавив мелькнувшее было чувство неприязни к заспанному, какому-то растрепанному виду советника. Ему казалось чем-то невозможным — быть вялым и несвежим в такую минуту. Вин как будто заметил это: немного смутившись, он неловким движением прогнал слугу и ватным голосом обратился к правителю:

— Как обстоят дела, ваше величество? Вы ведь знаете, на мне обязанность докладывать Беру Третьему о всех ваших… продвижениях…

Азазар не обратил внимания на неудачное слово советника и указал ему в сторону, где метались низшие. Советник и в лучшие свои годы не разглядел бы, что там происходит, но аэрд тут же пояснил:

— Они выходят.

Густые брови старца приподнялись, округлив большие мутные глаза, и Вину уже казалось, что он и впрямь видит низших у самой полосы Горного Леса. Он хлопнул себя по груди и с изумлением взглянул на аэрда.

— Значит, получилось?..

Азазар, услышав восхищение в старческом голосе, уже иначе посмотрел на советника, будто бы только что увидел его.

— Получается, — поправил он Вина. — Пока все идет по плану.

Советник суетливо повертелся на месте, словно отыскивая что-то, и, взмахнув руками, почти прокричал:

— Ваше величество, но где же…

Азазар, поджав тонкие губы и напряженно вглядываясь вдаль, решился на время прервать свое занятие; особых перемен пока не наблюдалось: около полусотни низших все так же что-то высматривали, вынюхивали, пытались понять…

— Вин, ты же прошел мимо!

— Как мимо? — воскликнул советник. — Где?..

— Да вон там же, все двенадцать! — аэрд ткнул пальцем в сторону, откуда пришел Вин. Только тут заметив, что остался в одной перчатке, он скинул и эту: рачительный слуга через минуту обе подобрал. — Не видел? — добавил он, как бы не веря, и, тряхнув гривой белых волос, махнул рукой: — Пошли покажу!

Они направились к насыпям свежевыкопанной земли, лежащим возле лагеря. Азазару подумалось, что, желай этот почтенный советник, несколько десятков лет честно прослуживший Беру Третьему, снискать себе расположение нового правителя, лучшего момента бы не нашел.

— Все двенадцать! Надо же, надо же… — оживленно бормотал Вин, топая за аэрдом.

В лагере было по-утреннему тихо, хотя давно уже никто не спал: в воздухе курился дымок затухавших костров. Азазар сегодня не собирался поднимать все свои силы: кроме лучников и трехсот конников, в боевой готовности пребывало двести пеших воинов, но и тех аэрд считал уже лишними и не собирался задействовать.

— Ваше величество! Каковы же потери с нашей стороны?

— Учитывая все обстоятельства, самые незначительные. Из сорока человек погибли шесть, в том числе и Зараг.

— О!.. — пораженный советник даже остановился. — Зараг?

— Да, Зараг, к несчастью, мертв… Поторапливайся, Вин, времени не так много.

— Но, ваше величество, — сказал советник, на ходу подбирая длинный подол своего плаща, — как мне кажется, эта потеря не такая уж незначительная…

— Да, может быть… Может быть, мне не представился случай оценить все достоинства этого человека…

— А тело?..

— Тело мы отбили. Сегодня его отправят в Эр, в сопровождении нескольких учеников.

— Его ученики, как заранее было оговорено с Бером Третьим, должны вернуться в полном составе.

— Они мне понадобятся здесь.

— Это потеря для Нарба, — погодя тихо произнес советник, — Зараг…

— Я полагал, потери будут намного значительней. Более того, мне казалось, что выполнить план целиком не удастся. Но Зараг стал для меня находкой, все двенадцать вождей низших у нас! И зачем его ученики Беру?.. Я еще воспользуюсь их услугами.

— Ваше величество, — советник повел у себя перед лицом сжатыми пальцами, как будто хотел нащупать собственную мысль. — Я хочу знать подробней… Хм… Никогда не видел диких низших и был удивлен, что, оказывается, у них есть племена. Необходим отчет Беру Третьему и остальным членам совета… — добавил он словно в оправдание.

— Как раз Бер Третий знает о низших достаточно.

Советник остановился перевести дыхание, напоминая тем самым Азазару, что люди пожилые не могут так быстро ходить.

— Не стой, Вин, пойдем медленнее, — сказал аэрд, сбивая шаг. — Нет ничего удивительного в племенной жизни этих существ, — продолжил он другим тоном. — В Эре укоренилось мнение, будто они непроходимо тупы. Но тупы они в сравнении с людьми или аэрдами. А в сравнении с животными? Скажу больше: далеко на востоке есть племена людей, которые во многом уступают низшим нашего Леса.

Советник удивленно крякнул: он о таких людях не слышал.

— У каждого племени — свои устои, обычаи… На этом держится их совместная жизнь и в этом же их уязвимость. Никто из людей Нарба, собиравших против них войска, не догадался сделать того, что сделал я…

— А как они живут? — вдруг спросил советник.

— Что?..

— Ну, в домах, или…

— Нет, конечно, нет. Каждое племя живет по-своему, в лесу хватает укромных мест…

— Простите, ваше величество…

У земляных насыпей собирался двухсотенный запасной отряд копейщиков, хрипло покрикивали два матерых сотника. Азазар вскользь подумал, как тяжело будет использовать пехоту в долине, где высится холм на холме; но всех обеспечить лошадьми не удалось.

— Ваше величество!.. Вы сказали, никто не догадался…

— Да, да, — подхватил Азазар. В другой стороне долины произошло какое-то оживление, низшие засуетились сильнее, один отделился от прочих и, задрав голову, смотрел туда, где высились шатры лагеря. Он не мог видеть самого лагеря, — все низшие близоруки, — только угадать по обрывкам запахов его местоположение, но вел себя еще слишком неуверенно, так что аэрд пока не беспокоился. — Суть в том, чтобы знать, где скрывается каждое племя…

Советник не стал вслух примечать, что людям неоткуда это знать, но так зевнул, что щелкнуло в челюсти.

— …Их совместная жизнь управляется вождем и, в общем-то, держится на его полной власти. Вождем становится самый сильный низший, но — вот что мы используем! — избирается племенем только после смерти предыдущего вождя, причем неважно, старый ли он, или слабоумный, или покалеченный. Улавливаешь?..

— Этой ночью все двенадцать племен лишились своих поводырей и стали неуправляемы. Но тогда… — советник причмокнул и многозначительно умолк.

— Здесь тоже надо кое-что понимать. Каким-то образом им известно, жив ли их вождь. Даже сейчас, когда все двенадцать сидят в наших ямах, низшие знают, что они живы. И скорее всего, попытаются их вернуть.

Советник выразительно нахмурился, так что брови сошлись в одну полоску, а глаза превратились в узкие щелки, и тихо, как бы опасаясь, что их подслушивают, серьезно произнес:

— Но, ваше величество, позвольте… Это и есть весь план? Позвольте, но выглядит как-то ненадежно. Положим, низшие нападут… Но как они нападут? Слаженно? Вряд ли, ведь они лишились вождей! Поодиночке? Будут совершать непрестанные вылазки? Но это плохо! Войско не готово к такой войне! Ну, положим, они нападут вместе! Но какими силами и до каких пор будут драться? А если каждому…

— Вин! Какие обязанности ты получил в походе?

— Связь с Бером Третьим и поставка продовольствия, — отчеканил Вин, насупившись, как и всякий, кому напоминают его место.

— Хорошо, хорошо, — неопределенно произнес Азазар. Советник не понял, как толковать слова правителя, но решил не развивать своих рассуждений.

Они пришли. Азазар сделал Вину такой жест, как будто предлагал войти в королевскую палату. Советник удивился, как это он только что прошел здесь и ничего не заметил: двенадцать очень широких круглых ям, тянувшихся в два ряда до первых палаток лагеря, были покрыты толстыми железными решетками, возле каждой стояло три воина с длинными палашами. Ямы, вообще-то, советник видел и вчера, а вот решетки и дежурные появились только этой ночью. Он взглянул на Азазара. Аэрд одобрительно кивнул, и Вин, уперев одну ногу о край решетки, опасливо склонился над темницей низшего. Сперва он не мог ничего разглядеть на глубине в два человеческих роста, но вскоре показалось рыхлое дно и что-то большое, прислонившееся к сырой стене. Советник ждал увидеть нечто невообразимо страшное, но открылось, что лесные низшие почти ничем не отличаются от городских: разве немного крупней да мохнатей… Существо сидело, низко согнувшись, без движения, и можно было подумать, что оно мертво, если бы не равномерно вздымавшаяся спина.

Азазар потер ушибленное плечо. Последним они похитили из Леса вождя, на которого смотрел сейчас советник: именно с этим низшим возникли наибольшие проблемы. Все сразу пошло не так. Уставшие ученики Зарага, какими бы мастерами они не были, уже стали слишком шуметь. С горем пополам они отыскали вождя, но не смогли сразу обездвижить. Разъяренный низший едва не вырвал руку аэрду — правителя спас Зараг, но заплатил за это собственной жизнью. Началась суматоха, племя проснулось и кинулось на защиту вождя. Был миг, когда Азазар смирился с неудачей, но людям Зарага надо отдать должное — они боролись до последнего и выполнили все, чего от них требовал правитель.

— И как вы смогли выкрасть этакую тушу? — почему-то шепотом спросил Вин.

Пехотный отряд строился тут же, перед ямами: если предположить, что кучка низших прорвется сквозь конницу и спасется от обстрела, ее сомнут копья двухсот человек. Но Азазар надеялся, что до такого не дойдет.

— Низшие спят по ночам, но спят чутко. Нужно аккуратно прокрасться и ударить в правильное место между лопатками, это сложно. Какое-то время они не могут двигаться, можно тащить их куда угодно. Конечно, обычные люди бы не справились…

Вин только на секунду вежливо обернулся к аэрду: ему было и жутко, и любопытно смотреть на сидевшее в яме существо. Но вдруг низший, как будто ощутив чье-то внимание, поднял угловатую башку и открыл советнику безволосую серую морду с узкими и черными, почти человеческими глазами. Из безгубого рта вырвался негромкий прерывистый крик, поразивший Вина, который услышал муку загнанного зверя и в то же время людское отчаянье (А-а-а!..). Советник отпрянул, выставив вперед руки, как будто защищался от чего-то; Азазар поддержал его за локоть.

— Советник?.. — сказал он. Старец выглядел растерянным. — Они часто наводят криками страх на людей. Не поддавайся.

— Ничего… — сказал Вин, отряхиваясь. — Ничего, я…

Он не договорил и, высвободив руку, снова склонился над ямой. Трое стражей стояли рядом с безукоризненно каменными лицами.

— Кажется, хватит, советник, — произнес Азазар, подумав, что пора возвращаться к лучникам: стайки низших постепенно сходились, дружно наблюдая за отделившимся собратом, который все быстрей, хоть и с осторожностью, пробирался через долину к лагерю. Привлеченные его подвигом, они в любую секунду могли перейти в наступление.

— А что, если какой-нибудь вождь умрет? — спросил Вин, не в состоянии отвести взгляд от морды низшего, от этого слияния животного и человеческого, которое вызывало в нем странное щекотливое чувство.

Аэрд схватил его за рукав, чтобы оттащить от ямы, но в этот миг низший повторил свой полустон-полукрик, только уже намного громче. И не один Вин устрашился, отскочив назад, — стражники в испуге выставили палаши, беспокойно оборачивались самые близкие к яме воины пешего отряда… Но самое главное — этот крик долетел до низшего, который покрыл уже полкилометра по направлению к лагерю. Аэрд не знал, что именно тот уловил в крике, но только низший значительно ускорился, как будто потерял последние сомнения. Затревожились и у кромки Леса: выступали вперед, что-то кричали…

Азазар с досадой отпихнул оторопевшего советника и гневно прокричал стражам:

— Не пускайте его к яме!

Он не слышал, что лепечет Вин, а со всех ног бросился к оставленным лучникам, махая рукой на ходу и выкрикивая имя Таната. Танат услышал правителя издалека: он вышел из строя с длинным, в его рост, луком, поспешно натягивая пеньковую тетиву. Низший быстро преодолевал расстояние; от стаи раз за разом отделялись другие, менее смелые, неуверенно направляясь за ним. Азазар, пока бежал, услышал новый звериный крик, и понял, что это подал голос иной вождь, а когда аэрд наконец добрался до Таната, крики раздавались из полдесятка ям. Он видел, как эти крики пугают людей и очевидно распаляют низших: в какие-то полминуты не меньше тридцати покинули безопасный лес и, ответно ревя своим вождям, устремились в долину.

— Скорей! Этого!.. — аэрд указал лучнику на самого смелого низшего, который был теперь всего в двухстах метрах от них, с дикой скоростью взлетая на холмы.

Танат, молодой мужчина с черной косой, лучший стрелок Нарба, попробовал пальцем направление ветра и достал из длинного колчана тяжелую дальнобойную стрелу.

— Пробная, — пояснил он, поднимая лук. Напряженно скрипнула тетива, доведенная до предела, и звонко слетела с пальцев: стрела взвилась высоко вверх, на мгновение исчезла — и маленькой тенью появилась в небе. Аэрд не мог бы предугадать, куда она упадет, он боялся, что искусство Таната преувеличивали. Но рядом стоял мастер. Азазар только успел заметить, что стрела, проделав длинный непредсказуемый путь, отвесно упала в десяти шагах от бегущего низшего, как следом устремилась вторая — зависла в небе, выбирая цель, чтобы через миг направить отточенное железное жало в голову лесного жителя, в его не защищенное кронами деревьев серое темя. Низший упал мордой вниз, прибитый стрелой к земле враждебной долины.

— Ветер слабый, — сказал Танат, но до правителя дошел только звук его голоса.

— Хорошо, — сказал аэрд и хлопнул его по плечу.

Танат, ухмыляясь, вернулся в строй.

Крики вождей поочередно раздавались из ям, никак не сливаясь в единый призыв; некоторый стражи угрожающе били палашами по решеткам, надеясь утихомирить пленников, но, похоже, только больше их раздражали. Однако Азазару сейчас было не до них. Из-за холма, с левой стороны, показался предводитель конницы. Аэрд предостерегающе поднял вытянутую руку, готовый отдать приказ. Мертвый низший должен был устрашить несущихся следом, охладить их воинственный пыл, но, к ужасу Азазара — он успел только мимолетно ощутить глубокий разрыв между планом и его осуществлением — низшие, раззадоренные кличами вождей, пронеслись мимо, ничуть не задержавшись над телом мертвого соплеменника. Чутье их не подводило, они неслись напрямую к ямам. По манию аэрдской руки три сотни всадников ровным клином вылетели из-за холма и ринулись в светлеющую долину, наперерез трем десяткам низших.

Это было последним и самым сильным на сегодняшний день из всех неожиданных разочарований Азазара.

Всадники действовали правильно — они слаженно и точно врезались в хаотично наступающих низших. Их целью было мощным напором обратить немногочисленного врага в бегство. Но видимо, несмотря на все предупреждения Азазара, воины все-таки недооценили преимуществ противника, главным образом боевые крики низших, которые низкой трубной басовитостью, с прерывчатым клекотом, нагоняют страх на все живое. По совету Азазара, всадники подавляли страх собственными воинственными криками, но чего-то для полного преодоления им не хватило.

Со своего поста аэрд не мог разобрать деталей начавшейся схватки (о неразберихе, при таком количественном неравенстве сражающихся, он и не помышлял), но реальность, конечно, упразднила все предположения. Низшие, ни в коем случае не желающие сдаваться, волей-неволей вступили в схватку с конницей (итоги Азазар узнал позже: этих обитателей Леса перебили до единого с невозможными потерями: двадцать три человека и пятнадцать лошадей), но в считанные мгновенья пятерка низших — практически по головам всадников — прорвалась сквозь трехсотенный строй и с прежним упорством ринулась к ямам. Несколько десятков воинов бросилось за ними в погоню — тем самым помешав аэрду дать приказ расстрелять их из луков, — и не успели настичь: низшие подступили к самым ямам, где и были заколоты копьями пешего отряда.

…Азазар отнял руки от потяжелевшей головы только после того, как советник Вин робко тронул его и тихо произнес:

— Ваше величество?..

Аэрд лишь надеялся, что оставшиеся в лесу низшие правильно расценят донесенный из долины запах крови.

Рев заточенных вождей постепенно стих.

Дивар давно не испытывал такой усталости. Сперва он бодрился, приставал к Эрвину со всякими вопросами, но, как и другие, быстро сник. Лошади остались в деревне, и было неясно, вернутся ли когда-нибудь за ними. Дивар собрал все самое необходимое в две сумки: одну, полегче, отдал магу, вторую принял на свою спину — к утру натер лямками оба плеча. О ребрах же старался и не думать, они не переставали болеть. Всю ночь — эту нескончаемую, тягучую, давящую ночь, которая убивала любую мысль о рассвете — они медленно шагали посреди гор, ни на миг не отклоняясь от хребта, бесконечно повторяя подъемы и спуски, однообразно и бессмысленно встающие на пути.

Всего в Дом-на-Горе (так называл его Эрвин) направлялось одиннадцать человек. Впереди шел неунывающий Эрвин, за ним — маг и Дивар. Отдельно, всегда чуть отставая, шагали несколько жителей деревни. Как стало известно от Эрвина (сами, науськанные старостой, они не желали общаться с незнакомцами, и в пути, если и заговаривали, то лишь с мальчиком), двое из них несли в Дом провизию. С какой целью шли остальные, Эрвин не сказал, но в этой шестерке был один, замедляющий путь: парень лет семнадцати, слепой, в серой повязке. На опасных узких тропах никто не мог чувствовать себя достаточно уверенно, но по тому, как парень двигался, как разводил руками и отставлял ногу с вытянутым носком, было понятно, что ослеп он совсем недавно. Его поочередно поддерживали и направляли; Дивар погодя рассмотрел, что у каждого из пятерых есть свой какой-нибудь изъян: тот хромает, тот держится за живот и беспрестанно кашляет… Естественно, без них путь бы значительно ускорился, но Эрвин часто и заботливо спрашивал, могут ли они идти дальше, и нередко слепой просил о небольшой остановке. Дивара это бы раздражало, если бы парень не говорил с полным сознанием своей обременительности, — что вызывало уже совсем иные чувства. Другое дело, маг ничем не выказывал нетерпения, да и за всю дорогу произнес всего несколько слов.

Сколько мог судить Дивар, они с Авениром почти не отклонялись от первоначального маршрута: мальчик вел их на восток, но по другую сторону хребта, который в некоторых местах расщеплялся на две, а то и три горных гряды; пришлось бы основательно попотеть, чтобы найти прежнюю дорогу. Но вот насколько они отклонились от своих намерений, это Дивару было неизвестно, — Авениру, как он подозревал, покамест тоже.

Поговорить особо было не с кем. Эрвин свое задание выполнил и на остальные вопросы отвечать отказывался: в Доме это сделают лучше него. Но Дивару просто хотелось сбросить это ночное уныние. Где-то уже на середине пути, во время очередного отдыха, он кивнул Эрвину:

— Ты говорил, здесь беспокойные места, а мы встретили только пару белок.

Мальчик сидел на высоком камне и гладил сияющую собаку, которая почти полностью закрыла его собой; стоило ему перестать, как она игриво поддевала его руку.

— И хорошо, что только белок, — сказал он тихо.

— А могли бы?.. Все-таки надо знать, мы еще не дошли.

— Это лес. Тут всякое может…

Дивар не сдавался.

— Нет, ты говорил о ком-то, иначе не имело смысла вообще об этом упоминать.

Эрвин скривился и спрятал лицо за спиной собаки: Дивара очень забавляло такое непосредственное выражение чувств.

— В последнее время, — сказал мальчик, подняв голову, — здесь бродят темные люди. Мы их не боимся, они опасны для… для простых людей, — Эрвин покосился на деревенских жителей: они его не слушали.

— Темные люди? — спросил Дивар.

— Некроманты, — сказал Авенир.

— Да… кажется, их так называют, — неохотно сказал Эрвин и повернулся к ним боком.

Дивар хмыкнул и почесал отросшую за неделю бороду:

— Что им здесь нужно?

Эрвин нахмурился и заерзал на камне, как будто всем телом хотел увернуться от их взглядов и вопросов.

— А почему они не опасны для вас? — спросил Авенир.

Мальчик посмотрел на Посвященного, и Дивар успел различить, сколько в детских глазах было необъяснимого почтения.

— Они не могут войти в Дом, — сказал Эрвин, отворачиваясь. — А тут меня защитит собака.

Дивар недоверчиво глянул на громадную псину, но спросил о другом:

— Если здесь шныряют некроманты, почему ты нас не предупредил? И почему мы никого до сих пор не встретили?

— Сегодня не встретим, — Эрвин поднялся и взъерошил волосы на затылке. — Может, пойдем дальше?

Незадолго до рассвета низины гор заволокло густым молочным туманом. Путники, спускаясь к подножиям, ныряли в море белого пара и цеплялись друг за друга, чтобы не потеряться, — маяком служил рассеянный свет мажьего посоха. Влажный холодный воздух забирался под одежду, с мокрых деревьев от малейшего дуновения слетала роса. Угрюмо поднималось бесцветное промозглое утро.

— Буду рад, если в твоем Доме хотя бы просто есть крыша, — бормотал Дивар.

Только маг не испытал этого ночного давления, лишь с рассветом ему открылось, как долго они идут. Все проплывало мимо едва замеченным, гроты и пещеры, овраги и ущелья — все было одной извилистой тропой, все было желтым мерцанием над маленькой, впереди идущей фигуркой. Это темное, что так его тревожило и не смогло разрядиться в бою с разбойниками, неожиданно развязалось с появлением мальчика; это темное было предчувствием, зародившемся еще в Эре, предчувствием, которого он не хотел видеть и принимать: что их спасительный путь в Них-Даргх оборвется раньше, чем они достигнут приморского Диз-Аэля; какое-то немагическое и внесознательное, как сон во сне, видение прерывающейся дороги. Но вот причина, вот неизвестная стена — не тупик и не смерть — поворот, Эрвин, явившийся следом за спящим волком. Это он, Авенир, спит на горе, и не он; это волк, идущий рядом, умрет, чтобы другой волк проснулся и в маге-Посвященном созрело новое знание. Верил он когда-нибудь, что еще встретится с учителем? Что увидит человека, ушедшего на поиски источника всех сил?.. Сейчас, верил сейчас больше, чем когда-нибудь. И не потому, что Ингам-купец привез ворох слухов из Них-Даргха, — потому, что знание умирало.

— Видите? Это и есть Дом, — сказал Эрвин, указывая рукой вверх, когда они спустились к подножию очередной, крутой и протяжной горы. — Там не очень высоко…

Дивар козырьком приложил ладонь к глазам:

— Говорил, до зари придем… Да где же?

— Вон, — мальчик подошел и направил его руку.

— Ты видишь? — спросил Дивар мага.

Авенир кивнул.

— Один я, что ли… А!.. — вскрикнул Дивар. — Вижу.

Он напряженно вглядывался, и вдалеке, на фоне сплошной зелени, вдруг разглядел коричневую двускатную крышу, словно проступившую из воздуха, и какое-то мгновение так и видел: большую, зависшую над деревьями без всяких подпор крышу. Но еще через секунду он увидел и то, на чем она держалась: под пристальным взглядом ему открылась, заслонив густую зелень, светло-желтая бревенчатая стена со множеством квадратных окон, в несколько этажей. Дом отсюда казался маленьким, но теперь Дивар не смог бы потерять его из виду: здание появилось словно из ниоткуда. Он взглянул на деревенщину, но те стояли в стороне и шушукались о своих делах, как будто не хотели смотреть на Дом вместе с пришельцами.

— Понимаешь? — с тонкой улыбкой спросил его Эрвин, дернув за рукав. — Случайный прохожий ничего не заметит.

— Понимаю, — сказал Дивар, озадаченно глядя на неприступный склон и думая о тяжелой сумке. — Как туда залезть? Мы же не будем карабкаться?

— Нет. Есть тропа, но придется обходить гору.

Когда мальчик отошел, Дивар спросил Авенира:

— Ну как? Есть что-то необычное?..

— Ничего. Дом как дом. Чуть-чуть магии, чтоб отводить глаза. И все.

За три часа они взяли последний, самый утомительный подъем — уже во всю светило солнце, ослепительно врезалось в бессонные глаза. Тропа в некоторых местах была почти непроходимой (слепого юношу несколько раз брали на руки и переносили над обрывами), она спиралью охватывала всю гору. Понимание того, что это препятствие на их сегодняшнем пути — последнее, ничуть не приносило облегчения, — напротив, каждый шаг становился все тяжелее, тогда как тропа — круче и каменистей. Еще один резкий поворот — следом за утлым веревочным мостиком, который не слишком уверенно растянулся между толстых кольев, вбитых прямо в горную породу — и перед ними вздыбилась рядом грубо высеченных ступеней узкая, испуганно прижатая к горе лестница, не очень длинная, но почти отвесная. Все с молчаливым согласием остановились. Дивар, отирая с лысины пот, крикнул Эрвину, который и сейчас еще выглядел опрятно и свежо, будто находился на прогулке:

— Кто построил здесь лестницу? — и осекся: лестница была не просто построена, а высечена в камне.

Эрвин одернул его, не дав усесться на ступеньку, и обратился ко всем:

— Не будем останавливаться. Мы у цели.

Восхождение по лестнице началось под общее кряхтенье. Авенир, отступив в сторону, пропустил всех вперед и немного дольше, чем нужно, задержал взгляд на слепом: парень, по-птичьи выгнув голову чуть влево и вперед, как будто пытался сверхчеловеческим усилием разглядеть перед собой дорогу. Маг, болезненно поморщившись, стряхнул видение пустых черных глазниц. Если остальные увечные вправе надеяться на помощь целителей, то парень зря отправился с ними. Глаз нет, исцелять нечего… И пускай там, в Доме, есть такие же люди, как этот мальчик Эрвин, пускай даже их знание в сотни раз превышает хрупкое знание Посвященных, — что они могут? Чтобы помочь калеке, они должны преодолеть бездну между собой и миром, страшную бездну времен и пространств, свернувшуюся в узкий желтоватый ореол света вокруг их фигур. В их свете — тьма и тьма; какие нужны силы, чтобы пройти ее? Обыкновенные целители помогли бы всем этим людям, кроме слепого…

Здесь внизу казалось, что лестница никуда не ведет, а резко обрывается на головокружительной высоте. Над далекой верхней ступенью виднелось только бледно-голубое, разбавленное жидкими облаками небо.

Авенир дождался, пока перед ним пройдет последний из их отряда — высокий сухопарый мужчина с опухшей красной щекой — и, присев на корточки, самыми лишь кончиками пальцев осторожно коснулся неровной поверхности первой ступеньки. Миг тишины, возможность разорвать тонкую плеву реальности, отделяющую предмет от мага… Камень ничем не отозвался. Лестница, ведущая к Дому, была просто лестницей, высеченной, скорее всего, человеческими руками, без помощи магии.

Авенир убрал волосы со лба и сел на ступеньку. Одна лишь мысль о том, что сейчас он встретится с людьми иного мира (иного сознания?), раскрываясь во всем значении, подводила к какой-то опасной черте: он чуть ли не физически ощущал, что это не может уместиться в голове. Думать об этом было тем же, что стать на покатую ледяную дорожку и безропотно скользить вниз. Не позволять себе никаких мыслей, не пытаться ничего предугадать…

Волк оставался совершенно безучастен к происходящему: на него никак не влияло присутствие Эрвина. Некоторые подспудные связи мага со зверем были настолько тонки, что сам Авенир не всегда в состоянии был их уловить, они протекали где-то слишком глубоко. Но что-то оставалось явным и неизменным: какие бы противоречивые и запутанные чувства не испытывал маг, волк, отшелушивая все лишнее, отражал, как в зеркале, то единственно правдивое, что от себя прятал Авенир. Безразличие, тоска, — для зверя все еще продолжался бесполезный, начатый в Эре путь… Авенир оглянулся через плечо — волк сидел на следующей ступеньке, со скукой в желто-зеленых глазах сверху вниз смотрел на него. Чья это скука? Его или волка?.. Или, может быть, зверь окончательно отделился от Посвященного? Нет, не все связи разорваны, — натянуты, истончены до того, что маг боялся коснуться сознания зверя, чтобы не сделать еще хуже, — но не разорваны. А видят ли сейчас эти желто-зеленые глаза потустороннюю дверь, Авенир не знал и боялся знать. Найти способ вернуть волка, восстановить связи — в загадочном Доме, может быть, найдется человек, который им поможет…

Сильный, острый птичий клекот обрушился на горы будто копье, пузырясь, прошило водную глубь. Сердце мага, словно в кромешной пустоте, ощутимо ёкнуло и неровно забилось о ребра. Авенир поднялся, глядя вверх, а глаза, помня, где и как искать, раньше, чем он осознал это, уже нашли далекую-далекую ширококрылую черную тень, плавно зависшую в бледном небе. Даже через много лет по этому крику, по неясным контурам он узнает орла-беркута. Авенир проследил, как тень накренилась и, словно падая, исчезла за соседней горой…

Маг расправил отекшие плечи и стал подниматься, — остальные были уже высоко, — а перед ним трудно и неуклюже одолевал лестницу серый. Похоже было, будто волк постарел, проведя в Эре не какую-нибудь неделю, а по меньшей мере десять лет.

Лестница окончилась широкой каменистой площадкой; справа — несколько деревянных лавок над крутым обрывом, поросшим кизиловым кустарником, слева, примыкая к склону горы, стоял Дом: здание в четыре этажа из свежих желтых бревен, своей простотой и множеством симметричных окон напоминающее трактир. Маг остановился на последней ступеньке. Он ожидал, что вблизи Дом будет не таким простым, как показалось вначале: не хватало только, чтоб из дверей с распростертыми объятиями вылетел Крат. Возле крыльца, высокого, с резными деревянными перилами, стояли Эрвин и Дивар, а в стороне, чуть позади них, с каким-то мужчиной оживленно разговаривали деревенские жители. Мужчина, с угловатым и узким лицом, одетый в серый балахон, привычным повелительным жестом, подняв ладонь, пресек все разговоры и посмотрел на мага. В полуденной тишине раздавалось только отдаленное пение птиц и шелест листвы. Вокруг мужчины трепетало такое же сияние, как у Эрвина, но приглушенней, бледней, прозрачней.

Нет, он не был хозяином Дома, — это Авенир понял сразу.

— Ты должен пройти, — сказал Эрвин, и только теперь маг заметил, с каким беспокойством смотрит на него мальчик. Невыразительное же лицо мужчины, казалось, скрывало любопытство, лучистые морщины вокруг глаз, глубокие борозды на широком, с залысинами, лбу спрашивали: да сможет ли?.. — Ты должен пройти, — настойчиво повторил Эрвин, в волнении сжимая и разжимая кулаки.

Маг рассеянно огляделся. А когда случайно наткнулся взглядом на препятствие, понял, что не зря остановился именно здесь, не выходя на площадку: дальше ему дороги не было.

Кроме несложной магии, отводившей глаза, у Дома была иная защита: все здание покрывал почти невидимый, проницаемый солнечными лучами купол, похожий на водяной пузырь. Авенир сосредоточенно всматривался, и купол яснел, теряя обманчивую призрачность; вскоре маг различал цветные искры и пятна, плавающие по тонкой, влажно блестящей поверхности. Перспектива менялась свободно: он видел Дивара без помех, словно купола и не было, но рассеянный взгляд вновь четко улавливал стеклянисто-масляную стену. Купол покрывал всю площадку, охватывал здание и врезался в гору; это навело мага на мысль, что деревянное строение — лишь фасад того, что Эрвин называет Домом, а на самом деле Дом выстроен внутри горы, и тогда, может быть, купол — не купол, а гигантская сфера, закрывающая любые возможные и невозможные подходы к тайному жилищу…

— Ты должен пройти, — повторил мальчик.

Авениру не передавалось его волнение. Волк прошел свободно, ни на секунду не задержавшись, и, наверно, даже не заметил преграды. Маг протянул руку и провел пальцами по скользкой стенке. Купол казался мягким и податливым, он легко продавился в месте нажима, но упруго оттолкнул руку, стоило магу чуть ослабить давление.

— И как справились все вы? — спросил маг.

Дивар замотал головой до хруста в шейных позвонках, старательно изображая на лице полное непонимание; деревенщина, конечно, даже не отозвалась.

— Они не видят, — сказал Эрвин.

— Ну и что?

— Они не знают о защите, — сказал он. — Для них ее не существует.

Авенир приложил к куполу ладонь: будто трогаешь прочный водяной пузырь.

— А я знаю, и поэтому не могу пройти?

— Вот именно.

— Бред какой-то… — прошептал он. Купол не имел ничего общего с магией — это единственное, что о нем твердо мог сказать себе Авенир: или же магия иных миров совершенно чужда даже Посвященным. — А если бы ты молчал, и я не увидел купола?..

— Все равно. Ты знал о нем.

— Нет, не знал.

— Знал. Ты остановился прямо перед ним.

Авенир опустил взгляд: носки его сапог почти касались купола.

— С тобой трудно спорить.

— Это на словах только странно, — Эрвин страдальчески улыбнулся.

— И что это значит? — спросил Авенир. — Почему Дом меня не пускает?

Эрвин виновато поджал губы.

— Не имею малейшего понятия.

Авенир перевел взгляд на мужчину в балахоне и заметил, что на его деревянном лице любопытство сменилось тревожным ожиданием. Мужчина спокойно выдержал его взгляд.

— Ладно, — маг передернул плечом. — Я все равно пройду.

Сомнений не возникало, он был уверен, что Дом его пропустит.

— Это испытание? — спросил он.

Эрвин не успел ответить, хотя по нему уже было видно, что и этого он не знает, как вдруг с озабоченным видом у мальчика спросил Дивар:

— А если он пройдет, сможет потом выйти?

— Сможет…

Авенир вновь приложил ладонь к прозрачной поверхности и, постепенно увеличивая силу, надавил: как и в прошлый раз, купол легко поддался, но лишь до определенного момента — маг вдавил руку до уровня запястья и ощутил сопротивление. Ему удалось вдавить ладонь еще чуть-чуть, но дальше мягкая стенка купола будто окаменела.

Никаких заклятий, никакой магии — сквозь него должна идти чистая сила, сила, которая по сути та же магия, но еще не оформленная, бесполезная сама по себе в этом мире — и может, уничтожительная для мира чужого… Пальцы побелели и покрылись сетью тонких жилок. Под ними — твердое чистое стекло купола. Авенир отставил левую ногу назад, ища опоры (пятка зависла над лестницей), левой же рукой поддержал локоть правой — и навалился на купол всем весом. Вдавленный овал стекла вокруг ладони помутнел, будто налился грязновато-желтым туманом.

Перед глазами зацвели черные обморочные пятна, волна тошнотворной боли поднялась из желудка и ударила в голову, булавочной красной точкой дробно забилась у правого виска.

— Я вижу, — пробормотал Дивар. — Я вижу, вокруг твоей ладони…

Вместе с его усилиями нарастала и сопротивляемость купола. Прибавилось дымной мути в стекле — расплылись пятна в глазах, закрывая все, кроме белеющей пятерни на фоне вдавленного овала.

Что-то сухо и тяжко хрустнуло, будто переломилась полая кость: вниз по куполу от руки мага поползла ветвящаяся трещина, но Авениру этот звук показался треском собственного черепа — изнутри ударилось в затылок и отдалось дрожью в зубах. Уже через секунду он понял, что это рушится защита Дома. Муть вокруг ладони сгустилась и внезапно налилась копотной чернотой. Прозрачная стена с треском поваленного дуба раздробилась на потемневшие осколки, и Авенир, закрывая глаза, почувствовал, как что-то тянет его вперед: серая площадка ушла из-под ног и поднялась навстречу…

Маг очнулся уже по ту сторону купола, с лицом, залитым кровью — при падении он рассек о камень левую бровь. Над ним, согнувшись, стояли Эрвин и Дивар, мальчик какой-то тряпкой зажимал ему рану, но и в таком положении маг разглядел страх и растерянность в его глазах.

— Что…

Договаривать Авениру не пришлось, он понял сам, подняв чуть выше взгляд.

Купол стал видимым: прозрачный и блеклый, он слегка искажал внешние предметы, делая их больше и ближе.

— Ты теперь видишь? — спросил Авенир.

Дивар молча кивнул.

— Я сломал его?

И так как никто не отвечал, Авенир отстранил от себя мальчика, забрал у него тряпку и, подавив головокружение, поднялся.

— Он целый, — прошептал маг.

Ни дыры, ни осколков, ни трещин, — хотя Авенир еще чувствовал, как раздробился под его рукой купол, как разлетелись стеклянные осколки, — и только смолянисто-черный овал в человеческий рост появился там, где он прошел. Весь купол потускнел, и лишь влажно поблескивал этот овал, полупрозрачный по краям и сгущенный в центре до зеркального блеска. На площадке никаких следов, будто все испарилось…

Авенир отшвырнул пропитанную кровью тряпку и обернулся. Мужчина в балахоне стоял тут же, ничего самоуверенного в его лице не осталось, и смотрел на купол. Он рассеянно взглянул на мага и пожал плечами. Авенир отер пот со лба и стукнул пальцем по куполу: толстое твердое стекло.

— Я сломал защиту Дома? — повторил маг.

— Да, — тихо, но внятно ответил мужчина. — Вижу, что сам не понимаешь, как это сделал, спрашивать не буду… Но… Ты ведь знаешь, от кого эта защита?..

— Отличное гостеприимство! — проворчал Дивар. — Даже я понимаю. Это для… темных людей?.. А он, по-вашему, кто?..

Мужчина смерил Дивара коротким взглядом и, словно не найдя ничего интересного, отвернулся, но тихо ответил:

— Не знаю.

Авенира почему-то не пугала эта чернота: он только сильнее раздражался, что все идет как-то неправильно. Больше пугала невозможность хоть что-то предвидеть, но, как это ни странно, вместе с тем возрастала уверенность в своих силах, даже вопреки невероятной телесной слабости.

— Атей?.. — позвал Эрвин.

Мужчина повернулся к нему.

— Можешь идти.

— Я хотел бы…

— Ты сделал все как надо. Иди.

Эрвин мгновенье как будто колебался, но потом быстро, как-то робко поклонился магу и Дивару и пошел в Дом. За ним безмолвно последовали жители деревни.

— Сможет и выйти… — повторил слова мальчика Дивар, обхватив ладонью подбородок, и глянул на Атея. — А выйти теперь не сможет никто, а?

— Нет. Но это пока…

— Так мы в западне?

— Вы не понимаете. Не так важно, что мы не сможем выйти — важнее, кто может войти к нам…

— Что нам ваш купол! — произнес маг, выходя из задумчивости: кажется, он принес тьму в их светлый Дом. — Я хочу видеть человека, ради которого мы пришли. Где тот, кого Эрвин назвал владыкой Дома?

Атей невозмутимо сложил руки на груди:

— К сожалению, встретить вас он не смог.

— Какого же мы перлись сюда среди ночи? — угрюмо спросил Дивар.

— Планировалось, что вы придете немного раньше. Наш мальчик не должен был вести в Дом больных… Но страшного в этом ничего нет. Владыку вы увидите немного позже, а пока… для вас приготовлены комнаты: вымоетесь, поедите и ляжете спать. А когда отдохнете и будете готовы, он вас примет… — Атей посмотрел на Авенира: — Тебя примет.

— Почему за нами отправили мальчика? — спросил маг.

— Потому что так решил владыка.

— Как его зовут?

Атей скривил губы:

— Ты узнал настоящее имя мальчика. Я уверен, что он назвался Виром, но ты узнал. Неужели думаешь, что я открою тебе имя хозяина этого места, если даже мальчик назвался другим?

— У меня кулаки чего-то чешутся, — мрачно предупредил Дивар.

— Здесь не место твоим кулакам, — с прежним спокойствием сказал Атей и обратился к магу: — Мне действительно жаль, что все так сложилось. Идите за мной, я прикажу обработать рану.

Атей отошел. Дивар наклонился к уху Авенира:

— Ты уверен, что это не ловушка? Мы не выйдем отсюда, эта штука крепкая…

Авенир, подавляя раздражение, подумал, что, может быть, знает, почему владыка Дома откладывает встречу, и смирился. Он так же наклонился к Дивару, чтобы никто не слышал:

— Пошли. Если понадобится, и выйдем, и гору с землей сравняем.

Атей поднялся на порог и раскрыл перед ними двери:

— Надеюсь, вас устроит наше… — он покосился на Дивара, — гостеприимство.

Глава шестая

Чтобы чувствовать иное, нужно быть чем-то иным, и чтобы различать тайное в явном, необходима сопричастность тайне. Издревле аэрды, как и люди, обращались к таинству через ритуал, через обнажение внутренних, скрытых токов жизни — через кровь.

Секрет невидимости аэрдского города — в его принадлежности к иному уровню мирового порядка. Город-тайна, город-призрак, — но лишь до тех пор, пока сам не станешь тайной и призраком. Каждый день сквозь его улицы рыскает лесное зверье и пролетают птицы, но для них не существует города, как и они остаются для города только призраками, бледными и беззвучными тенями другой реальности. Сам по себе город не возникает и не исчезает — он есть всегда, как всегда есть Лес: они не пересекаются. Но смотреть глазами человека — значит видеть Лес, смотреть же глазами призрака — видеть иное.

Азазар слишком долго находился вне родных стен — его связь с городом постепенно рушилась. Еще несколько месяцев, и он сам станет для города всего лишь призраком. Уже теперь он чувствовал, что осквернен для своего дома воздухом чужого мира, что не может себе позволить войти внутрь без предварительного очищения. Но аэрд ведь знал: в город он не вернется никогда. Приближалось время великого События, и жребий участвовать в нем выпал Азазару. И хотя изгнание было принято им добровольно, сейчас, стоя в лесу на заветном месте и видя только лес, Азазар чувствовал, что это все же изгнание.

Аэрд вытащил нож и сделал глубокий надрез на ладони. Жертвенный камень под ногами принял заструившуюся кровь, и Азазар с облегчением увидел, как бесконечная череда деревьев тускнеет и съеживается, уступая пространство плавно выступающим стенам: высокие каменные укрепления, увитые густо плющом, были похожи на ряд тесно сжатых утесов. В каменной нише черная узорчатая калитка отделилась от теней и лиан: из прохода, узкого и длинного, вышли двое широкоплечих аэрдов-воинов с обнаженными мечами. Они поклонились Азазару и, настороженно осматриваясь, стали по бокам прохода, удерживая калитку открытой. Азазар, услышав шаги, опустился на одно колено и низко нагнул голову; на прелую прошлогоднюю листву с ладони, сжатой в кулак, по капле стекала кровь.

Лишь на миг он позволил себе поднять глаза, и тут же опустил в священном страхе, когда они стали перед ним: три юных аэриды, неприкасаемые девы-прорицательницы Тайного Храма, чья девственная плоть всегда скрыта от взглядов длинными тяжелыми покровами, — и только лица обнажались вне стен Храма, широкоскулые белые лица, истомленные долгим созерцанием, с темными синими глазами, которые лишены зрачков и оттого кажутся слепыми.

— Благословенны исполняющие волю Нерожденных.

Они говорили поочередно, и короткие, неуловимо подхваченные звуки сливались в один журчащий голос, как будто говорили все сразу и не говорила ни одна: тихая шелестящая речь, которая в чужих ушах — неразборчивый лепет.

— Благословенны ведающие их волю, — формулой ответил Азазар.

Он почуял их запахи — свежие, тонкие запахи юности, которой не дано долго продержаться в хрупких, почти беззащитных телах: нездешние синие глаза, видящие два мира, предвидят и скорую гибель как расплату за тяжкий, непосильный дар, — и еще крепче сжал кровоточащую ладонь.

— Мы больше не видим Посвященного. Он достиг места, которого искал. Там он подготовится к тому, что должен сделать.

Тонкие, легкие, они как будто не касались стопами земли, и настолько близкие смерти, что нельзя безнаказанно смотреть на них тому, кто полон жизни — именно поэтому вне стен Храма жрицы покрыты многослойными одеждами. Самое ощущение их близости вынуждало Азазара испытывать всю бренность собственного тела, все то, чего в жизни всегда в избытке и чего он стыдился перед этими существами.

— Он скоро вернется. Все пути ведут к Серому Клыку.

Азазар с трудом подавил желание взглянуть на них еще раз. Он согнул пальцы и вонзил ногти глубоко в рану — это помогло сосредоточиться, но его поразило, что и собственная кровь кажется ему сейчас грязной, пачкающей руку, слишком телесной…

— К Серому Клыку… — повторил он, понимая, что их слова в полной мере дойдут до него позже и надо постараться запомнить все в точности.

— Мы позвали тебя, чтобы предупредить: готовься, Азазар, для тебя наступает черное время. Ты захочешь уснуть — и не сможешь. Ты придешь к родному городу — и не увидишь даже стен.

Кровь стекала с пальцев на прелый, свернувшийся лодочкой листик и, переполнив его, пропадала под слоем изжелта-черной листвы.

— Укрепи свое сердце, Азазар. Явится оборотень — и с него начнется отсчет. Близится Событие, близится великая ночь.

— Оборотень… — прошептал он. — Какой оборотень?..

— Все пути ведут к Серому Клыку, Азазар…

— Какой оборотень?

— Близится… близится великая ночь…

Все поплыло перед глазами, слова превратились в гудящее эхо — и тьма надвинулась из-под мертвой листвы.

Когда Азазар пришел в себя, рядом уже никого не было.

А перед глазами чернел глухой неподвижный лес.

Чем ближе к смерти, тем полнее чувство саморастворения, обезличивания в самом себе. Путаница мыслей, безобразная путаница слов… Ермил повторял про себя «я, я, я…» до полного выхолащивания, опустошения этого слова, пока не остался просто на разные лады повторяемый звук. После тягчайшей трехдневной лихорадки ему казалось, что он и сам теперь похож на этот звук: точно так же нельзя ему ни прекратиться, ни обрести смысла, и с каким-то упорством повторял вновь и вновь: я, я, я… Смотрел на руку (которая в бреду то и дело становилась серой волчьей лапой) и понимал, что с теми же чувствами мог бы смотреть на какой-нибудь камень: как на что-то чуждое, не имеющее к нему никакого отношения. Как-то глухо, еле-еле ощущалось любопытство к такому необычному состоянию, и так же растворялось в монотонном «я, я, я…»

В эти три дня он был — и его не было.

Был — потому что помнил.

Не было — потому что это была чужая память.

Несколько последних дней, начиная с появления в «Поросенке» трех магов, словно бы нарочно были направлены на полное уничтожение его личности. Что теперь он знал о себе — теперь, лежа в холодной грязной пещере? Ничего твердого не осталось в этом «я», кроме — это он сознавал хорошо и в этом был главный ужас, — кроме дикой темной твари, затаившейся на время где-то глубоко в нем. Даже имя — Ермил или Полуночник, неважно — ничего больше не значило. Но то, что испытало перемены внутри, изменилось и снаружи. В тот день, унося ноги из хижины разбойников (которых он, по совести говоря, не стал бы сознательно убивать, даже будь у него на то силы — покалечил бы, изгнал бы из Леса с радостью, но не убил, несмотря на всю ненависть), Ермил поскользнулся в грязи и упал лицом в небольшую лужицу, набежавшую от мелкого ручейка. Поднявшись, он ненароком опустил глаза и увидел свое отражение: стройного высокого мужчину, смуглого, с гривой черных волос и густой щетиной, с темными запавшими глазами. Конечно, отражение мало походило на те, которые он привык видеть всю жизнь — из лужи на него смотрел молодой и сильный зверь в человеческом облике, — но было не настолько чужим, чтобы Ермил не признал в нем себя, с той только оговоркой, что: себя, каким он мог бы быть в лучшем случае. Куда же делся тот преждевременно стареющий трактирщик, в котором бежала кровь основателя «Поросенка»? Умер? Умер между покосившихся стен трактира, когда черный волк провел когтем у него над переносицей в знамение смерти?.. Ермил в ярости (успев еще приметить, как нервно покривились налитые кровью губы) набросился на отражение, кричал и месил ногами воду и грязь, чтобы уже через минуту нестись дальше не разбирая дороги. И как добрался до пещеры, он не помнил. Последующие три дня стали еще одним беспрерывным кошмаром.

Шестопер, которым Тазар ударил его в бок, оказался не просто красивой палицей: он был отравлен, изящные серебристые бороздки на полированных лезвиях таили в себе смерть. Иногда, в темноте и бреду, пока удавалось вырвать у болезни несколько сознательных минут, Ермил видел, как все шесть перьев палицы излучают слабый желтовато-оранжевый свет. У него возникала мысль, что нужно собраться с силами и вышвырнуть оружие из пещеры куда-нибудь подальше… но вместо этого он сам отодвинулся от места, где лежал шестопер, и больше не смел к нему приближаться. Ермил в то время был почти уверен, что уже не выйдет из пещеры, но какой-то ужас внушала мысль, что придется умирать рядом с этой вещью.

На рану он старался не смотреть — боль от этого как будто увеличивалась, и появлялись странные фантазии, которым в его состоянии было недалеко до осуществления: хотелось найти нож и ровным кругом, с мясом и костями, вырезать из себя пораженное место; почему-то представлялось, что должно полегчать. Но какой-то частью разума он понимал, что это бред и безумство, и на самом деле для него лучше лежать и не двигаться, какие бы там еще идеи ни приходили в голову. Мучила жажда, но отправляться на поиски воды было бы таким же безумством.

И он лежал. И видел сны.

Чужие сны.

Позже ему казалось странным, что даже тогда он сознавал: эти сны — нечто ненормальное, вызванное болезнью и разладом, они не имеют прямого отношения к постигшим его переменам, а скорей являются следствием той необычной борьбы, в которую вступил яд шестопера с дикой, переданной ему Тенью силой. Конечно, тело Ермила не перенесло бы не только яда, но и самой раны. Две смертные силы боролись в нем, волк боролся с ядом, — а Ермила не было, Ермил видел сны…

…В серой каменной долине, в прахе и сумерках, лежал умирающий зверь. Издалека ему навстречу шли две тени: они появились в темноте, в черной дымке, застывшей у едва различимых каменных утесов. Тяжело они шли, и тяжело было смотреть, как плавно проступают их фигуры, как они медленно отделяются от мрака, разрывая дымчатые цепи сгущенной мглы; как в болотной жиже, вязко отрывались ступни от холодной земли. И скоро увидел зверь: одна тень была высокой, и она держала за руку другую, низкую тень, и так усталы и безнадежны были все их движения, будто свой путь они начали не здесь и не сейчас, а задолго до этой долины, годы, годы назад. Они приближались, тьма отпускала их: это были не тени, а живые люди, старик и девочка. Не тени, но изможденные и серые, такие же серые, как прах и сумерки долины. Старик — худой, с длинной бородой и космами седых волос, со смирением и одновременно с укоризной во взгляде — и девочка — маленькая, русая, с большими влажными глазами, готовыми вот-вот заплакать, растерянная, недоуменная. Они стояли перед зверем, держась за руки, и тихо раскачивались, а по их следам, от темных каменных утесов, протянулись ленты желто-серого тумана, застыли — и растеклись по земле за их спинами, — и дышала долина грязным туманом. У старика зашевелилась борода: он что-то говорил. По его виду было понятно, что говорит он обдуманно, не спеша, о чем-то важном, но — ни звука не долетало до зверя. Девочка молчала, старик продолжал говорить, и его черты оживлялись, как будто слетала пыль с лица, он начал осторожно жестикулировать свободной рукой, выводя в воздухе восьмерки, а потом все смелее и резче, он уже не говорил, а доказывал, спорил, и все это — не переставая раскачиваться; девочка теперь смотрела на старика и что-то ему говорила, словно пыталась успокоить, остановить, но тем самым сильней его распаляла. Рука его будто отделилась от тела и совершенно самостоятельно плясала в воздухе, кривила пальцы, сжималась в сухой жилистый кулак, волновалась и подпрыгивала, и волновался за их спинами туман, зловеще клубился, протягивал к зверю беспокойные руки-щупальца. Вздыбился туман, вскинулись облака пыли, и — на месте старика и девочки тихо, как на ветру, раскачивались две тени. А зверь приподнялся в немом страхе и увидел, что за их спинами — не туман, а сотни, тысячи таких же раскачивающихся теней, и все они что-то ему говорят, что-то доказывают, но до его ушей доходит только неразборчивый гул…

И в то же время Ермил, обособленный от этого видения, на секунду сам ощутил себя зверем, чтобы в следующий миг очнуться в пещере и вновь потеряться, когда началось превращение в волка. И на этот раз память одарила его кратким моментом осознания: бесполезной попыткой выбраться из пещеры на четырех негнущихся лапах.

Остальные сны были не такими яркими и впечатляющими: какие-то обрывки, фрагменты чужой жизни, малопонятные и бессвязные. Чаще всего — лица, бесчисленные лица мужчин и женщин, объединенные одинаковым выражением скорби и муки, на всех — следы унылости и праха каменной долины, все они были или же пребывают там, среди теней. Иногда они тоже что-то говорили, и точно так же их речь оборачивалась неразборчивым гулом, который по пробуждении Ермила не только не прекращался, но становился все громче, уподобляясь тому страшному звону, что поразил его на дороге к Тазару. И достигая предела, звон всегда оканчивался — превращением Ермила.

Из человека — в волка, из волка — в чужие сны.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.