электронная
180
печатная A5
428
18+
Арабеска зеркал

Бесплатный фрагмент - Арабеска зеркал


4.6
Объем:
290 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-5547-9
электронная
от 180
печатная A5
от 428

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.


И когда Весенней Вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай.

А. Вертинский

Пролог

Что такое наши воспоминания? Ответ, который напрашивается сам собой: извлечение из архива памяти и воспроизведение записи событий прошлого, ─ плоский, затертый, стереотипный… Он не отображает всей объемности и неоднозначности такого явления, как наши реминисценции. Часто мы припоминаем намеренно, случается, наши воспоминания возникают неожиданно, без спроса, из «затакта», если подпитываются нужным эмоциональным состоянием в настоящем. И порой не только состоянием… Принято считать, что запахи в наших воспоминаниях долго не живут. Во всяком случае, ароматы умирают много быстрее, чем картинки, звуки, ощущения. Но так ли это? Иногда мы проносим воспоминания о запахе через всю свою жизнь, бывает, обретаем дорогие сердцу памятования через случайную встречу с ним. И вот уже благоухание домашних ватрушек с корицей пахнет мамой и безмятежным счастьем, а смрад бензина и выхлопных газов ─ первой влюбленностью с его мопедом, лихой крутостью и ветром свободы в ушах. И кто же разберет, что в этом первично?.. Но все наши воспоминания ─ случайные и не очень ─ имеют аромат эпохи: сложное, полифоничное звучание запахов, звуков, веяний моды, выраженных в архитектуре, одежде, лицах случайных прохожих, музыке, льющейся из окон… И вот этот аромат всегда ностальгический. Может, потому что он о том времени, когда мы были молоды, самонадеянны, полны сил, страстно любили и многое творили с разудалой лихостью не благодаря, а вопреки.


Можем ли мы восстанавливать прожитый опыт буквально и всякий раз одинаково? Однозначно нет… От чего тогда зависит степень творческого подхода к реконструкции того или иного события? От многих сущностей ─ наших установок, убеждений, ценностей, осознанности, динамики развития, мотивов, целей, давности припоминаемого события и, вероятно, еще чего-нибудь…


Иногда мы намеренно приукрашаем наши воспоминания. Нет, не лжем сами себе! Ни в коем случае… Фантазируем, дополняем, расцвечиваем, заполняем пробелы, преувеличиваем, уходим от прямого ответа, виляем, облагораживаем, лукавим, мудрим, искажаем, меняем фокус… Именно поэтому ситуация с достоверностью и заблуждениями в наших воспоминаниях в конечном счете открыта, опрокинута в бесконечность.


Из этого следует, что наши воспоминания ─ много разных граней одного целого: перезапись, фантазия, реальный оттиск событий, собственное принятие важных вех собственной же судьбы… Они очаровывают нашу память, кружат ее в бесконечном вальсе, околдовывают нас поэзией и прекраснодушной правдой о нас. Они не тлен, не засохшие цветы, не пожелтевшие письма ─ но зеркало, поставленное с точным расчетом, возвращающее каждого к себе… Мы можем мерить события нашего прошлого разной мерой ─ иногда более крупной и ответственной, чем настоящее. А подчас, пытаясь забыть что-то не очень хорошее, постыдное, тайное, засахариваем эти места своей памяти, заставляя сам воздух вокруг помнить только счастливое наше дыхание.


Так что, память наша ─ явленность многозначная, по сути, зеркальная, провоцирующая на бесчисленные прочтения, подстановки из нашего духовного багажа. Важно, как мы ставим зеркало памяти… Если удалось поймать угол зрения, она исполняет арабеску парадоксального характера с кружевным мелодическим рисунком ─ прихотливо орнаментированную, витиевато фактурную, мозаично контрастную… Арабеску зеркал…

Глава 1

Из зеркала на нее смотрела хорошо пожившая, немощная, старая, несмотря на все ухищрения пластической медицины, женщина. Она неоднократно прибегала к пластике и не скрывала этого. Да, в жизни иногда случается такая неприятность, как старость! Так зачем же угнетать себя этим, если современная эстетическая медицина предлагает радикальные методы борьбы с ней? После инсульта и долгой реабилитации она передвигалась в коляске, хотя частично двигательная активность была восстановлена. Как только она заболела, сын сразу же купил ей совершенное, технологичное, высокоадаптивное чудо от инженеров немецкого концерна Meyra, которое стоило каких-то баснословных денег. Сначала она побаивалась это медицинское приспособление (словосочетание «инвалидная коляска» невыносимо было даже произнести), которое казалось ей уродливым, потому что символизировало нездоровье. Потом пообвыклась, научилась довольно ловко управлять коляской и в полной мере оценила ее конструкторскую изюминку: она была оснащена электрическим подъемником сиденья, имела опции регулировки его ширины и глубины, угла наклона спинки, высоты подлокотников, длины подножки. Это кресло позволило ей быть максимально активной и самостоятельной. Значение персональной независимости от других в ее системе координат невозможно было переоценить. Бессилие угнетало, подрывало желание жить и бороться с болезнью. Так что подарок сына был своевременным и решал множество не только бытовых, но и эмоциональных проблем. Но мысль о сыне как всегда болью отозвалась в сердце… И чтобы вытравить, изжить из себя неизбывное чувство вины, она спрятала его за привычным презрительным раздражением: «Откупился…»

Она по-прежнему сохраняла величавость и царственную осанку. Да, эта женщина знавала великие дни… Она внимательно всмотрелась в свое лицо: когда-то яркие зеленые глаза поблекли, утратили живость и сиянье, ее мраморная кожа как будто истончилась, приобретя черты восковой бледности, вокруг глаз появилась сетка морщин, которые лучиками разбегались к вискам, углы рта были скорбно опущены. Несмотря на то, что она в течение многих десятилетий отчаянно боролась со своим возрастом, уродливая пигментация на лице и руках просто вопила о нем. Как же она ненавидела свою немощность! Как же тосковала по увядшей красоте! Каждый день для нее отныне начинался с визита стилиста. Благо, Беллочка жила в том же доме. Аркадия Павловна Фротте была влюблена в ее руки. После приятных преображающих процедур ─ маски, весьма искусного мейкапа, изысканной в своей простоте укладки ─ она вновь могла без содрогания созерцать себя в зеркале. Сейчас она ждала Беллочку с особым нетерпением. Завтра юбилей, и сегодня предстоит неофициальный прием гостей… Она даже думать не хотела о том, сколько лет ей исполнится! Восемьдесят… Это какая-то страшная, запредельная цифра, которая к ней не имеет никакого отношения! Просто не может иметь… С каждым годом она все больше не любила свой день рождения. Она воспринимала очередную годовщину как безумный фарс. Как будто все, в том числе она ─ известная актриса Московского театра оперетты Аркадия Павловна Фротте, ─ отбывали повинность. Родственники, знакомые и коллеги по цеху, напрягаясь, чтобы их не заподозрили в неискренности, только и делали вид, что восхищены тем, как она выглядит, осыпая виновницу торжества комплиментами. Она, ни грамма в эту искренность не веря, играла, что рада им и по-прежнему пленяется их велеречием. За ним ей виделись равнодушие, злорадство, раздражение и недоумение: как, еще одна пластическая операция? Комплименты уже не тешили самолюбие, но подпитывали тщеславие. И каждый рассыпался в ней тысячей мелких частиц, настолько мелких, что они напоминали пыль, тлен. А за этими смыслами для нее вероломно таилась смерть.

Привычный жест ─ и коляска бесшумно направилась к двери в противоположном углу огромной спальни, отделанной в ее любимом изумрудном цвете. «Нужно бы придумать, что сегодня надеть? Пожалуй, шелковое черное платье. И тогда нитка жемчуга как нельзя кстати…» Она всегда тщательно продумывала свой образ.

Юбилей… Аркадия Павловна знала, что любая дата в ее памяти всегда запечатлевалась каким-то запахом, вкусом, прочно и устойчиво ассоциировалась с какой-то историей. А что, собственно, такое юбилей? Когда-то ей казалось, что опыт, спрессованный во времени, теперь напрашивалась другая метафора. Юбилей ─ чемодан событий, непреложность которого внушает бессилие. Ведь несмотря на то, что год от года он становится все тяжелее и тяжелее, его непременно нужно брать с собой в следующую дату…

Она распахнула дверь в свою гардеробную. Это была целая комната, в которой хранились концертные платья, обувь, аксессуары, украшения. Последнее время гардеробная навевала приятные воспоминания. Аркадия Павловна любила здесь бывать… Кресло бесшумно перемещалось по ковровому покрытию. Несмотря на то, что одежды здесь было очень много, Аркадия Павловна помнила, где может висеть шелковое черное платье. «Ну, где же Варя? Почему она не заходит ко мне? Не желает доброго утра?» Она не успела подумать об этом, как в дверь раздался робкий стук. Аркадия Павловна знала, что Варя не будет ждать ответа. Но это был ритуал, раз и навсегда заведенный, существовавший между ними с тех самых пор, как Варя стала домработницей, верным оруженосцем, медсестрой, матерью, а заодно отцом стареющей Аркадии. Он устанавливал дистанцию, олицетворял собой обожание, наивный трепет, который Варя до сих пор испытывала к таланту и личности Адочки Павловны. Только ей позволительно было так называть примадонну.

Дверь распахнулась, и Варя медленно вошла в комнату, держа перед собой поднос ─ тяжелый, винтажный, с ручками в виде фруктов, ─ с серебряным кофейником и тарелкой дымящейся овсяной каши. На подносе привычно стоял бокал свежевыжатого апельсинового сока в окружении атрибутов сытного разнообразного завтрака ─ тостов с сыром, круассанов, малинового джема, клубничных оладий. Аркадия Павловна ела мало и много раз просила Варю не готовить для нее такой обильный завтрак. Но Варя никак не могла перестроиться, поскольку ее акт служения выражался в том, чтобы сытно и вкусно накормить. А служить Варя умела…

─ Доброе утро, Адочка Павловна! Как вам спалось сегодня? И что это вы делаете с утра в гардеробной? Нет чтобы дождаться завтрака в постели. Вам нужны силы, чтобы выстоять завтрашний день…

Аркадия собралась было разозлиться: «Что это она себе придумала… Что я, малый ребенок, что ли? К черту такую опеку!» Но, увидев лицо Вари ─ постаревшее, выцветшее, словно поблекшее, ─ она передумала сердиться. В этих потухших глазах, так и не знавших женской весны, материнства, было столько вселенской любви и заботы, что досада растворилась в Аркадии без остатка. Последнее время она осознала, как привязалась к Варе и что Варя значит в ее жизни. «Нет на свете более близкого человека, чем эта одинокая, стареющая женщина, которая всю свою преданность, неизбывную нежность так щедро изливает на меня! И Бог его знает, кто в нашем тандеме играет теперь роль первой скрипки? Я ─ еще более одинокая, окончательно состарившаяся ─ уж точно не отвечу на этот вопрос». Аркадия улыбнулась ей милостивой улыбкой. Так вдовствующие королевы царственно выражают благосклонность своим верноподданным.

─ Доброе утро, Варя! Мне не спится… И, пожалуйста, не воспитывай меня сегодня. Беллочка еще не звонила?

─ Да как же не звонила! Уже несколько раз… Только я сказала, что вы еще спите и что вас никак нельзя будить.

Аркадия Павловна досадливо поморщилась.

─ Ну, так давай быстрее завтракать и одеваться! Ты же знаешь, что сейчас начнутся визиты. Ты что же мне предлагаешь, встречать гостей неодетой?

Это тоже была раз и навсегда заведенная традиция. Варя знала, что Аркадия до безумия не любит свое обнаженное лицо. И если на нем не было искусно сотворенного Беллочкой макияжа, который маскировал возрастные изменения кожи, подсвечивал ее, матировал веки, подчеркивал разрез глаз, Аркадия чувствовала себя раздетой и до неприличия беззащитной. А это не про Аркадию Павловну… Варя поспешила поставить поднос на изящный столик и суетливо направилась к ней, но та остановила ее взглядом прозрачно-зеленых глаз.

─ Оставь меня, Варя, не мельтеши перед глазами, ─ проворчала она и взяла запотевший стакан сока…

Есть не хотелось, но Варя была права: силы понадобятся однозначно!

─ Вот еще никуда не уйду! Ешьте при мне… А то знаю я вас… Поклюете, как птичка. А силы где взять?

─ Что ты все про силы? Ты на ринг меня что ли готовишь?

Наигранное раздражение l’enfant terrible и любящая мамочка, пеняющая своему капризному чаду, ─ типичный рисунок их коммуникации, по привычке предъявляемый миру, не мог уже никого ни обмануть, ни запутать.

─ Ну, сегодня опять налетят коршуны! Все-то им от вас чего-то надо… Все не угомонятся никак!

─ Варя, хватит причитать. Какие коршуны? Ты все могилки перепутала… Сегодня будет близкий круг. И нечего меня от них защищать!

─ Как же не защищать вас? Вы после их визитов сама не своя… Что, скажете нет?

─ Варя, Варя… Твоя забота не знает границ! Я знаю тебя и верю, что ты обо мне беспокоишься. Но, право, ты преувеличиваешь… Конечно, сейчас я устаю от приемов, не то, что раньше! Не поверишь, я только сегодня с утра думала: может, черт с ним, с юбилеем! Попросила бы тебя позвонить и отменить все визиты… Лежала бы в кровати, смотрела фотографии, слушала самые удачные партии, пересматривала любимые фильмы… Но такая все это скука! Нет, лучше гости, которые заставляют меня быть в тонусе! Хотя люди утомляют меня последнее время, даже самые близкие. Но с ними я чувствую себя живой, просыпается былая конкуренция, оживают страстишки. Я в привычной стихии, как на ринге, где можно либо пропускать удары, либо наносить их… А, впрочем, зачем я тебе все это говорю?

─ Вот именно… Вы ешьте лучше! Почему к каше едва притронулись?

─ Варя, я сегодня позавтракала и так плотнее, чем обычно. Никак ты не услышишь меня и кормишь, как слона.

Это была обычная пикировка, не более эмоциональная, чем всегда.

─ Вы уже выбрали платье, в котором сегодня будете гостей принимать?

─ Да. Помнишь черное шелковое?

─ Да куда уж мне запомнить. Вон у вас их сколько. Нужно что делать с ним или просто помочь надеть?

─ Просто помочь надеть, Варя!

Теперь уже более стремительно, как будто всем видом показывая, что на этот раз возражений она не потерпит, Варя, встав за спиной у Аркадии Павловны, покатила коляску по направлению к гардеробной.

─ Какая же ты все-таки упрямая, Варя! Ведь сказано же, не тяжело мне…

Чижало, не чижало, какая разница, Адочка Павловна! А мне приятно…

Варя аккуратно, словно хрустальную вазу, облачила хозяйку в шелковое длинное черное платье, в котором Аркадия была похожа на графиню… Так шел ей черный цвет. Удачно, что длина его прикрывала компрессионные чулки. Варя, присев перед Аркадией на корточки, надела домашние туфли с пушком.

─ Звони Белле!

─ Да не волнуйтесь вы так. Сейчас наберу. Пусть придет и порадует мою голубу…

Аркадия улыбнулась про себя, как всегда бывало, когда Варя позволяла себя такую фамильярность. Но внешне осталась строга:

─ А что это ты фамильярничаешь со мной?

─ Вот-вот, голуба и есть…

Варя давно уже привыкла к их словесным перестрелкам и воспринимала раздражение Аркадии, направленное против чрезмерной опеки над ней, как игру ─ несерьезно, ─ всегда лукаво ее поддерживая.

─ Варя, пока буду ждать Беллу, хочу побыть одна! Отвези меня в кабинет…

─ Конечно, отвезу! А то что ж это я? Пока пыль тут буду гонять, вас заставлю ее глотать, что ли?

─ Вези уже, ─ прикрикнула Аркадия Павловна, но глаза ее потеплели и морщины множеством лучиков привычно разбежались к вискам.


Аркадия Павловна любила свой кабинет ─ небольшую комнату, пространство которой было тщательно продумано, со вкусом обставлено мебелью из массива красного дерева. Здесь ей всегда было уютно, безопасно и комфортно… Вдоль стены стояли книжные шкафы-витрины, наполненные цветными корешками книг. Напротив окна ─ письменный стол на гнутых изящных ножках, симметрично оттеняемый фикусами, кожаное рабочее кресло. Она любила бывать здесь одна, читать, размышлять над прочитанным или просто вспоминать… Когда тебе уже восемьдесят, что еще остается? Для этого Аркадия Павловна всегда пересаживалась в роскошное, обитое натуральной кожей, украшенное резьбой по дереву кресло, напоминавшее ей трон. Но особой ее гордостью было антикварное бюро ХVIII века с ручками из слоновой кости, множеством выдвижных ящичков разной величины, каждый из которых уже давно нашел свое применение. Здесь Аркадия Павловна хранила фотографии, письма, рецензии на свои спектакли, публикации ее интервью. Последние лишь потому, что они были собраны главным мужчиной ее жизни ─ мужем Левушкой. Но самое главное, этот экзотичный секретер был оснащен секретным механизмом, который открывал потаенную утробу с ее дневниками. Аркадия Павловна уже давно подумывала, а не взяться ли ей за мемуары? Коллеги по цеху, да и смежным цехам ведь пишут? Но эта мысль как раз отторгала ее от мемуарных изысканий. Уж очень не хотелось быть похожей на всех… Несколько лет назад она вела переговоры с одним известным журналистом ─ Андреем Звягинцевым, ─ который взялся помочь ей в этом. Раз в неделю он приходил к ней, и она передавала ему записи, которые наговаривала на диктофон в течение недели. Они что-то прослушивали вместе, Андрей всегда задавал уточняющие вопросы. Она была неглупа, очень тонко чувствовала людей и видела, что этот мальчик (которому, правда, было уже сорок два) не всегда, как бы это сказать… одобряет ее. Или, может, ей так казалось? Как бы там ни было, эта версия имела право на существование. В ее воспоминаниях ─ так же, впрочем, как и в жанре оперетты, ─ было все: горькие отметины памяти, счастливые звуки юности, разная правда собственной подлинной жизни, пряные, пикантные подробности светских скандалов. В них были истории, хоть и сильно приукрашенные ею, все равно трактовавшиеся неоднозначно. Аркадия Павловна злилась, что, даже не зная всей правды, Андрей робко пытался их залакировать. И когда через неделю он зачитывал ей наброски ее мемуаров, она грустила, соприкасаясь с засахаренными, заглазурированными фрагментами своей жизни ─ не слишком настоящими, а потому сиропно-приторными. Ведь все равно на очной ставке с мирозданием, историей, театром, веком выяснится, что она совершала поступки, резкие повороты, ставя на карту свою актерскую судьбу и человеческое достоинство, не всегда по совести. Для нее это имело огромное значение: делать свободный выбор своего бытия. Это значило придать тот или иной смысл бытию вообще, выдвинуть тот или другой образец поведения, которому будут подражать, подтолкнуть всех на путь, избираемый одним. Аркадия Павловна искренне считала, что пред собственной совестью личность лишь тогда достойна своего имени, когда она, вопреки своей слабости, перед всеми и вся отстаивает свою правоту. Но инстинкт самосохранения в жизни вел ее привычными тропами благоразумных, менее эксцентричных выборов. Конечно, ход земных дел при этом ни капельки не менялся, просто сметая, отбрасывая с дороги упрямую человеческую пылинку. С такими воспоминаниями трудно было сталкиваться даже в своих мыслях, а уж наедине со всеми ─ пока эту запредельную откровенность невозможно себе даже представить… В какой-то момент она устала обсыпать себя сахарной пудрой, но поскольку просто, по-человечески сказать Андрею о том, что устала от лжи, она не могла, Аркадия Павловна не придумала ничего лучше, как поссориться с ним. Она отчетливо помнит, что однажды, после знакомства с довольно объемным фрагментом своих мемуаров, она позвонила ему по телефону, надменно и презрительно сообщила, что больше не нуждается в его услугах. Такие мемуары способны очернить ее современников, рассорить ее с ныне здравствующими. И вообще наделают много шума! Напрасно Андрей пытался убедить Аркадию, что ничего сам не придумывал, что это была литературная и стилистическая обработка ее воспоминаний, что он готов поправить фрагменты, которые так возмутили Аркадию Павловну. Она была непреклонна. Звягинцеву отказали от дома. Но эта история продолжала мучить ее. И вскоре очередная его попытка достучаться до нее увенчалась успехом. Хотя больше между ними никогда не было такой откровенности и теплоты, как в те дни, когда он писал ее мемуары, Аркадия Павловна предпочитала держать Андрея поблизости. «Интересно, придет он сегодня меня поздравить или нет?»

Она нажала кнопку, которая привела в действие потайной механизм, и чрево бюро открылось: сверху на тетрадях, исписанных ровным, летящим почерком, лежала старая фотография. Ломкий, пожелтевший оттиск с зубчатыми краями. На ней была изображена пухлая девочка в матросском костюмчике, в белой, вязанной крючком беретке с плюшевым медведем на руках. Аркадия Павловна взяла фотографию в руки. «Сколько же мне лет на ней?» Она долго рассматривала хрупкий картон, и воспоминание, которое возникало при взгляде на него, было таким же хрупким, едва брезжившим, но солнечным и теплым…

Глава 2

─ Аркаша, давай руку! ─ басил рядом отец. У оперного певца Павла Фротте был выдающийся голос ─ поставленный, могучий, глубокий, трубный. Он был счастливым отцом трех дочерей. Старшую, недолго думая с женой, назвали Верой. И как будто последующие девичьи имена были предначертаны триадой святых мучениц, тремя христианскими добродетелями ─ Верой, Надеждой, Любовью… Но поскольку он всегда хотел мальчика, ждал Аркадия, вторую и любимую свою дочку назвал Аркадией. В семье за ней закрепилось уменьшительно-ласкательное прозвище ─ Аркаша.


…Был солнечный августовский день. Стояла сухая теплая погода. Поскольку младшей сестренке Любаше еще не исполнилось и двух лет, выгуливал Аркашу в день ее рождения только любимый папа. Сегодня ей стукнуло пять. Они долго гуляли в Сокольниках и уже по несколько раз переходили от одного аттракциона к другому. Аркаша была в восторге от силомера-молота, комнаты смеха, цепочной карусели.

─ Аркаша, пойдем-ка в Детский городок. Там знаешь сколько всего интересного! Педальные автомобили, игротека…

─ Хочу медведя! Купи медведя!

Они проходили мимо стрелкового тира, где на витрине красовался большой коричневый медведь с атласной красной ленточкой на шее.

─ Его нельзя купить, можно только выиграть. А давай попробуем!

Павел Фротте был человеком азартным, и вскоре она крепко держала за шею плюшевого медведя с пуговицами вместо глаз.

─ Аркаша, посмотри! Да посмотри ты!.. Этот сад назывался «Аркадия». В нем впервые выступал Шаляпин. Сам Шаляпин, понимаешь, доча?

Аркаша не понимала, но по тону отца чувствовала, что Шаляпин ─ это кто-то очень важный, как управдом Василий Иванович, который ходит с кожаным портфелем.

─ А кто такой Шаляпин?

─ Ну, помнишь? Я же тебе ставил «Вдоль по Питерской»…

И он тихонечко запел:

Не лед трещит,

Да не комар пищит,

Это кумы да куме

Судака тащит.

Аркаша улыбнулась, с обожанием глядя на отца. На них стали обращать внимание прохожие. И Павел Георгиевич запел во весь голос, подхватив дочурку на руки.

Ах, кумушка,

Ты, голубушка,

Свари куму судака,

Чтобы юшка была.

Аркаша крепче прижалась к отцу, обхватив его могучую шею ручонкой.

Ах, юшечка,

Да ты с петрушечкой.

Поцелуй ты меня,

Кума-душечка!

Обладая насыщенной, бархатной силой центрального баса в нижнем регистре, он, как всегда, сделал окончание особенно эффектным:

Да, ну, па-ца-луй, па-ца-луй,

Кума-душечка! Э-э-э-э-э-х!

Вокруг раздались аплодисменты. Кто-то крикнул «Браво!» И Аркаша, повинуясь порыву, прильнула к родной щеке отца.

***

Снимок, который она сейчас держала в руках, они сделали по дороге домой, зайдя в мастерскую фотографа…

Из воспоминаний ее вырвала мелодичная трель звонка. Аркадия Павловна стряхнула с себя оцепенение и, нажав на рычаг, направилась встречать гостью в большую прихожую. Варя уже открыла дверь и впустила Беллочку.

─ Я заждалась вас. Ну, что же так долго?

─ Аркадия Павловна, вы чудесно выглядите сегодня. Сейчас все сделаем. Я приготовила вам питательную маску. Сначала подпитаем кожу, ну а макияж постараюсь сделать чуть более торжественным, чем всегда. Вы как, не против? У вас сегодня фото- или видеосъемки будут?

─ Нет, Беллочка, сегодня будут только гости. Но я должна быть красоткой.

Аркадия Павловна в предвкушении косметической процедуры звучала капризно и слегка кокетливо. Но все знали, что это также раз и навсегда установленный и неукоснительно соблюдаемый всеми ритуал.

Они всегда начинали разговаривать только после того, как Аркадия с помощью Вари вновь перебиралась с косметической кушетки, где обычно дремала, принимая расслабляющие процедуры для лица, на свое кресло. Белла уже давно обращала внимание на фотографию в винтажной рамке, на которой Аркадия Павловна была запечатлена в театральном костюме и шляпке барышни второй половины XIX века.

─ Аркадия Павловна, всегда любуюсь вашей фотографией. Уж больно хороши!

─ Ах, этой… На ней я в гриме и сценическом образе Ларисы Огудаловой.

Она старалась капнуть в свою реплику немного равнодушного недоумения, хотя в глазах уже зажглись озорные искорки, делавшие их живыми и лукавыми, несмотря на возраст.

Белла любила слушать воспоминания актрисы. Она искренне восхищалась Аркадией. Как только Фротте начинала рассказывать истории из своей жизни, которые сама называла «преданиями старины глубокой», она преображалась прямо на глазах: в хрустальных интонациях голоса появлялся молодой задор, в глазах ─ поразительный блеск. А как она умела актерски, в лицах отыграть любой диалог, точно передавая речевую самобытность собеседника. Такая подача всегда вызывала улыбку. Кроме того, несмотря на превалирующее чувство собственного достоинства, в своих воспоминаниях Аркадия могла быть пикантно иронична по отношению к себе, да что говорить, умела едко посмеяться над собой. И это ее свойство подкупало и располагало к ней любую аудиторию. В наш сумасшедший век мы все куда-то спешим, продираемся сквозь преграды, торопимся чувствовать, на бегу разговариваем, излишне суетимся и, конечно, много при этом неотвратимо теряем. Белла еще раз взглянула на Аркадию в зеркало. Перед ней сидела женщина, сохранившая первозданный вкус к жизни и при этом ценящая безвозвратность каждого ее мгновения.

Небожительница…

Примадонна…

Актриса…


─ Беллочка, это памятная фотография. Я очень многое вспоминаю, когда смотрю на нее… Штиль, бриз, зыбь, гладь… Натянутое, как паруса, полотно кулис. Все, как всегда со мной, и в то же время все, как в первый раз. Знаете, Беллочка, мой дебют на сцене ─ это была сплошная трагедия! В театре имени Горького в Нижнем Новгороде (кстати, город тогда назывался Горький) работали великолепные артисты. Завлитом в театре был Боря Смолянский. А художником спектакля ─ Сережа Бахрушин. Наш спектакль был первой его театральной работой. Это сейчас он один из известнейших театральных художников мира! Но наш первый совместный опыт был на грани… Как бы это вам сказать, на грани фола…

Белла искренне удивилась: Аркадия в ее понимании была просто воплощением успеха ─ в этой связи ей трудно было представить какой-то профессиональный провал, пусть даже на заре карьеры.

─ Представьте себе, я окончила факультет музыкальной комедии. В драме всегда снобистски относились к артисткам такого рода. Несмотря на то, что у нас была очень сильная школа. Мой мастер ─ один из самых талантливых режиссеров своего времени, соратник Акимова ─ Всеволод Сергеевич Горштейн. Он драматический актер, создатель одесской оперетты. У меня была очень хорошая драматическая школа, я считаю. Но нужно знать закулисье театра… Большая труппа, и вся ее женская часть считала себя достойной роли Ларисы Огудаловой. И вдруг привозят откуда-то из Ленинграда какую-то Ларису Огудалову, да еще с дипломом актрисы музыкальной комедии. Вы можете себе это представить? Вся женская труппа объявила мне бойкот, еще не зная меня. Я приехала, а со мной просто никто не общался. Меня не замечали… Как будто меня не было.

И тут Аркадия Павловна увидела соляным столбом застывшую подле нее Варю и, как обычно, поразилась тому, какую реакцию вызывает в ней своими воспоминаниями. И сразу поняла, почему… Варя догадывалась, насколько Аркадии не хватает публики. И как могла ─ самозабвенно, боясь дышать, ─ изображала восхищенную аудиторию. Но привычная игра между ними заставила сказать то, что она сказала:

─ Садись уже, Господи! Что ты там в углу застыла, Варя? Слышала это уже миллион раз… На чем я остановилась? Ах, да… Я приехала, вся полная надежд. До этого ведь я в театре вообще не работала. Поэтому первый свой театр я страшно идеализировала. Я отвергла предложение Ленинградского театра оперетты. Что бы мне там не работать? На меня там должны были ставить два мюзикла. Но я поехала в Горький играть «Бесприданницу». Сказать, что встреча была холодной ─ не сказать ничего. Она была ледяной!

Аркадия Павловна взяла эффектную паузу.

─ … и как же вы справились?

Она торжествующе посмотрела на свою небольшую аудиторию.

─ Вся мужская половина театра была со мной. Именно тогда я поняла, что мужчины способны вынести на своих плечах в жизни, в искусстве, в браке… Хотя на первых порах мужское внимание в театре еще больше осложнило мне жизнь! А Заславский, он был очень импульсивным и эмоциональным человеком. У него все было так: «Либо все ─ ах! Либо все ─ ой…» Когда я приехала, у Заславского все было ─ ах! Он гордился, что его труппа пополнилась молодой интересной актрисой. В театральных кругах города прошел слух, что Заславский привез из Ленинграда совершенно необыкновенную актрису! Это был, кажется, год стотридцатипятилетия со дня рождения Островского. Я только помню, что эта постановка была в фокусе пристального внимания как партийного руководства в искусстве, так и почитателей театра.

И мы начали репетировать… Репетиционный процесс длился в течение полугода. И за это время я ни разу не вышла на сцену. Ни разу… Ни в одном спектакле. Заславский нигде меня не выпускал. Придерживал меня для «Бесприданницы». Это была катастрофа!

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 428