электронная
108
печатная A5
440
18+
Ангелы Зодиака

Бесплатный фрагмент - Ангелы Зодиака

Объем:
292 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-1716-2
электронная
от 108
печатная A5
от 440

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

В деревне, которую жители называли Кьяер, всегда было много детей. Они любили носиться по улицам, играть у самого берега или отправляться с родителями в море, чтобы наловить рыбы. Каждый, кто заезжал в Кьяер, прежде всего слышал детский смех. Но однажды он смолк, и в деревне и теперь царит тишина — слышен только шум волн.

Вот как это случилось.

В ясный день, когда море было холодным, а воздух — теплым, все дети Кьяера собрались в путешествие. Они увидели в церкви книгу и узнали из нее, что существует Край Света, и совсем недалеко от них. Нужно было только переплыть море. Дети решили, что родители их не отпустят, поэтому приготовили лодку подальше от деревни и сделали вид, что идут в лес собирать ягоды.

Дети пошли по лесной тропинке, чтобы выйти к отдаленной бухте. Но они никогда прежде не ходили этой дорогой и долго блуждали среди деревьев. У них кончилась еда и вода, а ягод было совсем мало, чтобы прокормиться.

Наконец, когда ни у кого уже не осталось надежды, несколько детей отступили ото всех и вдруг исчезли. Их крики долго звенели среди листьев. Дети бросились посмотреть, что случилось, раздвинули кусты и увидели большой обрыв, который вел прямо к бухте. Их друзья уже поднимались на ноги совсем рядом с водой, где покачивалась на волнах одинокая лодка.

Дети стали искать спуск и скоро нашли его. Они подбежали к воде и увидели, что их друзья сидят в лодке, и с ними двое; на одном конце и на другом.

«Мы отвезем их на Край Света», — сказал один.

«А вы отправляйтесь назад», — сказал другой.

Они отплыли, и лодка очень быстро скрылась за горизонтом.

Усталые и измученные дети нашли дорогу домой и рассказали взрослым, что видели двух ангелов, которые увезли остальных на Край Света. Но им никто не поверил. Жители Кьяера долго прочесывали лес. Они были уверены, что дети погибли, и хотели найти их останки, чтобы захоронить как подобает. Но ничего не нашли.

Вернувшиеся дети не отступили от своих слов и не забыли друзей. Одни хотели вернуть их домой, другие завидовали им и были расстроены, что их не взяли посмотреть на загадочный Край.

Втайне от взрослых они приготовили еще одну лодку и уплыли в далекое море. С тех пор люди Кьяера ждали их возвращения и вслушивались в тишину, надеясь, что услышат со стороны моря не только плеск волн, но и детский смех.

Но однажды, выйдя к морю, рыбаки увидели у прибрежных камней удивительное создание. Оно сказало им:

«Вы напрасно слушаете. Вы должны смотреть. Ваши дети достигли Края Света, и их голоса давно истлели. Они вернутся бесшумно».

Так и до этого дня жители Кьяера всматриваются в море, по привычке храня тишину.

Старинная легенда

СЕРАЯ СТОРОНА

Мне было восемь, когда Лука неожиданно исчез.

Просто исчез. Как сквозь землю провалился. Словно его никогда и не было в этом мире.

Лука учился в одном классе со мной. У него было бледное и круглое лицо, обрамленное светлыми волосами, с двумя кристально чистыми, но мелкими вкрапинами голубых глаз. Он не выделялся ничем особенным среди основной массы ребят. Иногда отвечал уроки, иногда нет, иногда получал пятерки, иногда тройки, никакому предмету не отдавал предпочтения, сочинения писал самые обычные, о простых детских радостях.

Он сидел в первом ряду, том, что у окна, на предпоследней парте. Впереди него было мое место, за ним — смешливого черноглазого мальчишки, которому предстояло вырасти, сделать головокружительную карьеру в нефтяной промышленности, стать отцом пятерых детей, а затем перестрелять их одного за другим и застрелиться самому, оставив после себя огромное состояние и красноречивую надпись на стене, которая гласила, что «все плохо». Подтвердил лишний раз, что не в деньгах счастье.

Лука ни с кем особенно не дружил, но общался со всеми понемногу, гонял на переменах девчонок, с удовольствием пинал мяч, зимой катался с горки, перед этим пренебрежительно бросая свой огромный рюкзак в сугроб или, в приливе послеурочного угара, на саму горку, чтобы упасть на свою ношу животом и на ней триумфально съехать вниз.

Из его сочинений, которые я годы спустя изучил со всем тщанием, выходило, что у Луки была вполне заурядная семья и, как следствие, вполне заурядная жизнь. Отец работал строителем, мать — учительницей в музыкальной школе, достаток в семье был средний, голодать не приходилось, рассчитывать на дорогие игрушки — тоже. По выходным родители водили Луку то в гости к родственникам, то в музей или на прогулку в парк. Лука упоминал об этом мимоходом. Он почему-то всегда цеплялся к мелочам, и, пожалуй, только это отличало его от других. Например, сочинение нашего одноклассника выглядело так:

«В воскресенье мы ходили гулять. На катке было много людей. Мы долго катались. Было немного холодно, но весело. Вечером пошел снег. Мы очень хорошо провели время».

А сочинение Луки — так:

«В воскресенье мы ходили гулять. На катке было полно народу. Я заметил одного мальчика без шапки. А я в шапке. Почему я в шапке, а он нет? Папа сказал, что холодно. Я подумал, что это не ответ. Я думал об этом, пока мы катались».

В сочинении на тему «Как я провел лето» он точно так же углублялся в какую-нибудь мелочь, вроде того, почему мальчишки бегают в одних плавках, а девочкам обязательно надо что-нибудь напяливать сверху. Во время осенних каникул ему не давала покоя книга, которую читала старушка на лавочке.

Но нас всех что-то отличает. Скажем, на следующий год после исчезновения Луки мое сочинение выглядело примерно так:

«В воскресенье мы ходили гулять. На катке было много народа. Пока я катался, то думал, что все могут вдруг провалиться под лед».

Причиной был, конечно, Лука. Ведь он провалился. Во всяком случае, я долго так думал.

Однажды он не пришел в школу. Никто не придал этому никакого значения. Я не помню, что говорили на перекличках — ведь тогда я не знал, чем все обернется. Меня это не волновало, я занимался своими школьными делами. Прошел месяц, другой… Во время одного из уроков я вдруг без особой надобности обернулся, уперся взглядом в пустующую парту и осознал, что Луки нет очень, очень давно.

Я опросил практически весь класс. Но со всеми диалог выходил примерно одинаковым:

— Ты знаешь, где Лука?

— Что?

— Лука. Он сидит за моей партой.

— Не знаю.

Причем последние фразы — «понятия не имею», «не знаю», «не видел» — звучали так, словно ребята так и не поняли, о чем я вообще толкую. Как будто никакого Луки никогда и не было в их классе.

Но ведь он был.

Я спросил у классного руководителя, был ли Лука на самом деле. Он в ответ сказал, чтобы я не маялся дурью и лучше учился. Я послушался его мудрого совета, во всяком случае, первой его части. Ведь мой интерес был вызван пустым любопытством. Я никогда толком не общался с Лукой, мне просто стало интересно, что могло так надолго отвлечь от школы.

Закончился учебный год, но Лука так и не появился. Я вспомнил о нем на какую-то секунду, больше от скуки, когда первого сентября стоял на линейке, и воспринял его отсутствие довольно равнодушно. Подумал, что, наверное, он перевелся в другую школу или даже переехал в другой город. И замечтался, как там, должно быть, хорошо. В детстве почему-то всегда кажется, что другое a priori гораздо лучше того, что ты имеешь. Многие живут с таким убеждением до самой смерти.

Следующие несколько лет я жил, что называется, полной жизнью, не вспоминая о Луке. Как и у него, моя жизнь ничем не отличалась от миллионов других. Я ходил на уроки, пытался учиться, играл с друзьями, бесился, как мог. Дома тоже все было нормально. Мои родители работали врачами, отец — хирургом, мать — в родильном отделении, и на то, чтобы капать мне на мозги, у них не оставалось времени. К тому же в семье произошли значительные перемены: у меня появился младший брат, и к нам переехала моя тетя, чтобы помогать заботиться о нем. У нее все силы уходили на этого ребенка, который был почти на десять лет младше меня и заторможен в развитии. Поэтому я наслаждался детством и относительной свободой.

Все изменилось, когда я начал взрослеть. Начиналось все довольно обыденно — я начал засматриваться на девчонок, видеть непристойные сны и совершать столь же непристойные действия, лишенные очарования тайны, потому что отец заранее меня обо всем просветил, показав на иллюстрациях из медицинских книг, что, как и почему бывает и как с этим мириться или разбираться. Потом одноклассники начали тайком курить и выпивать, и я с удовольствием к ним присоединялся. Обычно мы шли к ряду старых гаражей с насквозь проржавевшими дверьми, устраивались где-нибудь за ними и распивали пиво, дешевое вино или даже водку, непрестанно дымя при этом сигаретами, стащенными у родителей или купленными старшеклассниками за соответствующую мзду.

Но однажды парень из параллели принес самокрутки и, заговорщицки подмигнув нам, напророчил, что теперь мы улетим по-настоящему. Все прекрасно представляли, что может оказаться внутри, но каждый приложился к этим сигаретам.

Я не помню свой переход к невменяемому состоянию, зато в памяти на всю жизнь запечатлелся сам «приход».

Сначала было темно. Я плыл сквозь непроглядный мрак вниз, очень медленно, и на пути мне попадались цветастые формы, которые невозможно описать словами. Некоторые из них были живыми, они шевелились и издавали душераздирающие скрипящие звуки. Я пытался держаться подальше от них, но это было сложно — я мог шевелиться, но не мог контролировать свой полет, как если бы я просто падал с неба на землю. Один раз я провалился сквозь отросток ядовитых цветов, и словно молния прошла через все мое тело, а разум наполнился беспорядочными вспышками отрывистых видений. Лица, улыбающиеся и кричащие, пустынные и плодородные земли, небеса целые и небеса расколотые. Я едва пришел в себя после этого, и с утроенными усилиями продолжал барахтаться, лишь бы не задевать странных клякс. Во время этих трепыханий я за что-то зацепился и даже услышал звук, похожий на треск ткани. Подул ветер, вдруг ворвавшийся в плотную тьму, как если бы одно из невидимых окон вдруг разбилось, и меня всосало в образовавшуюся дыру.

Я упал на землю. Точнее — в снег. Снег был повсюду, его было много, я утонул в нем, а еще одна его порция придавила меня сверху. Единственная щель в этой темнице была прямо перед моими глазами.

Через нее я увидел участок грязно-серой каменной стены. Около нее стояли два мальчика, один помладше, другой постарше. Они усиленно терли стену бело-красными тряпками. Рядом стояли ведра. В действиях ребят виделось искреннее старание, как если бы они надраивали свой собственный дом, а не стену, невесть откуда взявшуюся посреди белого поля.

Раздался звук. Пронзительный, громкий, всеразрушающий, от которого, наверное, и раскололось небо, увиденное мной во время погружения в темноту. Мне захотелось зажать уши руками и заорать, но ни руки, ни голос меня больше не слушались.

Мальчишки у стены обернулись на этот кошмарный крик. Я увидел их лица. Ребенок помладше был мне незнаком, а тот, что постарше, оказался Лукой. Они не удивились и не испугались. Младший помахал кому-то рукой, Лука улыбнулся и крикнул, что они почти закончили.

После этого я помню только их лица, вдруг возникшие прямо передо мной. Они были неестественно бледными, по ним пробегали глубокие трещины.

Как будто это и не люди вовсе. А просто фарфоровые куклы, которых кто-то случайно уронил с каминной полки.


Спустя несколько дней я снова подступил к одноклассникам с расспросами о том, помнят ли они Луку. Ответы почти в точности копировали те, что я получил в восемь лет, а мои товарищи по гаражам собрались поставить на мне крест, потому что «трава» снесла мне «крышу». Меня возмутило такое предположение, и я решил подойти к делу более обстоятельно. Неопределенность ответов меня раздражала. Все вели себя так, словно я не имел права утверждать, что Лука был. А ведь один этот факт рождал сразу несколько вопросов. Куда он делся? Почему никто ни слова не сказал о его уходе? В младших классах, когда все ребята более или менее сплочены, так дела не делаются. Если кто-то переезжает, устраивают проводы, если переводится в другую школу — несется шквал прощальных пожеланий вперемешку с сожалениями и упреками. Может, Лука умер, и нас не хотели пугать этим — у взрослых всегда возникает немало кретинских мыслей на этот счет, — но это не было поводом вести себя так, будто его никогда не существовало.

Я стал рыться в своих школьных фотографиях. К моему разочарованию, на единственной групповой фотографии Луки не оказалось. Но это ничего не значило. Возможно, Лука болел, когда делали фото.

Мои мысли неотступно следовали за Лукой. Это превращалось в навязчивую идею. Самое странное, что фантазия могла подкинуть мне достаточно вариантов, чтобы предположить, что с ним могло случиться: новости и фильмы давали массу версий, одна другой страшнее. Но ни одна из них не желала укрепляться в моей голове, все они казались нереальными, я был убежден, что с Лукой случилось нечто, о чем я не могу и помыслить. Не раз и не два я пробовал исходить из того, что видение, представшее мне в наркотическом угаре, является реальностью, и Лука где-то там, в заснеженном мире, у грязно-серой стены, с потрескавшимся лицом, улыбающимся кошмарному воплю, раскалывающему небо. Моей разумности хватило на то, чтобы отсеять последнюю часть и предположить: Луку похитили, а у меня открылся экстрасенсорный дар, и я увидел его в месте, где его когда-то держали. Все остальное — полет, потрескавшееся лицо, крик — уже действие наркотика. Но если это так, почему Лука выглядел таким спокойным?

Мне нужно было больше информации. Я честно пытался пронизать разумом пространство и увидеть его снова, но ничего не выходило. Тогда я на очередной сходке обратился к парню, принесшему нам «улет» в прошлый раз. За вознаграждение он притащил мне еще несколько самокруток, и я — уже в одиночестве — пробовал повторить свой опыт. Безрезультатно, меня посещал пустой бред, пугающий своей дикостью и пестростью. После трех попыток я отчаялся и бросил это. Не было ни плавания сквозь темноту, ни снега, ни крика — ничего, лишь глупые яркие картинки, похожие на бред во время высокой температуры, и ощущение, словно из тела исчезли все кости.

Тогда я решил действовать по-другому. Наверняка все можно было провернуть гораздо проще, например, насесть понастойчивее на нашего бывшего классного руководителя, который все еще работал в начальной школе, но подростки любят нарываться на сложности. Поэтому я разработал детальный план с несколькими этапами.

Мне нужно было заполучить свидетельство существования Луки, но фотографий с ним у меня не было, его адреса я не знал, да и вообще практически ничего, кроме имени и места, где он сидел. Однако исчезнуть из школы, не оставив никаких следов своего пребывания в ней, он не мог, если, конечно, об этом не позаботились спецслужбы, что вряд ли. Должны были остаться записи в журнале, старые работы.

В школе планировался урок, на котором должны были присутствовать директор и завуч. Я подготовился к нему блестяще и так усиленно активничал, что учительница, кажется, сочла, что ей снится сон: к тому моменту я считался почти безнадежным учеником. Подводя итоги занятия, директор отдельно похвалил меня, чего я, собственно, и добивался. Едва прозвенел звонок, я подкатил к нему на этой благой ноте и наплел ему душещипательную историю о больном брате и семейном архиве, который мы якобы решили составить с родителями, чтобы Илья видел наши скромные успехи и вдохновлялся ими. В завершение этой мутной, но прочувственной белиберды я спросил, нельзя ли мне как-нибудь порыться в старых работах начальных классов, я бы нашел свои и забрал их, если можно. Сомневаюсь, что директор поверил в эту чушь, но, растаявший после моего обращения на истинный путь и наверняка не способный углядеть никакого злого умысла, могущего скрываться за старыми тетрадками, предложил вместе заглянуть к моему старому учителю.

Это мы и сделали. Игнатий Павлович, мой бывший классный руководитель, оказался на месте. Директор попросил его показать мне работы моего класса и разрешить мне забрать свои, и удалился вершить свои директорские дела. Игнатий Павлович, если и удивился, не подал вида. Он долго рылся в своей лаборантской, но не нашел ничего, кроме пыльной стопки тетрадей по русскому языку, сохранившейся, наверное, по чистой случайности. Запоздало я сообразил, что было бы странно, если бы все наши «шедевры» хранились годами, максимум — до года выпуска четвертого класса.

Я стал разбирать стопку и почти сразу наткнулся на тетрадь Луки. При этом я ощутил такое торжество, что Игнатий Павлович, оторвавшись от заполнения журнала, заинтересовался и подошел ко мне.

— Это не твоя тетрадь, — определил он.

Она была в открытом виде, так что если и можно было определить автора, то только по почерку. Мне было лестно, что учитель до сих пор помнит мой почерк, но чувство злорадной радости и ощущения победы оказалось сильнее. Я закрыл тетрадь и ткнул ей в лицо своего бывшего классного руководителя.

— Он был! — воскликнул я.

Игнатий Павлович поправил очки, строго посмотрел на меня и сухо поинтересовался, что у меня, собственно, за проблемы. Мне стало неловко, и я коротко изложил:

— Я когда-то спрашивал всех про Луку, куда он делся, но мне никто не отвечал. И вы не отвечали. И сейчас не отвечают. Я уже думал, что головой подвинулся, и решил доказать, что он был. Ну, вот. Видите? Был.

— Я никогда не отрицал, что он был, — ответил Игнатий Павлович, болезненно поморщившись. — И другие наверняка тоже. Просто не помнят. Ты сам себе напридумывал непонятно чего. А почему? Зачем? Ты ведь даже не дружил с Лукой, — он внимательно посмотрел на меня и серьезно сказал: — Если это беспокоит тебя без всякой причины, тебе нужно сходить к психологу.

— Причина есть, — возразил я. — Дети просто так не пропадают. А он взял и пропал. Так, ну, не бывает.

— Иногда бывает.

— И он действительно пропал? — я поразился.

— Действительно, — мрачно подтвердил Игнатий Павлович.

— Точно? — не отставал я. — Может, он умер, а вы не хотите говорить? Его убили? Похитили?

— Сходи все же к психологу.

— А психолог в курсе? Если да — схожу.

Игнатий Павлович вздохнул, вернулся за свой стол, а мне велел сесть за первую парту. Он взял с меня слово, что я не буду зря болтать, и пояснил, что рассказывает мне это только потому, что у меня, как видно, нездоровое беспокойство, и если он удовлетворит мое любопытство, мне станет легче.

Из его рассказа следовало, что Лука и впрямь взял и пропал. В последний раз его видели во дворе его дома, он катался с горки. С тех пор никто ничего о нем не слышал. Ни малейшей зацепки. Мальчика не видели ни живым, ни мертвым.

Поиск был долгим и трудным, отягощенным разного рода проблемами. Родители Луки крайне тяжело переживали потерю, так, что им пришлось оказывать медицинскую помощь. Вмешивать во все это детей никто не хотел, тем более никто не знал, в каком ключе должна быть подана эта печальная новость. По прошествии нескольких месяцев умом все понимали, что если Лука и найдется, то вряд ли живым. Сказать ребятам, что их одноклассник умер? А если случится чудо, как потом объяснить мрачный вердикт и устранить проблемы в общении ребят, которые, безусловно, возникнут, если Лука вдруг, образно говоря, воскреснет из мертвых? Сказать, что он уехал? А если найдут тело и расскажут об этом на телевидении? Сказать правду? Но зачем давать детям зыбкие надежды и повод для невеселых раздумий и всякого рода страшилок?

— Но никто и не спрашивал, кроме тебя, — закончил Игнатий Павлович. — У детей бурная жизнь, они быстро забывают. Его не было в классе долгое время — вот и забыли. Он же ни с кем толком не общался. Только вот ты запомнил. А раз не помнят — зачем было напоминать, даже когда уже все отчаялись.

— И что, его до сих пор не нашли?

— Насколько мне известно, нет. Никаких вестей. Такое случается. Ты даже не представляешь, сколько людей пропадает без вести. И взрослых, и детей. К сожалению. Но надо продолжить жить, так что лучше не думай об этом. Узнал, что случилось? Узнал. Вот и все. Забудь.

Легко ему было говорить. Думаю, я бы успокоился, если бы оказалось, что, например, Луку убили. Или он умер от какой-то болезни. Тогда бы была поставлена точка. Но такой рассказ практически ничего не менял. Пропал! Исчез! Как сквозь землю провалился! Мысль об этом приводила меня в леденящий ужас. Ночью после разговора с учителем мне впервые приснился сон, как Лука проваливается сквозь сугроб и оказывается у грязно-серой стены, берет из ведра белую тряпку, испачканную в крови, и начинает водить ей по шершавому камню. Потом он оборачивался, и я видел его лицо близко-близко. Оно было покрыто глубокими трещинами.

С тех пор у меня время от времени возникал этот кошмар. Я понимал, что в данной ситуации ничего не могу сделать, и лучше мне и впрямь просто забыть о произошедшем, отрешиться от него. Я старался. Даже стал учиться и закончил школу с отличными отметками. Занялся спортом. Много читал. Максимально забивал свое время и голову, и это дало результат. Вскоре я снова почти забыл о Луке, но его исчезновение все-таки успело наложить отпечаток на мою личность.

Любое сообщение о пропавшем ребенке в газете, по телевизору или в постепенно захватывающем мир интернете наводило на меня ужас. У меня перехватывало дыхание, я начинал ощущать темную пустоту, чувствовать, как внутри что-то скребется и хочет разодрать мне грудную клетку своими ядовитыми когтями. Однажды, услышав об очередной пропаже и увидев фотографию маленькой девочки, я потерял сознание, отцу пришлось долго приводить меня в чувство.

Пропавшие взрослые такой реакции у меня не вызывали. Я много размышлял об этом и пришел к выводу: это потому, что взрослые могут сами о себе позаботиться. У них есть документы и деньги. У них есть отношения, хорошие и плохие. Спектр причин их исчезновения огромен, и большая часть носит бытовой характер и имеет счастливое окончание истории. Затянувшаяся попойка. Вытрезвитель. Ссора. Бегство от проблем. Это не значит, что взрослых не надо искать, просто можно по крайней мере четверть часа перебирать различные варианты, благополучные и не очень. А в случае с ребенком — нет. Куда мог деться ребенок? Один. Маленький. Без документов и денег. Не знающий мира. Не способный защититься.

Чернота накрывала меня с головой. Что, думал я, ощущали родители, чей ребенок вот так исчезал?

Этот вопрос круто повернул мою жизнь. Если я так реагировал на чужих детей, которых даже не знал, что, если с моими собственными случится нечто подобное? Я был не в силах представить это и твердо решил: детей у меня быть не должно, ни при каких обстоятельствах.

Считается, что быть геем или нет — это не вопрос выбора, но я, злодейски разрушив это представление, сделал осознанный и расчетливый выбор. Может, во мне изначально была заложена бисексуальность, но не суть важно. Главное, что я сознательно выбрал такой образ жизни — это был самый простой способ удовлетворить свои потребности, не подвергая себя риску. Мне было плевать, что подумают окружающие, собственный разум был мне важнее, и в шестнадцать лет я стал встречаться с парнем. Поначалу я нервничал и боялся, что ничего не выйдет, но, к моему немалому любопытству, в момент истины эрекция меня не подвела и легко утвердила в новом качестве.

Мы с моим парнем неплохо проводили время, общаясь, как обычные друзья — смотрели футбол, пили пиво, играли в компьютерные игры, делились интересами и так далее, просто при этом занимались сексом. Когда все вскрылось, родители пришли в ужас, и моя ориентация стала причиной множества ссор. Ссорились в основном родители, а я молча их выслушивал, со всем соглашался и заявлял, что ничего не изменится.

Моему брату к тому времени исполнилось десять лет, но он только и делал, что монотонно раскачивался и невнятно говорил какую-то сумятицу, кричал, если ему было плохо, смеялся, если хорошо. Я с ним никогда не общался, потому что, по моему мнению, это было невозможно: в ответ на любой вопрос он выпаливал ряд бессмысленных звуков. Тетка по-прежнему опекала его и сыграла значительную роль в семейном скандале. На меня обрушилось столько цитат из Библии, что впору было подумать, что гомосексуализму посвящена как минимум ее половина. Однако я оставался непоколебимым. Вскоре страсти схлынули, но атмосфера в доме стала напряженной, и я понимал, что мне лучше съехать. Так я и сделал, едва представилась возможность.

Окончив школу, я поступил в университет и перебрался в общежитие. Отличные результаты экзаменов обеспечили мне свободу выбора, и я остановился на медицине, чтобы хоть чем-то порадовать родителей. Отец подозревал, что моя гомосексуальность отчасти надумана, что я таким извращенным способом мщу им с матерью. Поэтому я чувствовал себя несколько виноватым, но рассказывать о Луке не хотел, на меня бы обрушилось чудовищное давление — походы к психиатрам и психологам, лекции о предохранении и вазэктомии. Все это, я был уверен, не залог того, что однажды я не сойду с ума. Да и чувствовал я себя с парнями вполне комфортно.

Учился я с интересом, но без какой-либо цели, поэтому звезд с неба не хватал, и по окончании учебы не чувствовал себя в силах делать врачебную карьеру. После ординатуры я нашел место в плохонькой, но широко разрекламированной частной клинике, где оказание медицинских услуг в лучшие дни едва дотягивало до среднего уровня. Если я диагностировал у своих пациентов что-нибудь слишком серьезное, то под разными предлогами советовал их родителям обратиться в другое учреждение. Поступать иначе не позволяла совесть, но в целом работа меня устраивала. Особо напрягаться не приходилось, а платили хорошо.

Я занимался исключительно детьми. Маленьких пациентов было немало, и каждого я не только мог, а обязан был потрогать, пощупать. Этот процесс приносил мне пьянящее наслаждение. Без сексуального подтекста. Более того, когда — случалось — я обнаруживал на телах детей характерные следы, говорящие о насилии, то чувствовал тошноту и мечтал убить ублюдков, распустивших руки. И, конечно, сразу сообщал, куда следует.

Что до меня, касаясь детей, заглядывая им в глаза, требуя ответов на вопросы, я удостоверялся: они есть, они здесь, передо мной, они никуда не могут исчезнуть, потому что так не бывает, просто не может быть. Я сжимал хрупкие руки, прикладывал пальцы к шее, щупал живот ребенка и ощущал торжество и легкую эйфорию. Живой. Здесь. Мягкий, теплый, потрясающе материальный, неспособный раствориться в воздухе или провалиться сквозь кушетку и пол. Это было великолепно. Если я возвращался домой с отблесками блаженной улыбки на лице, Мэт, мой нынешний партнер, безошибочно определял, что у меня появился новый пациент, и с иронией приносил поздравления с «очередным не провалившимся ребенком». Про Луку я ему — да и никому другому — не рассказывал, но он знал о моем страхе и, кажется, даже понимал его.

Больше пятнадцати лет прошло с тех пор, как я говорил со своим бывшим учителем о Луке. Пусть воспоминания и страх остались, за прошедшие годы история все-таки поблекла. «Куда исчез Лука?» — этот вопрос я продолжал задавать себе время от времени по привычке, зная, что никто не даст мне ответа. Я жил стабильной жизнью, ничего большего от нее не ожидая, когда размеренное существование вдруг треснуло с громким хрустом и бросило меня в омут, темный и вязкий, как тьма, в которую я когда-то погрузился под действием наркотика.


Это был последний рабочий день перед моим отпуском. Я взял его в промозглом ноябре, с трудом таща не свойственную мне усталость. На клинику свалилось небывалое количество судебных исков (как минимум пятьдесят процентов которых — совершенно за дело), все находились в страшном напряжении, и это сильно выматывало. Поэтому я решил провести с месяц дома, тем более что уже давно не был в отпуске.

Предвкушая отдых, я даже не обрадовался, вопреки обыкновению, новому пациенту — девочке девяти лет, — а воспринял ее появление у себя в кабинете с некоторой долей досады.

У Катерины, как и у матери, были пышные темные волосы, что было их единственным сходством, почти черные глаза, круглые и блестящие, как у белки, остренький нос и полные губки, сложенные в рассеянную полуулыбку. Она взволнованно теребила лямки своего джинсового комбинезона с аппликацией в виде морской звезды на грудном кармане.

Мать объяснила, что дочь говорит странные вещи, и ее это беспокоит. На лицо девочки при этих словах легла печать недоумения. Я разрывался между тем, чтобы успокоить мамашу вдохновляющей проповедью о силе детского воображения и порекомендовать хорошего детского психиатра, но какая-то чертова муха, укусившая меня в тот день, заставила меня сначала спросить девочку, какими историями она потчует свою мать. Ребенок, что называется, завис. Мать потребовала, чтобы она рассказала про камни.

— А, — Катерина улыбнулась, обрадовавшись, что поняла, чего от нее хотят. — Маме не нравится, что камни рассказывают мне разное.

Тут я заботливую родительницу вполне понимал. Кому понравится, когда с его ребенком беседуют камни?

Я попросил Катерину расстегнуть комбинезон и снять свитер, и она снова взволнованно затеребила лямки.

— Уколов не будет, — пообещал я ей. Меня всегда смешила твердая детская уверенность в том, что стоит войти в кабинет, и врач сразу уложит тебя на кушетку и вкатит какой-нибудь болезненный укол сугубо из собственной вредности.

— Тогда ладно, — Катерина заметно успокоилась.

Я быстро провел стандартный осмотр и задал несколько вопросов. Все было в порядке, никаких жалоб на обмороки, головные боли, переутомление, ночные кошмары. Никаких травм. Лекарств Катерине, по словам матери, в последнее время не давали, она не пила даже витамины.

— Я знаю, вы думаете, у меня эти, как их, глюсинации, — вставила Катерина.

— Галлюцинации, — поправил я.

— Ну вот это не они. Это ведь когда ты видишь и слышишь того, чего на самом деле нет. А камни есть.

— Бесспорно, есть. И что они тебе говорят? — спросил я.

— Да много всего, — Катерина пожала плечами. Вид у нее был откровенно скучающий, как если бы я спрашивал ее о задании на дом. Я это отметил. — Иногда истории разные. Иногда просто спрашивают, что и как.

— Камни не могут говорить, — не вытерпела мать.

— Почему?

Я задумался. Мать была права, но вопрос Катерины невольно ставил в тупик.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 440