электронная
441
печатная A5
1908
18+
Алые строки

Бесплатный фрагмент - Алые строки

Рассказы

Объем:
190 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-4180-8
электронная
от 441
печатная A5
от 1908

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ВЫХОДИ

Леночка с нетерпением ждала романтической сказки, а сказка ждала Леночку, пока та не вырастет. И вот сказка приготовила сиреневое цветение в его весеннем благоухании, хрустальные туфельки и солнечных зайчиков.

Однажды Леночка почувствовала благоуханные облака сирени. Где-то там бродил и ее принц в ожидании волшебного, поглядывая на часы. Они шли на встречу друг другу. Вот начинается аллея. Ещё немного до встречи. Амуры прицелились, ожидая команды.

Утреннее солнце. Щебетанье. Нежный ветерок… И сиреневые кусты, растроганные предчувствием сказки, вздохнули. Вздохнули так сладко, так благоуханно, что один амур чихнул, вдохнув пыльцу. Второй, приняв это за сигнал, выстрелил в Леночку. Она еще даже не успела зайти в аллею.

В это время рядом, в толпе праздно гуляющих, оказался её знакомый.

Лена взглянула на него. И сердце, не вовремя поражённое стрелой, забилось его именем. Сказка, недоглядевшая за амурами, в гневе пустила молнию. И идиллическая сиреневая аллея разорвалась пополам. Ливень! Град! Гром! Всё пошло не так. Лена спряталась под пиджаком Сергея.

— Как хорошо! — промурлыкала она, услышав его сердцебиение. Мечтательно, покорно заглядывая в глаза Сергея, она видела не только их серость, она видела глубже: растрескавшийся каменный серый домик с протёкшей крышей, кривые деревья, разлетающиеся от ветра ставни, скрипучая дверь. Но её вдохновлённое воображение украшало этот мрачный домик вьющимся виноградом, цветущими клумбами и солнечным светом. И пусть на окнах паутина, из форточки вылетает аромат испечённых пирожков.

Вот она зашла в дом. Протирает мягкой тряпочкой пыль со стола… Но Сергею не по вкусу то, что этот покорный щенячий взгляд зашёл так далеко, что начал приживаться. Кыш!

— Пока, — сухо попрощался Сергей. И ушёл, унося с собой под пиджаком надышанное тепло. Сырая промозглость укусила Лену за плечи. Она задрожала. Солнце, хлебный запах и домик в винограде удалялись от неё широким шагом. Опомнилась, побежала за Сергеем. Но его шаг шире. Он запрыгнул в автобус. И даже не помахал.

Покорный щенячий взгляд… Сергея передёрнуло от одного только воспоминания. Просто он больше котов любит. Да и внезапная победа отпугнула его. Да и не победа это вовсе! Чтобы победить нужно хотя бы цель наметить, приложить усилия. А тут дружески пожимаешь девушке руку, и вдруг чувствуешь: её рука мягчает, растекается, обволакивает твою… Фу!.. Нет!

Осень. Трамвай ползёт. Ползёт… Хочется выбежать и дойти пешком. Быстрее будет. Но ботинки промокли. Холодно пошевелиться. Остаётся вглядываться в дождинки на стекле. «Вот эта капля — я», — подумала Лена. Большая, быстрая. Стекла вниз, стала тоньше. Наткнулась на другую, растворилась… «А где я?» — запаниковала Лена. Начала обхлопывать пальто, нащупывая себя. Уф! Вот руки, замёрзшие, шершавые, красные. Смотрится в зеркальце — растёкшаяся тушь. Начала стирать — размазала. Нахмурилась. А ну-ка улыбочку!.. Вспышка трамвайных проводов.

Набрала номер Сергея. Каждый гудок отбирает силы и решимость.

— Мне нужно тебя увидеть.

— Хорошо. Я позвоню тебе…

И связь, сблизившая два далёких друг от друга пространства, зазвучавших голосами, оборвалась. Сергей ответил мимоходом, ничего не обещая. Чтоб угодить на всякий случай. Ему всё равно, что обрёк Лену на мучительное ожидание.

Ждала, ждала. Надоело. Облилась флаконом очаровательности, отправилась за победой.

— Я к тебе, — она кокетливо сверкнула на него бархатом ресниц. Её распирало от своей красоты и свежести. Села, изящно забросив ногу на ногу, расправила складки платья, приготовилась принимать падающий к ногам покорённый мир. А мир молча курил, думал о своём, не желая допускать кого-либо к своим золотым россыпям. Лена сама к нему пришла, когда её не ждали и не звали. Она, такая яркая и сочная. А он серый. Серый, как и его глаза. Серость не могла подпустить к себе сочность. Иначе сочность станет ещё ярче на её фоне. Серость устроит бесцветность. Совершенная бесцветность всем хороша. Капризный глаз приукрасит её необходимыми ему качествами. Бесцветность не закричит красками, заявляя о своей значимости. Она самая лучшая спутница, самая безобидная, для тщеславного мужчины. Он прикажет — она послушается. А захочет — и её вовсе не будет видно. А как же быть с яркостью? Ей не скажешь: «Уймись!» Она сама подстроит под себя серость.

Лена молча ожидала восхищённой влюблённой речи. Рукой откинула волнистую цветущую волну волос за персиковые плечи. Поднялась, и затрепыхали складки её нежного платья. К Сергею стали приближаться алые губы, румяные щёки… У него запестрило в глазах. Лена сделала несколько па, и, кружась, упала в его руки. Сергей растерялся, не удержал. Рванулся бежать.

Слёзы… Складки платья впитывают грязную холодную лужу тёмными разводами.

— Почему?! За что?! — вопросы слезами капали в лужу. — Дурак! Дурак! Дура…

Лена не могла понять причину его побега. Ведь она так прекрасна. Она пришла к нему. А он… Эх! Дома отогрелась чаем, сухо ответила на несколько телефонных звонков, взялась читать. Но каждая прочитанная строчка прерывалась разрывающими страницу мыслями.

Пришли подруги. Смешили её. Она даже смеялась. А внутри, где-то под кофточкой что-то трескало, трескало, трескало. С этим треском она приходила к подушке исповедоваться, и вместо благодарности смачивала её слезами. Ночью ей снился он. А утром, когда глаза ещё не успевали увидеть рассвет, а грудь ещё не успевала полностью вдохнуть утреннего воздуха, в ней щёлкало его имя, натрескивалось сердце. И с этого щелчка начинался день. День, похожий на другие.

Елена продолжала жить по расписанию, выполняя обязательства, одаривая улыбками окружающих. Ей всё чаще и чаще вспоминался тот каменный домик, увитый виноградом, когда-то увиденный ею в глазах Сергея.

Елена, шумная и буйная, вдруг захотела покоя и остепенённости, шумных пузатиков, кошку и собаку. А каменные стены как-то не поддавались. Она настаивала. Но уже, если честно, непонятно, что заставляло её усердствовать: то ли желание любви, то ли страсть покорения. Елена недоумевала, не понимала себя, теряла себя. Пальцы больше не могли удерживать её над пропастью. Ещё немного! Попытайся. Зияющий тоннель, гудящий эхом. Шаг. Ещё шаг. Темно. Дальше. В глубь. Что там? Страх захватывающе щекочет. Назад? Куда? Там ещё темнее. Поздно. Только вперёд. Может, всё-таки будет он, просвет? Шла, шла… Спотыкалась, падала в лужу. Слякотно, скользко. Елена ощущала на теле размазанную грязь. Отряхивалась. Шла дальше. Из упрямства. Теряя самообладание, расплёскивая веру в себя. «Чем я ему не нравлюсь? Неужели я не способна вскружить голову?» Вопросы лишали её равновесия, она снова падала. Ей бы умыться, успокоиться, обдумать. Но нет… До победного конца ползла к заветной двери. Стук.

— Это я, — робкий голос Елены.

— Ну что ещё?

— Мне б тебя увидеть.

— Не сегодня, — по слогам произнёс Сергей.

Может ему ещё и серенаду? Что же это? Матриархат во царствовании? Или гордость свергнута?

Однажды Елена достучалась. И ей не только ответили, но даже открыли дверь. Её искусанные безответственностью губы маняще пылали. Сергей, заворожённый краснотой, прильнул к ним. И почувствовал, как его серость набухает красками, жизненными силами. Будто надкусил наливное яблочко, брызжущее соком, хрустящее свежестью.

— Мне уйти? — спросила Елена, выпуская поводья воли.

Он промолчал. На всякий случай.

Елена шарила по полу, по стене, нащупывая свою тень. Где она??? Где то серое, бесплотное, вторящее её движениям? И тут Елена с ужасом осознала, что она и есть то самое уже серое и уже бесплотное, вторящее каждому движению Сергея. Елена всюду невидимо следовала за ним. И только когда его душа была в разгуле, когда было радостно и солнечно, только тогда он замечал свою тень.

— Я тебе нужна?

Сергей опять промолчал.

— Нужна? — Елена вглядывалась в его серые глаза. Может, в них проблеснет ответ? Сергея предательски тянуло к её губам. Он прильнул к ним. Солнечное, играющее радужными красками, цветущим благоуханием тихо, поблескивая, перелилось в его двигатель. Дверца двигателя жадно захлопнулась, выпустив несколько искорок в серость глаз.

«Нужна…» — облегчённо подумала Елена, приняв искорки за искренность. Но он уехал. Быстро. Со скоростью поезда.

Крик. Истошный, душевный, неслышимый людьми, искажающий лицо. Стон. Стон, будоражащий духов, достигающий звёзд и сотрясающий кометы.

Тьма. Ставни закрыты. Тёмные шторы. Без признаков существования окружающего мира. Распрекрасная Елена натыкалась в темноте на мебель. Нет! Только не включайте свет! У неё же нет тени! Да и она сама даже и не тень без Сергея.

Елена ещё не успела привыкнуть к пещерной темноте, когда чья-то рука с улицы распахнула ставни.

— Доброе утро! — раздалось с улицы. Кто-то вбежал в комнату, раскрыл шторы и окна, потряс Елену за плечи и крикнул:

— Выходи!

Она отпрянула, опустилась на пол, поражённая ярким утром, льющимся в окно. Елена сидела на полоске золотого света, впитывая радужное тепло щедрого солнца. Весна… прогретый ветер, пахнущий одуванчиками, венком вплетался в волосы, раздувал их.

— Выходи! — раздалось уже с порога.

Она обернулась. А на полу, на расширяющейся полоске солнечного света, в которой мельтешили пылинки, рыжий пушистый котёнок ловил её тень.

Январь-февраль 2007 г.

ГИТАРА

Окружение решает многое, если не всё. Все друзья были с ней знакомы, ну и мне пришлось познакомиться.

Было время, когда я решила самостоятельно восполнить пробел в музыкальном образовании. На Грушинском фестивале приобрела самую дешёвую, непритязательную по качеству гитару. Ижевская, за 650 рублей. Обмыли её там же. Крестилась она по-боевому: запахом костров и круглосуточной, отовсюду льющейся песней.

Чтобы купить чехол и самоучитель для неё, мне пришлось плавиться под солнцем, продавая свои детские книжки.

За год совместного жительства с гитарой было много интересного и нового. Неприятным была только необходимость таскать её из города в город. Нельзя было пропустить ни одного занятия.

Гитара — это тяжеловесный аксессуар, который украсит и облагородит вас практически в любом месте: восторженными (ну или завистливыми) взглядами и неотъемлемой фразой «сыграй что-нибудь, а?»

Мозоли на пальцах были большой гордостью, как боевые отметины доблести.

Во всём должна быть система и контроль. Долго, самостоятельно и упорно, а главное неверно разучивала какой-то вредный аккорд, и в результате — хрустящий сустав на указательном пальце, другими словами жертва искусству.

Когда лямка гитары касается плеча, то гитара будто становится твоим продолжением. Будто примеряешь на себя не просто инструмент, а другой образ жизни, свободный, звучащий.

Ноты послушных струн озвучивают сокровенное, вырываясь из деревянной полости, прижатой к груди.

Гитара-сообщница, яркий довод начала любого праздника.

Однажды в газете наткнулась на объявление о концерте итальянского гитариста. На следующий день прямо со своего «гитарного» занятия с гитарой на плече отправилась в дом офицеров. Меня даже не смущало, что без билета меня не пропустят. Просто шла на авось, да не просто шла, а опаздывала. Мне повезло, что опаздывала не только я. Я помогла женщине, заблудившейся в бесконечных коридорах пройти к залу. И, о чудо, у неё оказался лишний пригласительный билет.

Приятно познакомиться, Флавио Сала! Изумительный исполнитель классики, виртуоз. Моя гитара подставилась под автограф музыкального гения. Дороже пойдёт. Хотя когда хвасталась автографом перед учителем, он не одобрил.

Мою гитару часто хвалили, её струн касались большие профессионалы. Осознавала бы она то, покраснела бы непременно.

Вот, интересно! Лежат себе листы с нотами — чёрными кругляшками, безмолвными и бездушными, вроде. Но вот в один прекрасный день берёшь их в руки, разглядываешь, кладёшь гитару на колени — и, о чудо, вырывается из бумажного плена мелодия. Сладкая, нежная мелодия, кажется, облагораживает и сам бесцветный нотный рисунок.

Я играла «Шербургские зонтики» и плакала сладко, приятно, будто не только ноты, но и слёзы только того и ждали, чтоб вырваться на свет. Как будто мелодия обнажала всю подавленную боль, зависть, покинутость. Я каждой слезой выстрадала ритм.

Груша. Мальчишки оставили меня следить за лагерем. Повсюду вырастают другие палатки. Солнце сквозь ветки, дым от костров. И в этой свободе и гитара звучит особенно: приглушённо, согласно с порывами ветра, будто солнечный, прокопчённый воздух принял в своё владение волнение струн, сливающихся с шелестом опьяневших верхушек деревьев.

Было дело — играла в две гитары с мальчиком. Он намного младше меня, но лидирует. Посмотрела я на это безобразие — и расстроилась. Вот досада, какой-то сосунок меня лучше. Значит это не моё. Если быть, то быть лучшим. А время мне не позволяло этого.

Когда я перестала играть, наконец-то осуществила давнюю мечту — отрастила длинные ногти и покрасила багровым.

Мы устали друг от друга, у нас не хватало времени на взаимность. И ушла она по цене ниже рыночной к милому пареньку.

— Хочу жене подарок сделать. А ещё куплю к ней красный бант.

Где-то, не знаю, может даже в доме по соседству, по пятницам собираются приятели. Играет девушка, и всё сердечное, сокровенное озвучивается деревом со струнами, прижатыми к сердцу. Подпевают друзья, соседи грозятся милицией. Без света в комнате светло от желтеющего изгиба гитары, похожего то ли на лампочку, то ли на грушу. Весна ли, осень — смотрится в окно мелодия…. Горизонт, дымка, звёзды.

Январь 2007 г.

ГРУШЕВОЕ ДЕРЕВО

Катя была хорошей девчонкой. Мы с ней хорошо общались, она красиво смеялась. У неё была упругая коса и крепкие ноги. Нам было по пятнадцать, мы учились в одном классе. Одноклассники давно уже встречались с девушками, «встречались» во всей полноте понятия этого слова, то есть по-взрослому. А я еще ни с кем, ни разу не целовался.

Вот я и подумал, что пора мне начать встречаться с этой Катькой. Я проводил её до дома после уроков, проболтал с ней в подъезде, и мы условились, что стали встречаться. Также мы проболтали на второй день и на третий. В неловких паузах в разговоре, я чувствовал себя обязанным обнять её и поцеловать. Но так и не решался. Переключался на математику, какая злыдня математичка, и какая сложная тема. Каждый раз, уходя от Катьки, спускаясь по лестнице, на каждой ступеньке я называл себя дураком, за то, что так и не решился.

Всё! С этим нужно кончать! На следующий день я стырил денег у родителей, купил бутылку коньяка «Три семёрочки» и мятную жвачку. После школы я позвал Костю Пылькина, хорошего, но хлипкого мальчишку, с собой к гаражам. Там мы распили впервые в жизни полбутылки коньяка, и нам стало плохо. Костьке стало так плохо, что его разобрала злость на меня и на коньяк, и он разбил бутылку о стену гаража. Потом он лёг под этой же стеной, и в глазах у него закружились вертолётики.

Мне было не лучше. Я вспомнил про жвачку и высыпал все подушечки в рот. К своему стыду, я оставил товарища на земле, и заторопился к заветному дому, где дама моего сердца наверняка вопрошала, почему её рыцарь не проводил её сегодня со школы.

Меня штормило, мне потребовался час или два, чтобы пройти километр, который разделял меня от состояния настоящего до заветного первого поцелуя.

Ноги подкашивались, когда я вошёл в подъезд. На лестничной площадке Катя разговаривала с подружкой Светкой Перепёлкиной, глупой девкой из параллельного класса. Нужно было поздороваться, но во рту было так горько, и что-то протестующе и прощально подступало к горлу.

Катька обратилась ко мне:

— Саша, я больше не хочу с тобой встречаться.

— Почему? — спросила за меня Светка Перепёлкина.

— Потому что он не хочет со мной целоваться, — ответила ей Катя.

Я выскочил из подъезда, и выглядело это так драматично и трагически, словно я страдал от отказа, но сразу же бросился в кусты, где меня крутило, и желудок словно просился наружу. Бабулька, сидевшая на скамейке, с презреньем отплюнулась «Срамота-то какая! Тьфу».

К закату я поднялся и пошёл домой. Я жил в частном доме через несколько улиц от Катькиного дома.

На углу своей улицы, у калитки крайнего дома, я заметил светлую копну Алинкиных волос. Это девочка, что приезжала в гости к старому деду Матвею. Дед Матвей раз в неделю звал отца обсудить «Комсомолку». Он собирал самые интересные для него вырезки. Отец садился за стол напротив него, и дед начинал задавать ему вопросы, почему так, а почему эдак. «Вот, Володька, скажи мне, что думаешь про это кризис?»

Алинка была не погодам крупна и развита. Но я ей нравился, хотя был намного ниже её. И тощий. Алина часто подзывала меня через калитку, спрашивала как дела, и строила глазки.

Я обрадовался. Сейчас мне будет первый поцелуй! Когда я подошёл ближе, то так и сел на огромную покрышку, что покрывала канализационное отверстие. Алинка целовалась взасос с прыщавым Денисом с соседней улицы. Он мерзко лапал её, где доставал.

Нечистоты шумели подо мной. Я ощущал себя скаутом над обрывом, над водопадом.

Раздался грохот. Проспавшийся Костька выбрался из гаражей и сейчас бросал груши на крышу дома, у хозяев которых он их и воровал. Видно было, что он, надкусывал их, морщился, и от досады бросал их на крышу. Крыша гремела, старики ругались. Скрипнула дверь, вышел их огромный сын. Он ездил на вишнёвой ниве, и по-крутецки цыкал зубочисткой, проезжая мимо шпаны. В этот момент, грохот затих: Костька наконец отыскал сладкую грушу, и наслаждался ей, разлёгшись под деревом.

Здоровый парень вышел на улицу. Окинул взглядом Алинку, мелкого Дениса, потом меня, ссутулившегося на покрышке над канализацией.

— Это ты, дрыщ? — схватил он меня за грудки.

— Нет.

— А кто? — заорал он. — Говори!

— Я друзей не выдаю.

И тут он со всей дури всадил мне в ухо. Я упал на дорогу и долго собирался с силами, чтобы встать.

Наконец я поднялся и, переполненный злостью, направился бить Костика. Он мирно спал под деревом. В руках у него сочилась недоеденная груша, по которой ползало полчище муравьёв. Я пнул его и попытался растолкать ногой. Он промычал и перевернулся на бок.

Во рту пересохло. Я стряхнул муравьёв, доел грушу и лёг на землю.

В домах загорались огни. Сквозь ветки грушевого дерева небо было синевато-розовым. Помигивали нежные звёздочки. Воздух был тягучим и душным. Вдали лаяли собаки.

9 ноября 2014г.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ РОМАНС

Как-то были мы в Москве наездом. Ночевали в холодном зале ожидания, не мылись несколько дней. Тогда на вокзалах было неспокойно. Менты останавливали практически каждого. Дело было в декабре 2002, после Норд-оста.

Мы с мамой бродили в окрестностях вокзала. Холод был жуткий.

В переходе съёмочная площадка, искусственный снег, игра аккордеониста, толпа, массовка. Молодой, красивый актер за аккордеоном. Диву давались прохожие.

Эх, Москва удалая! Для нас, неместных, все эти камеры — процесс сказочно волшебный, таинство.

Актер поднялся, передал помощнику аккордеон. Я смотрела зачарованно на живого артиста! Мне было четырнадцать лет. Припудрить случай волшебством ничего не стоит девочке-подростку. Да ещё этот предновогодний снег! Я была счастлива. Отчего? Кино, красавец, Москва, близость к воображаемому идеалу жизни и влюблённость.

На обратном пути мы прошли в тот же самый переход, но он был пуст. Съёмочная группа испарилась. Бумажный снег вычистили. Жаль….

Мы были грязными, голодными, холодными, не спавшими. Хотелось тепла, сытости. Хотелось бросить все поиски, вернуться в свою провинцию, где есть над головой крыша. Зачем создавать трудности?

Я обижалась и завидовала этому актёру, который сразу после съёмок в тёплой машине направлялся домой, где его ждали горячие щи, ванна и диван. О чём ещё вроде можно мечтать?

В метро раздавали бесплатно газету, где я узнала, что фильм, свидетелем создания которого я стала, «Железнодорожный романс».

В ту зиму ездили мы много, искали счастья, тратили деньги на эти поиски, многого натерпелись. Но повсюду новогодней сказкой летел со мной железнодорожный романс…. Ту-туф-ту-туф…

Через несколько лет случайно увидела этот фильм. Действительно, рождественский подарок.

Я писала актёру так и неотправленные письма, как любая девчонка радовалась, услышав его имя.

Долго хранила среди открыток газету, как доказательство моей причастности к той сказки, детской, предновогодней.

Я выросла из кофточек и из прошлого. Недавно наткнулась на ту вырезку и поняла, что и она мне стало тесной. И пошла газета на кульки, а с ней и воспоминания.

Январь 2008 г.

НЕЖНАЯ СМЕЛОСТЬ

7 класс. Тёмное утро после школьной ёлки. На полу вчерашние блёстки, мишура. Я пришла первой в школу. На вахте взяла ключ от нашего класса. Зажгла свет. На столе учителя каким-то чудом оказался журнал 8 «Б» класса. Донести его до учительской у старосты, видимо, не было сил.

8 «Б, где учится мой любимый мальчик. С дрожью в руках отыскала нужную страницу. Провела пальцем по номеру дома, квартиры, телефона, по именам родителей, месту работы. В спешке записала всё нервным кривым почерком на первом, что попалось под рукой в портфеле, на первой странице дневника.

Моя подруга позвонила Андрею без моего на то ведома от моего лица. Потом он и вовсе не захотел со мной общаться. Что она уж там ему наговорила?

Мой одноклассник-хулиган отправился на разборки со старшеклассником. Андрея по-мужски попросили со мной встречаться.

Я не помню его. Я помню, каким было небо в моих влюбленных глазах, помню мою усердную работу на субботниках ради него. Ведь он меня видел! Были красивые резиночки и первая помада. Было разочарование от их бездейственности, когда он снова приглашал танцевать на школьной дискотеке очередную дурочку. Я была на год младше одноклассниц. И спасалась носками в лифчике — дабы не уступать им. А ещё я заправляла лосины в сапоги и надеялась, что их примут за колготки. Но складки на коленках жили отдельною жизнью и против меня.

У меня был красивый дневник с иллюстрациями, красивые стихи. Я описывала каждый день, во что Андрей был одет, как посмотрел.

А ещё была какая-то странная детская игра на желание, одна из миллионов. Нужно было выбрать мужское имя, и составить список из ста фамилий, в моём случае сто фамилий разных людей по имени Андрей. Андрей. Хорошее имя. Ещё со школы. Глаза прилипали к титрам, я выхватывала фамилии.

На последних листах тетради красовались гадальные сердечки, таблицы, столбики, рисунки.

— Какой красивый рисунок! — увидела мама однажды мою фантазию с его остановкой, его домом. Сумерки, парочка держится за руки. Фото несбывшегося. А вдруг мама узнала это место? — я покраснела.

Мне страшно насколько мы очерствели в своей недолюбленности. Жалко, что больше никогда не будет нежной детской смелости написать записку мальчику, записку из букв, вырезанных из газетных статей, наклеенных на тетрадный листок в клеточку: «Я люблю тебя. Твоя поклонница».

Детские ожоги замазывают мазями, детские ожоги заживают, а на молоко, уже будучи взрослым, так и дуешь. Было ли то детство? Или мы все сразу взрослые?

Апрель 2009 года.

ОНА БЫЛА В ПЕРЧАТКАХ

Я ещё никогда не был так счастлив! Заветная мечта, как раскалённая потребность, зашипела, обжигая воздух кипящими клубами пара от плеснувшего брызга её появления.

Неля возникла в толпе — выше всех на голову, ярче всех — раскалившей щеки спешкой, звонче всех — спешащими куда-то шпильками. Над её головой жгучим всплеском приветствия взлетела рука в красной перчатке. Как будто выпрыгнув из автобуса, она бежала обратно сквозь года, простив мне её разбитое сердце. Приближаясь, раскаляла и сдавливала вокруг меня душное пространство постоянных воспоминаний и хронического сожаления об упущенном.

Её загорелая щека обожгла мою пьянящей мягкостью и близостью, и чувством стыда за небритость.

«Не верю! Как я ждала! Господи! Люблю!» — кричали её восторженные глаза, порханьем ресниц охлаждая румянец.

— Какими судьбами?! Рада до безумства!

— Я уже и не надеялся тебя отыскать.

Я схватил её за руку, прижался губами. Захотелось рыдать от счастья, пойманного в ладонь. Шум города заглушился стуком сердца. Но ревнивый сигнал авто оказался громче. Рука разжалась.

— Я спешу. Прости.

— Постой… мне нужно…

— Вот мой номер, — Неля протянула визитку из окна уже отъезжающего автомобиля, газанувшего тёплой горькой гарью. А сквозь дымку — красное многоточье фар…

Но даже многоточье заканчивается — точкой!

В парикмахерской ножницы злобно щипнули ухо. И поделом! За её разбитое!

Полмесяца исповедовался Нелиному автоответчику. Задыхающееся счастье билось в ожидании. Больше никогда не упущу её! Но где она? Где?

Спирт вспыхивал от жара рыдающего дыхания. На посиделке с друзьями объявил мальчишник.

— Довольно гулять на чужих свадьбах!

Пивной выдох на оконное стекло расступался под пальцами, выводившими её имя. Буквы имени пропускали свет уютных окошек массивов, протискиваясь в холостяцкую темноту. И чтоб не обеднеть ещё на одну каплю-слезинку, заправлялся пивом, тогда уж не жалко рыдать. Закуривал, чтоб слёзы высыхали от дыма. Где она?

Мне снилась Неля в красном щёлке, дрожащем от прерывистого дыхания. Я срывал щёлк. Но как обычно бывает — под красным вентилем ледяная вода.

Усмирив чёрный локон, её ладонь взошла багровым заревом из темноты прядей. В щелчке пальцев вспыхнул огонёк. Лучик мизинца коснулся и подпалил иссохшую до шёпота солому чувств.

Я думал, она сама ко мне придёт. Ждал прилива, подставляя ступню ласкам волн. Закрыл глаза. Волны… Волны. Но чаек не слышно. Откуда воробьи? Открываю глаза. Возмущённо обнаруживаю отлив. Сам иду за водой. К воде.

— Алло. Слушай, как ты? — это всё, на что решилось моё ошарашенное самолюбие.

— Отлично.

«Отлично? Что? Неужели тебя не щекотит пламенное дыхание из трубки? Ты не чувствуешь пальцами трубку, накалённую страстью? Неужели ты снова в перчатках?»

И даже если я испепелюсь, она просто сдует пепелинки с бархата. Они унесутся вихрем, растворившись под полуденным солнцем в многовековой пыли, соседствуя с частичками динозавров и далёких звёзд.

Пробужденье от ночной тишины. Я душил телефон, выкрикивая дамочке из справочной фамилию Нели. Хватался за голову. Выходил на балкон.

— Где ты?! Мне нужно тебя найти!

И брошенный с верхнего этажа окурок, звёздочкой желаний, краснеюще чиркнул темноту. Курьер вручил мне письмо. Наконец-то! Когда-то так же распечатав конверт, я впустил Нелю в свою жизнь. «Уважаемый … — меня приглашали. — На ситцевую свадьбу».

Замужем!!!

Я ещё никогда не был так несчастлив. Как же я сразу не заметил?! Ах, да… Она была в перчатках.

Июнь 2007 г.

ОТНОВОСЕЛИЛОСЬ

Старый чёрный шнурок вместо замка на почтовом ящике.

Сегодня я хочу отбивать ритм. Сначала в упоении заучивала стихотворение Лорке. «Quiero que te quiero verde.» Потом зачитывала с интонацией тексты на испанском…..

Мы купили трёхкомнатную квартиру. Это старый двухэтажный деревянный дом. Его строили ещё немцы. В доме нет горячей воды, не предусмотрен душ и ванна. Полы на кухне и в туалете скосились.

Высокие потолки, высокие двери, огромные окна, просторные комнаты. Всё это как-то по-светски. А ещё и по-советски. Потому что старые хозяева оставили немного мебели. Советская дефицитная мебель, добытая когда кровью и потом, смешные люстры, хрустальные чаши, коричневые обои.

Улица освещена бесконечными высокими фонарями. Ночью они просвечивают жёлтые листья клёнов, клёнов давнишних, мудрых, сказочных. Свет фонарей заменяет комнатный ночник. И плаваешь и плаваешь в жёлтых волнах от одеяла до кухни.

Под окнами шелестят прохожие, заглядывают в окна, поправляют прически.

Мне нравится этот дом. Подъезда как такого нет. Огромная веранда, дощетчатая невысокая калитка, палисадник с кустиками шиповника, мяты и флоксов. Скамейка.

Пока дом пустовал, ждал нас, когда мы его купим, на этой скамейке собиралась местная пиво-любивая общественность.

Почтовый ящик закрывается не замком, а узелком старого чёрного шнурка. Так просто. Почтальонша нажимает звонок, каждый раз когда бросает в ящик квитанции.

Соседская пушистая трёхцветная кошка сидит на калитке, вынюхивает нашу рыбу, которая хранится на веранде пока нет холодильника.

Много работы. Много ремонта. Много нужно усовершенствовать. Но это своё.

Первое время не было кровати. Квартира промёрзла без людей, необжитая. Чтобы не замёрзнуть, я разложила палатку. Сотню раз плевалась, что купила когда-то спальник. Сотню раз он мне пригодился. В общежитие мама спала на диване, а я не расставалась со спальником и пенкой под ним. Как только фестиваль, так это самое добро компактно упаковывалось и ехало со мной.

Мы снимали комнату в общежитии. Это место, где много злых, безнадёжных, пропитых людей. Там очень сыро и много комаров даже в декабре. Обитатели курят на общей кухне, сплетничают, злятся, завидуют даже квартирантам. Квартиранты люди ведь свободные. Не понравится — выберут что-то другое. А их клетушки никто никогда не купит, а если продадут, то за копейки.

Съехали с общаги. Вечером идти возвращать ключи хозяину. Я заперлась в пустой комнатке, которую ещё утром называла нашей. Такая маленькая я в этих стенах, такая ничтожная. Шаги. Идёт хозяин. Стучит в дверь. Стучит сердце. Ещё два шага. Я отдам ему эти вонючие ключи! И баста!

Первое время всё было жутким, чужим со старым нежилым запахом. Первое время пауки никак не могли свыкнуться с мыслью, что их эпоха минула.

На счёт мусора. Я раньше думала, что Гоголь немного переусердствовал с Плюшкиным. Ан нет. Через дорогу от нас живёт бабулька с чудо-голосом. Маленькая, сухая. Когда она впервые приблизилась к нам, я инстинктивно задержала дыхание, чтоб не учуять зловонности. Но бабушка не подтвердила ожиданий.

— Ну, что ж. Как говорится, на новом месте приснись жених невесте!

Ай да бабушка, ай да бабулька!

Эта баба Валя есть мега Плюшкин! Бесполезно нести мусор на свалку. Он всё равно окажется рассортированным в её дворике. Легче уж сразу перекидывать пакеты бабке через забор. Соседи, что над ней, вынуждены из окна любоваться мусорными горами.

Люди живут «под снос». И ремонта капитального не сделаешь, вроде. Да и когда переселять будут — неизвестно.

Из магазина привезли технику. Купили холодильник и стиральную машину. Двери были распахнуты, пока грузчики заносили всё это домой. Бабушкина кошка забежала в это время к нам на разведку. О чём мама догадалась по мокрым маленьким следам на полу. Я представила, как кошка будет сплетничать-намурлыкивать бабушке на ушко. Вот так отновоселила кошка нашу квартиру. Так и не можем подыскать котёнка. А хочется. Теперь ведь всё своё. И постоянно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 441
печатная A5
от 1908