электронная
90
печатная A5
409
18+
Альтернативный солдат

Бесплатный фрагмент - Альтернативный солдат

Объем:
254 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-9166-6
электронная
от 90
печатная A5
от 409

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Глава 1

Говорят, что старость запрограммирована природой. Мол, с возрастом меняется обмен веществ, клетки медленно обновляются, организм дряхлеет. Наверно, так. Хотя науке известны случаи, когда по совершенно необъяснимой причине у восьмидесятилетней старухи начинают расти зубы, исчезает седина и появляются месячные. Кожа разглаживается, мышцы наливаются молодой силой, возвращается острое зрение. Спроси — отчего так? В ответ услышишь лепетание про гены. Или про то, что пути Господни неисповедимы… Такая вот она, «наука»! Человек живет до тех пор, пока осознает необходимость своей жизни. Конечно существование тела, жизнь вечна. Она разнообразна в проявлениях, ее телесная форма не более чем частный случай, крохотный пунктир в бесконечной линии. Если ты нужен другим, твоя жизнь не заканчивается со смертью тела. Душа, свободная от обременительного трупа, обретает иную форму жизни. Такую, что ты и представить не можешь. Увы, труп часто обретает власть над душой. От того и несчастья. Именно труп заставляет нас совершать поступки, в которых раскаивается позднее душа. Разве ей нужны смешные бумажки, называемые деньгами или дорогой автомобиль? Нет, только трупу. Кстати, по иронии судьбы, именно автомобиль чаще всего освобождает душу, а труп — уже на другом автомобиле — отвозят на свалку… простите, кладбище! Все относительно в этом мире — так сказал один старый еврей и был прав. Время не исключение из общего правила. Душа взглянула в прошлое, пытаясь понять, что сделала неправильно — и ужаснулась! Не отдельные поступки были неправильными — нет. Вся жизнь была неверна. Мы суетимся в этом временном мире, наивно полагая, что приобретение материальных благ является основным мерилом успеха и наиглавнейшей обязанностью человека. Остальное, мол, приложится. Отнюдь! Самозабвенно копошась в ворохе вещей и денег, мы забываем, что наши дети растут по нашему образу и подобию, вовсе не обращая внимания на правильные слова и нравоучения, которые мы так охотно расточаем направо и налево. Наши дети — это мы. Только «мы» в наихудшем варианте. То, что стыдливо пряталось в самых дальних уголках души, что скрывалось даже от самого себя, у них снаружи. Они не видят в этом ничего постыдного. А что такого, ведь папа с мамой так поступали? Вот и мы тоже… Понял и закричал от страха, но было поздно.  Оглушенная, ничего пока еще не понимающая душа ощутила жесткую хватку когтистых лап, сверкнуло множество тусклых глаз и полетела душа, но не вверх, как наивно считают любители голливудских фильмов, а вниз, в кромешную тьму…


— Стаси-ик! Пора вставать. Ты же не хочешь, чтобы к нам домой звонили эти грубияны из военкомата? — раздается мамин голос. Тотчас хлопает дверь, слышен стук каблучков, через секунду воет дурным голосом вызванный лифт. Стас с трудом разлепил веки. Круг настенных часов медленно является из полумрака, стрелки брезгливо указывают на половину девятого. Увы, надо вставать. Матушка убежала на работу — она, как и всегда, опаздывает. А ему надо тащить задницу в райвоенкомат. Сегодня последний день, когда можно решить «мировую» проблему откоса от армии. Служить Стас категорически не хотел. И хотя в этом году он пролетел с институтом и должен быть призван, идти в армию все равно не желал. Даже на год. Казарменного хулиганства меньше не стало, дураков офицеров тоже не убавилось, так что терять год и гробить здоровье не было никакого резона. А по поводу рассуждений, что мол, армия школа жизни и чуть ли не второе высшее образование только криво улыбался — так рассуждают неудачники и тупари, дабы оправдать в чужих и в своих собственных глазах врожденную глупость и нежелание хоть чему ни будь научиться. Мдас-с, господа, разделение на белых и черных, на умных и дураков было, есть и будет всегда, чтобы там не говорили всякие шарлатаны и псевдоученые. Равенства нет даже в природе. Сильный индивидуум выживает и дает потомство, слабый идет на корм. И кто сказал, что двуногие скоты здесь исключение? Однако даром ничего не дается, в райвоенкомат идти надо обязательно. На днях матушка раздобыла справку, будто бы Стас является активным прихожанином, усердно молится чуть ли не каждый день, жертвует на нужды церкви и совсем… ну вот абсолютно неприемлет насилие. Сколько мать заплатила священнику, Стаса не интересовало. Он привык быть ребенком.


Военком критически посмотрел на рваные джинсы, джемпер со странными рисунками на груди и рукавах. Гладко выбритое лицо скривилось, словно полковник учуял запах нашатырного спирта.

— Итак, Станислав Куренков, вы являетесь верующим, по религиозным мотивам отказываетесь брать в руки оружие и в будущем намерены посвятить свою жизнь церкви. Члены комиссии правильно вас поняли? — спросил офицер.

— Именно так, товарищ полковник, — смиренно ответил Стас и даже голову наклонил.

Он стоит в одних трусах, ему холодно и неудобно. Сохранять на лице постное выражение в таких условиях трудно. У Стаса даже глаза начали сходиться на переносице он напряга.

— Жаль, — огорченно покачал седой головой полковник. — Здоровье у вас отменное, все показатели выше среднего, уровень интеллектуального развития высок… Армии необходимы умные люди. Может, передумаете? В Североморскую бригаду морской пехоты нужны люди именно вашего уровня.

Стас вздрогнул. Продолговатое лицо вытянулось, массивный подбородок дрогнул, карие глаза расширились. Воображение тотчас нарисовала страшную картину: после многодневного, изнуряющего путешествия в железном брюхе десантного корабля батальону морпехов предстоит высадка. С лязгом открываются створки носового люка, откидывается аппарель. Взревывая моторами, в холодную воду сползают танки и бронетранспортеры. Оглушительно грохочут выстрелы орудий, крупнокалиберные пулеметы рвут воздух длинными очередями. Десантный корабль подходит вплотную к берегу, но до серой полоски пляжа еще несколько метров и морская пехота прыгает прямо в ледяную воду. Северное море обжигает солдат лютым холодом, волны сбивают с ног, но возврата назад нет, надо идти только вперед. Морпехи выбираются на берег, обмундирование темнеет от влаги, вода плещется даже в карманах, тело налито свинцом.

— Быстрее матрос! Шевели копытами! — рявкает над ухом сержантский голос и мощный пинок в зад придает необходимое ускорение.

Ты устал, с тебя льет пот пополам с горькой морской водой, а тебе надо бегом подняться по песчаному склону на гребень и окопаться. Мир сужается до узкой полосы, по которой ты карабкаешься наверх. Падение. Пальцы судорожно скребут по застежке, а она разбухла от воды и никак не желает выпускать из плена складную лопатку. Проходят бесконечные полторы минуты и ты наконец-то зарываешься в песок по макушку. Все? Наоборот, только начинается! Вот-вот противник опомнится и бросится в атаку, чтобы сбросить в воду батальон и морская пехота будет драться до последнего патрона. А может — и это скорее всего! — перейдет в контратаку, втаптывая в грязь и дерьмо вражеских солдат, давая возможность подразделениям второго эшелона без помех высадиться на побережье. Чего прятаться в окопе? Сыро и холодно. Совсем другое дело наступать под свист пуль и грохот взрывов…

Картинка получилась такой яркой, что Стас даже слегка вспотел от волнения. Во рту пересохло, колени задрожали, из перекошенного рта выполз сиплый голос:

— Ну-у… вы же понимаете… мир спасет любовь к ближнему… э-э… Махатма Ганди… то есть Лев Толстой. Я не могу! — пискнул Стас.

— Жаль! — крякнул полковник. — Должен вам сказать, что пока мир спасает мундир военного, а не ряса священника. Но это так, к слову…

Он порылся в бумагах на столе, пальцы осторожно извлекли из белой кипы исписанный мелкими печатными буквами листок.

— Вот. Есть заявка на одного человека… Вы, товарищ Куренков, знаете, что такое альтернативная служба?

Стас что-то слышал, но так, в общих чертах. Там вроде дома жить, только каждый день ходить на работу типа дворника или санитара. Выходные и праздники тоже дома. В общем, кайф а не служба!

— Надеюсь, без оружия? Вы же понимаете, мне нельзя … — мямлит елейным голоском Стас, а самому орать хочется от радости.

— И даже без формы, — засопел полковник. Складки на лице обозначились четче, в глазах появилось выражение… ну, вот если в дерьмо на улице наступили, реакция на случившееся проявляется именно так. — Для вас самое то: дедушки, бабушки, коляски… разговаривать в полголоса, ходить на цыпочках — тьфу! … извините, мухи достали. Так как?

— Согласен послужить отечеству, — благовоспитанно наклонил расплывающуюся от радости морду Стас. — Надобно что-то подписать? — уточнил на всякий случай.

— Да, здесь и еще… здесь…

Торопливо, не глядя на бумаги, Стас коротко черкает в указанных местах. Будучи вне себя от радости — закосил, как же! — совершенно забывает одно очень важное правило — всегда читай то, что подписываешь, иначе…


Свои экземпляры документов Стас небрежно швырнул на полку и тотчас принялся обзванивать друзей, хвастаться. Чтобы эффект получился значительнее, сделал это по Skype. Расплываясь довольной рожей на весь монитор, сообщал всем, кто оказался на связи, что обвел вокруг пальца одного генерала, трех полковников и пятерых психиатров. Как последние лохи поверили, что он убежденный непротивленец злу насилием и ващще! Ощущение праздника усугубилось парой бутылок пива. Потом явилась одна знакомая девица из категории «честных давалок» … Ближе к вечеру силы иссякли, Стас угомонился. Утомленный взгляд медленно скользит по разбросанным вещам, тупо фиксирует чей-то вызов по видеосвязи, но подойти и кликнуть нет желания. После «косяка» и девицы навалился полный облом. На захламленном полу карточным веером разложились белые листы бумаги, сплошь исписанные меленькими буквами. «Это ж тот самый контракт на службу! — вспомнил Стас. — Эту, как ее, альтернативную… Почитать что ли хрень»? На карачках, словно царь саванны, Стас подбирается к бумагам. Взгляд тупо скользит по строчкам, знакомые слова звучат в голове, не цепляя сознание — оказывать помощь… выполнять требования руководства… быть внимательным к просьбам… три года… че? Стас кривит лицо так, будто решил стать победителем конкурса «Глупая рожа года» прямо сейчас. Пальцы сжимают край листа, дрожащие руки несут бумажку ближе, мутный взгляд фокусируется на цифре. Три!? Нет — ТРИ!!! ГОДА!!! …срок пребывания на альтернативной службе составляет три года согласно действующему законодательству. За уклонение от исполнения обязанностей предусмотрена ответственность вплоть до уголовной…

— Е! И я это подписал? — шлепает бесчувственными губами Стас. — Не может быть!

Однако витиеватая закорючка, его подпись, красуется на каждой странице контракта и в самом конце. Там, где говориться о том, что подписавший ознакомлен с ответственностью за уклонение от исполнения обязанностей.

— Е! Блин!! А-аа!!! — стонет Стас.

В желудке возникает противный холод, словно только что проглотил замороженную жабу, на макушке щекотно, вроде как волосы шевелятся. В черепной коробке — там, где должен быть мозг, чувствуется странная пустота… полный облом!


Районный дом интернат для престарелых или социальное учреждение №8 — это бывшая поликлиника. Новую больницу совсем недавно построили где-то на окраине города. В кабинетах красуется новенькая аппаратура, штаты укомплектованы молодыми и амбициозными выпускниками медицинских институтов со всего округа, в больничном гараже витает бодрящий запах новеньких реанимационных автомобилей, лабораторий на колесах и машин неотложной помощи. Городские СМИ уши прожужжали, взахлеб рассказывая о койкоместах, количестве дипломированных специалистов, а также о том, что все это великолепие появилось благодаря заботе одной известной партии и лично главы администрации. О том, что подъездную дорогу так и не сделали, упоминали вскользь, как бы между прочим. Народ тоже не возмущался. Все понимали — должно же хоть что-то быть украденным! Иначе не Россия… Параллельно со строительством новой больницы ремонтировали старую, в которой решили разместить интернат. Переезд запланировали давно, сразу после пожара в здании интерната, а случился оный два года назад. После этого старичье держали взаперти в каком-то флигеле с печным отоплением и вдоволь кормили обещаниями кардинально улучшить условия. Старики слушали, кивали и думали о том, переживут ли зиму. Захудалая больничка превратилась в серую коробку из силикатного кирпича с крышей из шиферных листов за какие-то три месяца. Новая богадельня вначале походила на казарму, но после того, как все окна с первого по третий этажи закрыли решетками, здание стало смахивать на гарнизонную гауптвахту. Или дурдом для буйных, тут мнения горожан расходились.

— Забора железобетонного не хватает. С колючей проволокой! — вздыхали они.

Впрочем, те, чьи родственники работали в интернате утверждали, что внутри совсем неплохо.


Промозглое осеннее утро. С лязгом распахивается складная дверь пожилого ПАЗика. На мокрый асфальт шустро спрыгивают две девицы в резиновых сапожках. Мелкие брызги взлетают вверх и в стороны, девицы довольно взвизгивают. Пальчики с ярко накрашенными ногтями нажимают кнопки зонтов, верхушки раскрываются с хлопками, похожими на выстрелы из пистолетов с глушителями. Смеющиеся лица девушек прячутся под зонтами, слышится приглушенный говор и смех. В это время из дверного проема высовывается нога в синей джинсовой штанине. Унылый черный «кросяк» с полустертой надписью adidas, обреченно опускается прямо в небольшую лужу, следом за ним второй и вот под моросящим осенним дождем появляется грустный парень. Плечо оттягивает спортивная сумка внушительного размера, карманы куртки топорщатся от разных мелких вещей, тонкая вязаная шапочка натянута до бровей. Одежда быстро покрывается водяными каплями, темнеет и вот уже невозможно понять, какого она цвета. Выражение лица молодого человека говорит о том, что он, вероятно, едет на кладбище проститься с близким человеком. Печальные глаза поднимаются, горестный взгляд останавливается на хмурой коробке дома престарелых. В некоторых окнах горят лампы, в утренних сумерках желтые квадратики светят ласково и даже уютно. Лицо молодого человека кривится, в глазах появляется выражение крайней усталости. За спиной с коротким стоном и хрипом закрывается дверь, мотор сипло бурчит и автобус катит дальше.

— В какое дерьмо ты вляпался, Стас … — бормочет парень.

В руке появляется смятая пачка сигарет, щелкает зажигалка, язычок пламени на несколько секунд освещает расстроенное лицо. Струйка вонючего дыма поднимается вверх. Меньше чем через полминуты недокуренная сигарета летит в грязь и Стас решительно шагает навстречу проходной дома престарелых. В каменной будке никого нет, ворота распахнуты. Многочисленные выбоины в асфальте заполнены водой, лужи трясутся мелкой дрожью под дождем, лишенные листвы березы неподвижны и равнодушны. Странным диссонансом резанул взгляд белый Lexus, припаркованный у парадного входа. «Словно рояль в кустах… Кто-то из старичков живет широкую ногу? Или богатенький буратинка приехал навестить бедного дядюшку»? — думает Стас. Коридор пуст. Воздух наполнен запахами подгорелой каши, хлорки и чего-то еще дезинфекционного. Узкая лестница ведет наверх. Стасу еще в военкомате объяснили, что руководство социального учреждения находится на последнем, четвертом этаже. До представления директору появляться в палатах категорически запрещается, как и вообще бесцельно бродить по комнатам. Пожилые люди, вырванные из жизни, часто пугаются незнакомцев, реакция может быть какой угодно. Стас убедился в этом сразу, как только поднялся на лестничную площадку. Некая старушка спускается по ступеням, держась обеими руками за перила. Увидев молодого человека, бабуля захихикала:

— Возьми меня на ручки, мальчик! Я хочу пи-пии!

Костлявые пальцы соскальзывают с перил, худые руки тянутся к парню, сморщенное лицо перекашивает подобие улыбки. Стас на мгновение цепенеет, потом неуверенно произносит:

— Я это… в следующий раз, ладно? — и на всякий случай отступает на шаг.

— А следующего раза может… ха-ха… не бы-ить! — радостно сообщает бабулька.

Она нетерпеливо топает ногами, застиранный халат сотрясается мелкими волнами, по воздуху плывет острый запах свежей мочи. Стас окончательно теряется и отступает еще на шаг. Спортивная сумка соскальзывает с плеча, ремень виснет на локте, Стаса неудержимо тянет назад. Чувствуя, что вот-вот упадет, откидывается назад, затылок смачно впечатывается в стену. Желтый ручеек сбегает по ступеням и собирается небольшим пенным озерком прямо у него под ногами. Чтобы не замочить обувь Стас вынужден расставить ноги как можно шире и упереться макушкой. За лестничным пролетом раздается стук двери, слышны шаги. Появляется женщина средних лет в тщательно выглаженном халате. Рыжие волосы стянуты в тугой узел на затылке, голову украшает докторский колпак. Лицо усыпано бледными веснушками. По краю нагрудного кармана аккуратно вышито синими нитками — заместитель директора. Ярко накрашенные губы кривятся, строгий взгляд застывает на веселой старушке.

— Что это за безобразие вы тут устроили, Наталья Федоровна? — неожиданным баритоном грозно вопрошает дама. — Сколько раз вам говорить, что туалет у вас рядом, с палатой!

— Я не хочу туда! Там пахнет! — сварливо отвечает старушка.

— Да, насыпали немного хлорки для дезинфекции. И что? Вам не посиделки устраивать вам там с подругами! — возражает женщина. — А на улице прудить запрещается. Ну-ка, быстро в палату, быстро-быстро…

Строгая женщина оглушительно хлопает в ладоши. Старушка съеживается, сухие ладошки прижимаются к ушам и бабулька торопливо семенит по ступеням наверх. Накрахмаленный колпак поворачивается, словно орудийная башня, пара серых глаз подозрительно упирается в растерянное лицо Стаса. Взгляд последовательно сканирует нелепо изогнутую фигуру, на мгновение задерживается на туго набитой сумке.

— А тебе чего здесь? Посещений с утра нету… Ты к кому пришел? Почему я тебя раньше не видела? — выстреливает вопросами строгая дама.

Стас наконец отталкивается от стены, спрыгивает на две ступени ниже.

— Мне к директору надо. Я у вас работать буду, — говорит он, в ладони появляется направление из военкомата. Женщина внимательно читает короткий текст, напряжение на лице чуточку ослабевает, но взгляд по-прежнему строг и подозрителен.

— Так ты на атрл… тьфу! … аль-тер-нативную службу пришел устраиваться, — с небольшим затруднением произносит незнакомое слово. — Ну-ну… Валериан Николаевич на четвертом этаже. На дверях табличка… Марьяна Сергеевна, с тряпкой и ведром на лестницу! — неожиданно кричит через плечо.

Где-то наверху гремит железо и визгливый голос отвечает:

— Да иду я, иду…


Простая деревянная дверь, для солидности оклеенная коричневым шпоном, неторопливо открывается. Тусклые блики неторопливо ползут по латунной табличке с четкой надписью — Валериан Николаевич Поспелов. Ниже — директор. Буквы крупные, черные и внушительные. Стас входит, тотчас от стола в дальнем конце комнаты поднимается мужчина в темном костюме, раздается ласковый тенорок:

— Прошу, юноша, прошу… Мне сообщили из военкомата, что сегодня должен… э-э… явиться к месту службы Станислав Куренков. Это вы?

Стас делает три четких шага, по-военному отвечает:

— Так точно! — и густо краснеет.

— Ну-ну, у нас не такие строгие порядки, как в армии… Садитесь, — указал рукой мужчина на стул. По чисто выбритому лицо расплывается довольная улыбка, в блеклых глазах вспыхивают искорки восторга — как же, любому приятно, когда перед ним вытягиваются в струнку!

Стас на деревянных ногах шагает к стулу. Краска еще не сошла с лица, мысли суматошно мечутся в голове, но одна читается ясно — я веду себя, как дурак. Стас брякается на стул, поднимает взгляд. На вид директору богадельни не больше пятидесяти, лицо румяное, гладкое, глаза излучают доброжелательность, крупный «французский» нос подергивается, кожа по бокам слегка обвисла, заметны морщины. Чувствуется, что мужчина следит за собой, с переменным успехом борется с лишним весом — отсюда и «брыластость». На воротнике ни следа от перхоти, прическа свежа и аккуратна. Запах импортного одеколона приятно щекочет обоняние, особенно после хлорной вони лестницы и коридоров. Да и сам кабинет директора выдержан в классическом офисном стиле — бледно-серые обои на стенах, единственное окно скрыто за белыми вертикальными жалюзи, простая мебель черного цвета из прессованной фанеры. Одним словом — стандарт, какой можно встретить в любой конторе. Именно это обстоятельство подействовало успокаивающе на Стаса. Красные пятна на щеках сходят на нет, дыхание выравнивается, неприятный холодок внизу живота исчезает.

— Ваши бумаги, — вежливо просит директор.

— Что? А-а… вот, пожалуйста, — спохватился Стас.

— Спасибо. Пусть пока полежат, позже отдам на оформление. Итак, меня зовут Валериан Николаевич, я директор этого социального учреждения. С остальным персоналом познакомитесь в процессе работы, а пока я вас направлю в распоряжение Клеопатры Ксенофонтовны, заведующей хозяйственными делами и по совместительству моему заместителю по общим вопросам. Она введет вас в курс дела.

Валериан Николаевич вальяжно нажимает кнопку громкой связи на телефоне, вежливо произносит:

— Товарищ Клыкова, зайдите ко мне.

Дверь тотчас открывается и заведующая хозяйством появляется на пороге, словно подслушивала под дверью.

— Слушаю вас, Николай Валерианович, — почтительно произносит женщина.

На веснушчатом лице никаких чувств, только внимательность и готовность повиноваться.

— Вот, прошу любить и жаловать, Станислав Куренков, наш новый сотрудник на ближайшие три года, — представил Стаса директор в гадкой манере дореволюционных чиновников уездного масштаба. — Введите в курс дела и определите обязанности.

— Слушаюсь, — слегка наклонила накрахмаленный колпак мадам Клыкова — так назвал ее про себя Стас — и добавила: — Идите за мной, юноша.


Любая служба, будь то военная, гражданская или монашеское послушание начинается одинаково: с уборки. Новообращенному или призванному вручают швабру (пылесос с программным управлением), ведро (все тот же пылесос) и тряпку (опять пылесос!) и… отсюда и до обеда! А на робкое вяканье типа «почему я» следует стандартный ответ: потому что сотрудников не хватает — оклады маленькие, они устали — в смысле, заработались, уже в возрасте — долго трудятся и вообще, ты служить пришел или как? Стасу достался классический вариант с железным ведром, деревянной шваброй и вонючей тряпищей размером в полтора гектара. Облачившись в безразмерный халат неопределенного цвета и ужасные резиновые перчатки ядовито-желтой масти, Стас приступил к мытью полов на втором этаже, где расположились комнаты так называемых «не ходячих», а попросту паралитиков. Две палаты для женщин надо было отмыть от грязи, засохшей мочи и кала. Лишенные возможности самостоятельно справлять нужду люди не виноваты. Они бы и рады сделать все как надо и подальше от чужих взглядов, но как? В каждой палате пять коек. По две вдоль стен и одна возле окна. Рядом солдатские тумбочки, на крышках теснятся кружки, баночки из-под йогурта с чайными ложками, какие-то бумажки и стопки разноцветных салфеток. Площадь комнаты не больше восемнадцати квадратных метров, воздух тяжел и насыщен испарениями, но окно наглухо закрыто. За стеклом белые прутья крашеной арматуры скрещиваются тюремным узором, свет пасмурного дня освещает застиранные шторы когда-то красного цвета. Старые женщины лежат неподвижно и Стас решил было, что они все уже умерли. А что? Так вот совпало с его приходом! Кровать возле окна скрипнула, одеяло колыхнулось. Старая женщина медленно поворачивает голову. Лицо до половины скрыто каким-то рябым платком. Впалые губы шевельнулись:

— Помогите повернуться, — раздается тихий голос.

Стас вначале обернулся, думая, что просьба обращена не к нему. Но в палате никого, кроме неподвижных старух. Нерешительно приближается к кровати.

— А как? — глупо спрашивает Стас.

— Вы не знаете, как переворачивать вещи? Представьте, что перед вами большая сумка и надо повернуть ее на бок, — чуть насмешливо звучит тихий голос.

Стас вздыхает, пожимает плечами — какие-то странные сравнения. Отодвигает одеяло в сторону. Мерзкий запах немытого тела и закисшей мочи накрывает с головой, словно волна. Мятая простыня покрыта серо-желтыми пятнами, подушка сбита комками. Байковая ночная рубашка женщины задралась и скрутилась вокруг тела. Старательно отворачиваясь от голых ног Стас, не снимая перчаток, пытается перевернуть исхудавшее тело. Но то ли сил не хватает, то ли взялся не так… в общем, не получается. К тому же ужасный запах усиливается! Провозившись с полминуты и ничего не добившись, Стас выходит в коридор. Неподалеку, за выкрашенным белой масляной краской столом, сидит дежурная по этажу.

— Там это… перевернуть просят, — неуверенно сообщает Стас.

— Так че ж не сделал-то? — бодренько так отзывается дежурная. — Не умеешь бабу повернуть нужным боком?

От такого «юмора» Стас окончательно теряется и только пожимает плечами. Тем временем медсестра уверенно направляется в палату. Белый халат плотно обтягивает сытые формы, крашенные шварцкопофской краской завитушки задорно колышутся в такт шагам. Не медсестра, а роскошная блондинка кладовщица из «Амаркорда» Феллини. Но Стас никогда не смотрел этот фильм и даже не знал, кто такой Феллини. Его буквально оглушил пошлый юмор «ниже пояса» в адрес парализованной женщины. Медсестра появляется в палате, словно круизный лайнер в захудалом порту. Источая запах дешевых духов и шурша халатом, приближается к кровати, одним ловким движением поворачивает женщину. Старушка никак не реагирует, глаза все также закрыты. Одеяло возвращается на место. Медсестра брезгливо стряхивает пальцами, на лице расцветает улыбка превосходства:

— Вот и все, молодой человек. Учитесь, — наставительно говорит она.

Дверь закрывается и Стас остается в палате один. Если не считать пятерых парализованных женщин. Тряпка опускается в воду, скручивается в толстый отрезок каната, после чего непривычные к такому труду пальцы Стаса пытаются хоть как-то выжать ее. Грубая ткань поддается плохо, какие-то щепки колют руки, грозя порвать тонкую резину перчаток. Стас водружает мокрую тряпку на швабру и осторожно приближается к той самой кровати возле окна.

— Спасибо, сынок, — неожиданно раздается приглушенный одеялом голос.

Стас замирает, удивленно глядя в закрытые глаза старой женщины. Звучит дежурная фраза:

— Да не за что…

Смущенно спрашивает:

— Я тут полы вымою, не помешаю вам?

На лице старой женщины появляется бледная улыбка.

— Вежливый мальчик какой … — удивленно шепчет она.

Чтобы избавиться от вони и засохших следов испражнений, полы пришлось перемывать несколько раз. Стас менял воду так часто, что дежурная по этажу забеспокоилась:

— Ты первый этаж не залил еще?

— Не знаю, — пожал плечами Стас. — А у вас тут моющие средства есть?

— Это к завхозу. Она заведует моющими и прочими средствами, — ответила дежурная с ударением на «а» в последнем слове.

Тащиться на четвертый этаж желания не было. Стас домыл полы горячей водой и старый линолеум наконец-то показал свой истинный цвет и узор — зеленые квадраты на голубом поле. Обессиленный до предела от непривычной работы, Стас кое-как засунул «убиральные причиндалы» в маленькую кладовку, переделанную из одиночного туалета и устало присел на подоконник. Дождик утихомирился, ветерок куда-то пропал. Хмурое небо ощерилось редкими проплешинами, сквозь которые выглядывает синее небо, а солнце золотит края туч. Улица за окном пуста, редкие прохожие и машины торопятся по своим делам. И никому ни до кого нет дела.

Персонал дома для престарелых быстро разобрался, что к чему, в отношении новенького. Все понимают, что солдаты — это наименее защищенные члены общества. Их все жалеют, сочувствуют, вспоминая, как служил сам или дети. Женщины любят рассказывать друг другу страшилки о несчастной судьбе солдатиков из бедных семей или вовсе сирот. Однако, когда речь заходит о личных интересах, жалость почему-то улетучивается и «бедным солдатиком» начинают командовать все подряд. Так произошло и со Стасом. Стоило ему появиться на пороге, как на него «набросились» — санитарки наперебой требовали вымыть полы в коридорах, палатах и туалетах. Повариха захотела, чтобы Стас вычистил котлы, отмыл стены от засохшей грязи и вычистил размороженный холодильник. Вечно пьяненький кочегар выразил пожелание, чтобы «етот военный» натаскал угля. Стас слушал молча. Когда поток жалоб и просьб иссяк, молча повернулся, чтобы подняться на второй этаж — там у него угол в кладовке, где стоит шкаф с вещами. Однако окружившие со всех сторон тетки в белых халатах и один пьяный кочегар возопили хором, словно по сигналу дирижера:

— Куда пошел? А работать кто будет?

Разозлившийся Стас уже собрался было кратко ответить в духе агрессивного сюрреализма, как с лестничной площадки раздался грудной баритон мадам Клыковой:

— Всем разойтись по своим местам и приступить к работе! Куренков, идите за мной!

Галдеж обрывается, шевелящаяся масса халатов распадается на отдельные части и стремительно разлетается в разные стороны, словно осколки взорвавшейся звезды. На месте остается только глупо улыбающийся кочегар. Но как только его мутные глаза встречаются с колючим взглядом завхоза, кочегар вздрагивает и срывается в нервный галоп по направлению к котельной. Стук немытых копыт истопника затихает вдали, царственный взгляд завхоза останавливается на растерянном лице Стаса.

— Идите за мной, молодой человек, — коротко приказывает Клыкова.

В кладовой — она же кабинет заместителя директора и завхоза — одна стена закрыта занавеской, за которой угадываются стеллажи, другая сплошь заставлена шкафами. Сквозь приоткрытые дверцы видны белые полосы выстиранного белья, аккуратно сложенные в стопки цветные одеяла. Огромное окно пропускает солнечный свет, стекло блестит хрустальной чистотой, паркетный пол сияет корабельным лаком. В воздухе ощущается слабый аромат дезинфекции и хозяйственного мыла. Заместитель, она же завхоз, садится за стол. Стас замирает посредине комнаты, растерянно оглядываясь — второго стула не видно. Клыкова несколько секунд молча смотрит на парня. Холодные глаза неподвижны, словно у пресмыкающегося, на лице никаких эмоций, светло-рыжие волосы собраны в тугой пучок на затылке.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 409