Бесплатный фрагмент - Альбигойцы

Чарльз Роберт Мэтьюрин — Альбигойцы

Исторический роман-эпопея в шести частях

`

THE ALBIGENSES,

А Romance

BY THE AUTOR OF "BERTRAM; OR THE CASTLE OF ST. ALDOBRAND", A TREDEGY "WOMAN; OR POUT ET CONTRE", &c.

____________

"Sir, betake thee to thy faith,

For seventeen poniards are at thy bosom".

Shaksper`s. All`s Well that Ends Well.

____________

IN SIX VOLUMES

VOL. I

____________

LONDON:

PRINTED FOR HURST, ROBINSON, AND CO.

90, CHEAPSIDK, AND 8, PALL-MALL;

AND A. CONSTABLE AND CO. EDINBURG.

1824

*

TO MRS. SMITH

FITEWILLIAM STREET, DUBLIN

THIS WORK

IS INSCRIBED, BY

THE AUTHOR

`

БИБЛИОТЕКА

РОМАНОВ

и

ИСТОРИЧЕСКИХ

ЗАПИСОК

издаваемая

книгопродавцом Ф. РОТГАНОМ,

на

1835 год.

*

САНКТПЕТЕРБУРГ

1835

АЛЬБИГОЙЦЫ

ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

XII СТОЛЕТИЯ

сочинение

МЭТЬЮРИНА

перевод с французского

*

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

*

САНКТПЕТЕРБУРГ

типография Н. Греча

1835

ПЕЧАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

с тем, чтобы по напечатанию предоставлены были в Цензурный Комитет три экземпляра.

Санктпетербург, 3 августа, 1835.

Цензор А. Никитенко.

ВСТУПЛЕНИЕ

Для любителей классической Готики Чарльз Роберт Мэтьюрин не нуждается в представлении. Многим известно, что он достигнул в этом жанре совершенства, вобрав всё лучшее от предшественников, вроде: "Замка Отранто" (1764) Горация Уолпола, "Итальянца" (1797) Анны Рэдклифф и "Монаха" (1796) Мэтью Грегори Льюиса. Но не смотря на изящный талант и редкое мастерство, далеко не все произведения Чарльза Роберта Мэтьюрина распространились за пределами Ирландии. На русском языке, например, официально переведён и опубликован только главный эпичный роман автора "Мельмот-Скиталец" (который к слову успешно переиздаётся по этот день), рассказ "Замок Лейкслип" и всё. Хотя в библиографии гения Готики намного больше замечательных историй. Он является создателем по меньшей мере десяти опубликованных романов и пьес. Одну из пьес, ключевую, предшествующую всемирно известному "Мельмоту-Скитальцу", трагедию "Бертрам; или Замок святого Альдобранда" я недавно перевёл (вместе с Филиппом Хаустовым: он зарифмовал эпилог и пролог) и реализовал в рамках серии "К западу от октября" самостоятельной книгой. В случаи с "Альбигойцами" место имеет адаптация. Роман переведён в 1835 году и опубликован в шести книгах на старорусском языке. В сети появились полные сканы этих книг. Без вступления, посвящения, эпиграфов, тем не менее, полный текст, без сокращений. Учитывая что этот перевод 1835 года существует только в. pdf, я решил полностью перенабрать "Альбигойцев", том за томом и выложить для любителей творчества Мастера с Дублина в свободный доступ с помощью Ridero. "Альбигойцы" хоть исторический роман, в нём присутствует свойственный Мэтьюрину налёт жуткой таинственности, колдовство и в плане оформления глав связь с "Мельмотом-Скитальцем": каждая из цитат в эпиграфах (в основном тех же авторов, что и в "Мельмоте") отображает поверхностно их содержание. Учения Альбигойцев (катаров) были проникнуты безмерной любовью и непреклонной терпимостью, однако это не защитило их от костров. "Священная" Инквизиция беспощадно оттачивала на них жестокие пытки и зверские убийства, чтобы расцвести спустя век эпичной охотой на ведьм и полным истреблением тамплиеров. Связь с которыми, вероятно, имели Альбигойцы. Существуют версии, что Лангедок когда-то стал пристанищем для божественного Ковчега Завета, артефакта обладающего невероятной силой, который считают священным все основные религии и Римская церковь во главе с духовным авторитетом Средневековья, Папой, вскоре объявила их еретиками… Считалось, что катары исповедовали "чистое" христианство, без добавления чуждой ветхозаветной жестокости. В первой книге Чарльз Роберт Мэтьюрин проведёт читателя из пустоши в монастырь, а затем в лагерь Крестоносцев и самих Альбигойцев и подробно расскажет из-за чего начался очередной поход и бессердечное истребление иноверов. Оформить роман предложил Алексею Григорову, замечательному автору и художнику (а также историку), который отлично зарекомендовал себя ещё во времена активности проекта "К западу от октября": сотрудничал с ним в рамах создания книг "Шумеры. Персия. Вавилон" и "В этом мире ты — человек". И кроме очаровательных иллюстраций, украсивших "Альбигойцев", он тщательно отредактировал роман, внеся множество важных правок и сгладив большинство архаизмов. За что ему огромная благодарность! А также хочу сказать спасибо вам, за то что решили ознакомиться с этим выдающемся произведением в нашем исполнении.

С уважением и наилучшими пожеланиями, Артур Коури,

Полтава, 2022.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая работа является частью серии и первым из трёх исторических романов, иллюстрирующих европейские чувства и нравы в древние, средние, а также современные времена.

Такая серия может показать различия национального и человеческого характера в разные периоды, необходимые некоторым для более глубокого проникновения в суть истории. Великолепное варварство феодальных веков с их дикими суевериями и сомнительным Христианством, их рыцарской отвагой и Баронским гнётом, природная ярость Готического завоевателя, смешанная с легкомыслием, фанатизмом и подлостью его Итальянского и Галльского раба, дают мощный материал живописцу нравов пером.

Более тонкая политика, улучшенная система правления и начавшееся распространение литературы во второй период, а также ещё более просвещённая политическая система, подтверждённые знания и народное влияние, отличающие времена, более близкие к нашему, дают очевидное пространство для всего — это живописно, интеллигентно и интересно по описанию.

Насколько мне это удалось, судить не мне. Я выдвигаю свою теперешнюю работу с неуверенностью. Никто не может думать о своих способностях более умеренно, чем я о своих; но я должен потребовать от читателя, чтобы мнения и ошибки воображаемых персонажей не переносились на мои собственные. Нечего и говорить, что в той необыкновенно суровой и вредоносной эпохе это где-то даже являлось номрой. Никто не менее пренебрежительно относится к общественному мнению; никто не менее склонен к дерзкому неповиновению искренней критике: но если безобидная жизнь не может защитить писателя от этих опасных обвинений, я пренебрегаю защитой и оставляю их на суд всех великодушных и беспристрастных умов.

Чарльз Роберт Мэтьюрин,

Дублин, 1824.

АЛЬБИГОЙЦЫ

ГЛАВА I

"Добрый рыцарь прошел по равнине",

Эдмунд Спенсер.

*

Крестовый поход, предпринятый против Альбигойцев в царствование Филиппа Августа в 1208 году, произвёл следствия самые решительные, и кончился почти совершенным истреблением сектантов этих в провинции Лангедокской. Расхищение Безьера, опустошение Каркассоны собственными жителями, отступление злополучного покровителя Альбигойцев Графа Раймонда Тулузского, искавшего тогда в Риме примирение с Папою, смерть Графа Безьерского, племянника Раймонда и всеобщий ужас, произведённый быстрыми завоеваниями и неслыханной жестокостью Графа Симона Монтфортского, вождя Церковных войск, были причинами, по которым едва ли хоть одна жертва оставалась будущему Крестовому походу. Не смотря на то, неутомимая ревность немногих, спасшихся от истребления Альбигойцев, и дух раскола вскоре снова воздвигли возмущения, не имевшие впрочем никаких важных последствий до конца 1214 года, эпохи, в которую возвращение из Рима Графа Раймонда, не успевшего в цели путешествия, подало повод Папскому Легату созвать в Монпелье Собор и провозгласить второй Крестовый поход против последователей Вальда.

Граф Раймонд упорно защищал дело своё перед Папою; его жалобы на жестокость, корыстолюбие и притеснение Графа Симона де Монтфорта и Епископа Тулузкого, были подкреплены, усилены жалобами Раймонда Рокефейльдского, владетеля Керси. Папа, убеждённый их представлением, казалось, хотел за них вступиться; как друг, по совету некоторых членов Конклава, страшившихся разрыва с Графом Монтфортским, решился отправить просителей к Легату с повелением, которое заключалось в столь неопределённых выражениях, что, обнадёживая просителей, в то же время оправдывало Легата в отказе удовлетворить их. Следствием было то, что Раймонд Тулузкий и друзья его по возвращению во Францию, получили от Папского Наместника одни двусмысленные ответы и бесплодные обещания, в которых Двор Римский был весьма искусен. Некоторые видя, что все ожидания напрасны, решили прибегнуть к оружию, для возвращения прав своих и имущества: взятие города Босера было сигналом к возобновлению с обоих сторон неприятельских действий. Сто Епископов тогда провозгласили тогда Крестовый поход во всём Лангедок; и Граф Монтфортский, сопровождаемый блестящей колонною Итальянских Священников, вооруженных буллами и индульгенциями, отправился в Нарижь, для получения от Короля Французского Герцогства Нарбониского и Графства Тулузкого, за что клялся по возвращении своему истребить в Королевстве всех еретиков до последнего. Однако же, по стечению непредвиденных им обстоятельств, клятву легче было произнести, нежели исполнить. Постоянных войск тогда не имели, а потому успех в борьбе столь продолжительной, был весьма сомнителен. Король Французский, уступавший в силе многим своим поместным владельцам, и опасаясь Иоанна Короля Английского, соседа своего, не принимал никакого участия в первом Крестовом походе. Пилигримы, составляющие большую часть воинства Крестоносцев, преимущественно удерживались в рядах двумя условиями, из которых первым давало им сорокадневное отпущение грехов, а вторым обежали рай, в случаи гибели в битвах. Первое из сих условий льстило им больше второго, потому что в течении сорока дней они всё позволяли себе, а к концу этого срока обыкновенно оставляли знамёна, надеясь и без гибели в битвах, найти дорогу к раю. Сверх сего Филипп Август, справедливо опасаясь честолюбия и предприимчивости Графа Монтфортского, решительно отказался помогать ему войском, хотя из повиновения к воле Папы и ввёл его во владение Герцогством Нарбоннским и Графством Тулузким. Даже подозревали Короля в тайном неодобрении Крестового похода и говорили, что один только страх, внушаемый Владыкою Рима, препятствовал Филиппу явно обнаружить своё неудовольствие.

Не смотря на эти препятствия, Граф Монтфортский собрал значительные силы и осадил замок Монтелимарь, защищаемый Гиппаном, Бароном Монтелимарским, который подобно Эмарду Пуашерскому был сильно подозреваем в тайной приязни к Альбигойцам. Грай Раймонд также со своей стороны делал большие приготовления к войне, хотя и с меньшим шумом. Будучи подкреплённым могущественными и храбрыми владельцами: Графом Комменжем, Гаспаром де ла Баром, Энгеррандом Гордоским, владетелем Карамана и Евстафием (Эсташем) де ла Велеттом, он мог, не смотря на прежние неудачи и несчастья, надеяться многого от преданности и неукротимого мужества Альбигойцев; тогда как вожди Церковного воинства не могли полагаться на подчинённость и верность пилигримов.

Замок Монтелимар сопротивлялся нападениям Крестоносцев, и приготовления Графа Раймонда становились им со дня на день страшнее, не столько по важности, сколько по скрытности, с какою они производились. Таким образом положение Альбигойцев начинало принимать благоприятный вид, когда Граф Раймонд, в 1216 году, по слабому и не постоянному характеру, который неоднократно приписывается ему историками, оставил все приготовления и вторично отправился в Рим у ног Папы попросить себе прощение. Между тем Граф Симон де Монтфорт, будучи утомлён осадою Монтелимара, и стыдясь потери сил и времени под его стенами, внезапно снял осаду и спешил на помощь, окруженному Альбигойцами, замку барона Куртенайского, самого сильного и богатого владельца в долине Лангедок. Барон был ревностным гонителем Альбигойцев, и не только, как говорили, из усердия к делу религии Католической, сколько из боязни быть осуждённым Церковью за тайное изучение запрещённых наук, справедливо ею признанных беззаконными и достойными адского пламени.

Разнёсся слух, что значительная толпа Альбигойцев, будучи вынуждена необходимостью оставить Каркассону, вышла из неё почти чудом, через подземные проходы, и полагаясь на многочисленность свою, хотела пробраться ко владениям Короля Аррагонии, который по ненависти к Симону де Монтфорту, готов был принять еретиков под своё покровительство. А как замок Куртенайский лежал на пути, избранном Альбигойцами, то и говорили, что будто он осаждён ими.

Хотя де Монтфорт знал утвердительно, что жалкой толпе еретиков, у которых дубины и копья составляли всё оружие, недоставало самых необходимых средств для предприятия осады, на что требовались тогда силы хорошо устроенные и множество сложных тяжелых машин; но он воспользовался появлением толпы Альбигойцев пред замком Куртенайским, чтобы снять осаду Монтелимара, а втайне смеялся над страхом трусливого Барона Куртенайского.

Сей последний, наделённый от природы телосложением слабым и безобразным, был неспособен носить оружие. Низкая трусость его подавала насмешкам повод применять к нему употребляемую в той стране поговорку: трус съел бы голубя, да боится застрелить его. Всеобщее посмеяние, которому он подвергался в тот воинственный век, обыкновенно вымещалось Бароном на его вассалах употреблением строжайшей дисциплины в замке и безграничного деспотизма над обширными владениями. Ужасаясь приближения Альбигойцев, Барон Куртенайский отправлял гонца за гонцом к Графу Монтфортскому, с просьбой поспешить ему на помощь. Хотя и думали многие, что Барон, не слишком усердствовавший к делу Церкви, будет не столько беспокоиться о приближении Альбигойцев, сколько о том, чтобы удалить от замка искателей руки племянницы его Изабеллы, наследницы замков Куртенайского и Боревуарского, которую он из видов корыстолюбия старался отвлечь от замужества; но в этом мнении обманывались. Барон Куртенайский умел равно скрывать все страсти, но трусость его была всегда искренняя.

Граф Монтфортский и Епископ Тулузкий отправились к замку с толпою пилигримов, которых число безперестанно на пути умножалось. Провозглашение нового Крестового похода и дерзость еретиков, осмелившихся осадить замок владетельного Крестоносцы, были поводом к тому, чтобы из всех областей Франции начали стекаться толпы искателей приключений и рыцарей, горевавших нетерпением переломить копьё за честь Церкви и открыть себе путь ко спасению, омытием рук в крови еретиков.

Теперь читатель не будет удивлён, если мы, в описываемое нами время, выведем на сцену всадника, провожаемого лицом, которое будучи не похоже на пажа, или оруженосца, по-видимому, исполняло попеременно обе должности. Уединение места согласовалось с одиночеством двух странников. Пустынная долина вместе с ними освещённая последними лучами заходящего солнца, представляла такое зрелище, которого кисть художника никогда не могла изобразить.

Рыцарь и его слуга без отдыха ехали целый день, не встречая города, замка или гостиницы, где могли бы подкрепить себя пищей и наконец вступили в дикую, бесплодную пустыню. Войны, свирепствовавшие в Лангедок, большую часть страны сией превратили в голые степи. Обширные поля оставались невозделанными, частью от презрения к земледелию, частью от опустошительных набегов цыган и разбойнических шаек. Только в соседстве городов и замков сильных владельцев осмеливались обрабатывать землю и заниматься скотоводством. Таково было следствие феодальной системы, тяготившей тогда над Францией.

По одной из этих степей проезжали путники в сентябрьский вечер 1216-го года. Солнце скрылось, но его последние лучи ещё позлащали горизонт на западе и спорили с наступавшим мраком. Ничто не нарушало безмолвие пустыни; только два всадника ехали по ней в молчании, но густой мох, покрывавший землю, едва позволил слышать топот лошадей их. Напрасно взоры путников силились открыть какое-нибудь жилище: они терялись в отдалении, нигде не примечая следов жизни. Умирающий отблеск света потухал на всадниках, и длинные их тени далеко вытягивались по долине.

Рыцарь, опередив своего спутника, казался одиноким в пустыне. По-видимому, он был в самом цвете юности, и хотя с ног до головы покрыт доспехами, они не закрывали его стройного стана; в правой руке держал он копьё, в левом щит с изображением луны, вполовину подёрнутой облаком и с надписью: lucet dum latet. Ниже виден был красный крест, напоминавший славный подвиг, по которому Сир Паладур сделался известным и получил прозвание Рыцаря Кровавого Креста. Тёмно-красный плащ бесчисленными складками падал с плеч его, а крест, нашитый на груди, служил доказательством, что рыцарь вооружился на истребление еретиков. Шлем не мог скрыть ни чёрных кудрей юноши, ни очерков лица, правильность которого могла бы служить моделью для ваяния. Задумчивое чело его, носившее на себе отпечаток мрачной, неопределённой думы, разительно противоречило кроткому выражению глаз и лица рыцаря. Эта дума, тревожившая несчастного юношу с самого детства, была следствием тёмного воспоминания о страшной клятве, которую принудили его дать ещё в младенчестве. Теперь минувшее являлось ему чем-то нестройным, смешанным, подобным груде развалин, и как отвратительный призрак, среди их блуждающий, пробегала пред ним мысль о той ужасной клятве. Эта мысль одна живо врезалась в его памяти, тогда как все прочие, казалось ему сновидением; с ранних лет она представлялась воображению его во всём ужасе, вместе с ним возрастала. Будучи подавлен тягостным впечатлением, взволновавшем все чувства его, он подозвал слугу, лицо которого выражало трусость, лукавство и притворную простоту.

— Где мы теперь? Спросил рыцарь.

— В дикой степи, где нет ни жилья, ни духа человеческого. Даже не видно следов какого-нибудь животного, которые могли бы указать дорогу, отвечал слуга, осматриваясь вокруг, с таким равнодушием, как будто велено ему сделать топографический очерк того места, на котором он находился.

— Если б я вздумал ехать по следам какого-нибудь скота, то мне стоило бы только послать тебя перед собою, сказал с досадою рыцарь.

— А нас учат ни в чём не следовать скотам, — резко проговорил оруженосец.

— Убирайся со своими плоскими остротами; вскричал рыцарь, останавливая коня, и отвечай мне толком, если знаешь, где мы теперь находимся? Эта степь растёт с каждым шагом, ночь близка, и я не могу понять куда мы едем.

Прежде чем он кончил, оруженосец поскакал в сторону и рыцарь опёршись на копьё, погрузился было на несколько минут в самозабвенье, подобно тому усыплению, в котором находились все окружавшие его предметы; как вдруг оруженосец воротился и размахивая руками, кричал: нашел, нашел!

— Что нашел ты? Спросил рыцарь.

— То, что мы потеряли — дорогу, отвечал оруженосец, устремив на своего господина глаза, в которых выражалась столь забавная смесь страха и лукавства, что тот не мог удержаться от смеха.

Вскоре местоположение поменялось и стало разнообразнее.

— Не поворотить ли нам влево к этому лесу? Спросил рыцарь.

— Вот хорошо, отвечал оруженосец, да в нём как уверяют, больше волков, чем листья на деревьях. — Только Богу, вам, да оружейных дел мастеру известен вред, который волчьи зубы могут сделать вашему красивому щиту, богатой кольчуге и собственной особе вашей.

— Как думаешь, возразил рыцарь, по минувшем молчании, не ехать ли нам вправо к тем холмам? Мне кажется, мы попадём тогда на ту самую дорогу, которую назначили нам пилигримы.

— Верно из боязни, чтобы вы не похитили всей славы Крестового похода, они послали вас по этой дороге, где разгуливают медведи, заставляя повидаться с четвероногою братиею, которая вместе с этими пилигримами населяет горы и пещеры. Нет, храбрый рыцарь! Смело бросайтесь на дубины бездельников еретиков, но имейте уважение к когтям медвежьим. Впрочем, прости Господи! Мне ли грешному бранить бедных зверей за то, что они стараются наполнить свои желудки, когда мой собственный от поста и усталости сильно вопиет о том же.

— Однако ж ты не так долго постился, как господин твой, возразил рыцарь.

— Этому так и быть должно, отвечал оруженосец: ваш желудок довольствуется одними сражениями, а мой требует

пищи более питательной, удобоваримой и приличной Христианину. Большая разница заметна во вкусе и вместительности наших желудков: вам турнир заменяет завтрак, сражение — обед, поединок — ужин; а если к тому ещё прибавить на каждую ночь осаду одного или двух замков, то в течении целого месяца вам не понадобится другой пищи; но мне, вашему оруженосцу, необходимо нужно поесть в день по крайней мере раза четыре. Когда желудок мой начнёт свою дневную работу истреблением нескольких фунтов хорошо изжаренного мяса, обложенного с боков каплунами со множеством прелестных мелочей, тогда по моей воздержанности, я желал бы только награждать усердия желудка повторением той же работы через каждые четверть часа.

В эту минуту рыцарь увидел в некотором от себя расстоянии толпу всадников. Скорость поезда их т час от часу умножавшееся темнота, не позволяли ему рассмотреть, были ли вооружены они? Однако же он пришпорил лошадь и за ним вскачь пустился боязливый оруженосец, трепетавший мысли, отстать от рыцаря, в такой безлюдной стороне и при том ночью.

— Видишь ли ты эту толпу всадников? Спросил рыцарь. Я думаю, они могут указать нам дорогу и потому догоню их. Однако, прибавил он, есть ли у тебя съестные припасы? Ведь неизвестно ещё чем кончится эта встреча, и когда мы с тобой снова увидимся.

— У меня всего небольшой кусок козьего мяса, который куплен у крестьянина…, мясо предурное, безвкусное, недостойное служить пищей благородному рыцарю.

— И так ты не без запаса; о себе же я не забочусь, сказал рыцарь; и в то же время, пришпорив лошадь, скрылся из виду.

— Послушайте, господин рыцарь! Выслушайте меня! Помилуйте, разве вы не видите, что это нечистые духи? Воротитесь, говорю я вам, воротитесь! Кричал бедный оруженосец, колебавшийся между жадностью и страхом: ему не хотелось разделять запас свой с рыцарем, не хотелось и оставаться одному в пустыне.

Но рыцарь скакал вперёд и уже догнал толпу всадников, когда один из них, казавшийся начальником прочих, дав знак им отделиться в сторону, поскакал на встречу рыцарю. Толпа разделилась по знаку вождя своего на две части: одна из них отправилась влево, а другая вправо. Топот лошадей едва только нарушил безмолвие окрестности и глубокая тишина, с которою всадники удалились, заключала в себе нечто торжественное и таинственное. Тогда рыцарь и незнакомец остались друг против друга, и рука последнего всё ещё была простёрта в ту сторону, куда направил он своих спутников.

ГЛАВА II

"Aγδζa μοι εγγεπε, Μούσa, πολύτζοπογ"

*

Когда Сир Паладур приблизился к незнакомцу, сей последний завернулся в широкий плащ, прикрывающий даже его лошадь, и спустил наличник шлема, стараясь, по-видимому, быть неузнаваем. Впрочем он подготовился отвечать на вопрос рыцаря.

— Мне кажется, сказал Паладур, что эта дорога, справа отсюда, ведёт к замку Куртенайскому: если только пилигримы, с которыми я говорил сегодня утром, мне не солгали.

— Так делают они со всеми, отвечал выразительно незнакомец, изменяя голос, это их обычай. Однако же, Господин Крестоносец, вежливость ваша обязываем и меня услужить вам по возможности. Дорога к замку Куртенайскому точно лежит вправо отсюда, но едва ли вы приедете в замок к завтрашнему вечеру. Мне помнится, на пути должно вам встретиться озеро, но не думаю, чтобы вы нашли теперь там перевозчика.

— Тебе известно, господин незнакомец, что истинный рыцарь не боится препятствий.

— И ты найдёшь их более, чем полагаешь. Уверяют, что в полночь появляется на озере женщина, предлагая челнок к услугам путешественников; но ни один из них, которые вверились ей, не достигли ещё противного берега.

— О, я призираю обыкновенные опасности, сказал рыцарь по минувшем молчании, что касается до опасностей другого рода, то смело иду на них; потому что сегодня ещё утром получил благословение от одного благочестивого отшельница, который принадлежит к ордену Св. Симона Столпника и живёт в каменной скале. Слава о святости его достигла отсюда до пределов Египта, где некогда обитал народ Божий.

— А, так ты хорошо подготовлен следовать за знаменем Креста, сказал незнакомец с необыкновенною выразительностью. Ступай, прибавил он, умножь число врагов отверженного Графа Раймонда Тулузкого. Удержись теперь от благодарности, продолжал он, прерывая Сира Паладура, но когда встретишь Графа Раймонда на поле битвы, тогда заквитай мне долг свой. Если же дела твои в борьбе с ним не превзойдут всего, что сделал ты доныне, то всё-таки останешься ещё должником моим.

— Пусть только настанет минута мщения, воскликнул Паладур, я докажу, что меч мой накажет вероломного Раймонда за умерщвление Св. проповедника и мученика Шатонефа, получше плети Легата Милона. Говоря сие, рыцарь дрожал от гнева и конь его пламенными движениями отвечал горячности всадника.

— Быть может, сказал незнакомец растроганным голосом, прежние несчастья притупили в сердце Раймонда способность чувствовать жало новых страданий. Ещё до наказания, понесённого им от Легата, рана глубочайшая терзала его сердце…, он потерял двух сыновей, подававших блистательную надежду.

Рыцарь, раздраженный видимым состраданием к еретику, воскликнул с негодование: Так и ты не сообщник ли Раймонда? Но зная, я никому не позволю в глазах моих брать участие в этом архиеретике.

— О нет, сохрани Боже! Сказал незнакомец торжественно; напротив никто не озлоблен на Графа Раймонда столько, как я. Ещё прибавлю, что он может легко презреть всех врагов своих, но не меня; да скажи, молодой человек, почему ты сильно так его ненавидишь?

— Можешь ли делать мне такой вопрос, отвечал Паладур, прерывая незнакомца, можешь ли спрашивать меня поборника святой Церкви, о причинах ненависти к её смертельному врагу.

— Да, правда…, я было и забыл о том, сказал незнакомец. Долго длилось молчание, которого ни тот, ни другой не прерывали, выводя, быть может, друг о друге какие-нибудь неосновательные заключения. Наконец незнакомец спросил: господин рыцарь, не занимаешься ли ты науками?

— Отчасти понимаю язык учёных, отвечал Паладур, покраснев от признания; ибо учёные сведения считались тогда исключительно принадлежностью одного духовенства.

— Так не читал ли одной истории о человеке, которому дали прозвание справедливого?

— Знаю, то был Грек, и помнится назывался Аристидом, отвечал рыцарь.

— Так точно, продолжал незнакомец. Рассказывают, будто бы в то время, когда Аристида выгоняли из отечества, один крестьянин попросил написать его слово: Аристид на раковине, для того, чтобы после подать голос об осуждении его на изгнание. Этот Крестоносец потом признался Аристиду, что не имеет никакой причины его ненавидеть, а только досадует на то, что принуждён всегда слышать, как называют Аристида справедливым. Говорят и Раймонд великодушен, сострадателен, почтителен к старшим, снисходителен к своим вассалами подданным.

— Да, говорят так.

— И ты соглашаешься подписать его осуждение?

— Он враг Бога, следственно и мой.

— Прощай же, рыцарь, сказал незнакомец, желавший окончить разговор этот. Быть может, придёт время, когда Граф Раймонд принудит тебя выполнить угрозы, в эту ночь тобою высказанные.

— О, я пройду до последней черты, назначенной мщению законом Христианским! Воскликнул юноша; пойду на встречу гибели, чтобы пронзить сердце еретика, хотя бы оно покрыто было корою алмазною.

— Что ж? Ты окажешь Раймонду величайшую услугу, сказал незнакомец; верно он предпочитает удар рыцарского копья ударам монашеской плети. С этим он пришпорил лошадь и вскоре скрылся из глаз Паладура.

Рыцарь продолжал ехать по тому направлению, которое было указано ему незнакомцем. С каждым шагом его лошади, местоположение становилось пустыннее, а ночь мрачнее. То была одна из тех ночей, столь редкой на матёрой земле, которая напоминает бурную и унылую атмосферу Севера. Седые тучи, огромными глыбами пробегали по небу, уподоблялись его тогда волнующемуся окрасу, нависшему над головою путника. С трудом различая вокруг себя предметы, рыцарь по плеску волн заключил, что приблизился к озеру, и тогда сойдя с лошади, осторожно повёл за собою.

В эту минуту слабый луч месяца пробился сквозь облако, и рыцарь увидел себя на берегу большого озера, окруженного скалами со всех сторон, кроме той, с которой он к нему подъехал. Свист ветра, колебавшего поверхность воды, усиленный эхом утёсистых берегов, доносился до Паладура вместе с глухим ропотом волн озера. Посреди гор виднелось несколько хижин. Старший рыбак, привязывая к берегу челнок свой, увидев рыцаря, думал было скрыться, но успокоенный кротким голосом Паладура, остался на месте, хотя по-видимому и не охотно. Рыцарь подал ему несколько мелких монет, это рассеяло у рыбака страх и ту дикость, которая обыкновенно бывает следствием уединённой жизни. Старик вскоре разговорился, и объяснил рыцарю общее горе постигшее обитателей соседствующих хижин.

Не задолго пред тем рыбная ловля служила им единственным средством к пропитанию. Главный сбыт производился ими во владениях Барона Куртенайского и богатого Аббатства Нуармутьерского; но около двух месяцев назад появилась какая-то женщина, которая плавала в челноке около берегов озера. Ужас, внушаемый её присутствием, отбил охоту у самих смелых рыбаков заниматься по-прежнему своим промыслом, и через то все они скоро были повергнуты в нищету. Женщина эта никогда не говорила ни с одним рыбаком, но часто слыхали, как она произносила на распев какие-то слова, собственно к ней самой относившееся. Ни разу не выходила она на берег; но многие, будучи подстрекаемые любопытством, видели, как она в продолжение целой ночи оставалась вблизи берега и казалось с беспокойством ждала кого-то, чтобы переправиться с ним вместе на противоположную сторону.

Когда рыцарь, или воин приближались к озеру, она спешила предлагать им свои услуги; но, говорят, никто из них, которые осмелились ей ввериться, не достигали другого берега. Однажды только один благочестивый,

безбоязненный отшельник отважился начать разговор с таинственной женщиной в то время, когда она в светлую ночь стояла в челноке, опёршись на весло, под тенью скалы, нависнувшей над озером: но Святой Отец вскоре с ужасом бежал от незнакомки, и говорил потом, что весь остаток жизни будет каяться в словах, им выслушанных.

Рассудок рыцаря не мог бороться с суеверием того невежественного века, и он спросил у рыбака, действительно ли он уверен, чтобы существо, носящее на себе образ человеческий, могло иметь столь ужасное владычество над стихиями и обитателями их.

— А отчего же, отвечал старик, мой невод прорвался сегодня утром и толстая уда, как тростник плавала поверх воды; точно будто я собрался ловить на неё мошек, летавших над озером? С этими словами печальный сел рыбак на порванные сети, и казалось, сомневался в том, будет ли прок если их снова починить.

— Близка ночь, сказал рыцарь, а мне нужно бы раньше быть на том берегу, не согласишься ли, старик, перевезти меня? Я заплачу тебе по-рыцарски.

— Не соглашусь и за цену выкупа Крестоносца, отвечал рыбак. Что может всё оружие ваше против такого неприятеля? Да вот теперь вы сами в том убедитесь, прибавил он, с трепетом указывая рыцарю на отдалённый предмет, едва заметный на поверхности озера. Через минуту рыцарь мог уже явственно разглядеть челнок, управляемый женщиною.

Сир Паладур молча наблюдал приближение челнока, и каждый удар весла отзывался в его сердце. Вскоре таинственная лодочница достигла берега и приближаясь к скале, на которой стоял Паладур, сказала: — Храбрый рыцарь! Войди в челнок мой, парус поднят; я долго ждала тебя; войди, мы быстро понесёмся; там твои товарищи, они мне поручили тебя привезти к ним.

— Да сохранит Господь Бог того, кто тебе поверит, прошептал рыбак, отходя от берега.

Выглянувший из-за туч месяц дал возможность Паладуру рассмотреть таинственное существо, приглашавшее его в челнок свой. Наружность незнакомки была благородна и величественна, но чрезвычайная бледность покрывала лицо её; седые волосы развеивались ветром; широкий плащ закрывал стан незнакомки:опёршись одною рукою на весло, она стояла в челноке и манила к себе рыцаря. Невозможно было смотреть на это странное существо, избравшее по-видимому озеро местом пребывания, не сознавшись внутренне, что она одарена сверхъестественным могуществом. Нечто волшебное таилось во взгляде незнакомки, и рыцарь чувствовал, что его влекла к ней какая-то непреодолимая сила.

— Ради Бога, господин рыцарь! Если вам хоть сколько-нибудь дорого спасение души вашей, не вверяйтесь этой женщине, сказал рыбак. Оруженосец Паладура, присоединяясь в то время к рыцарю, начал со своей стороны прочить его не подвергать себя опасности. — Воротитесь, любезный господин мой, говорил он; к чему упрямишься? Ну можно ли ехать с дьяволом? Воротитесь, заклинаю вас всеми Святыми! Вот и худо, что пустые романы трубадуров вам знакомые житие Св. угодников! В этих проклятых романах столько же правды, сколько в сказках моей прабабушки, а они успели однако же вскружить вам голову до того, что вы не боитесь погубить свою душу и вашего несчастного…

— Разве вы никогда не слышали о той опасности, на которую теперь стремитесь? Спросил старик, останавливая лошадь рыцаря.

— Слыхал что-то, ответил Паладур, припоминания слова неизвестного всадника. Да, так точно, продолжал он, мне говорил о том один незнакомец, с которым я недавно встретился.