электронная
200
18+
АдрастеЯ

Бесплатный фрагмент - АдрастеЯ

Или Новый поход эпигонов


Объем:
816 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-9769-1

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Иван Плахов

АДРАСТЕЯ, ИЛИ НОВЫЙ ПОХОД ЭПИГОНОВ

Адрасте́я (др.-греч. Ἀδράστεια — «неотвратимая») — богиня, дочь Зевса и Фемиды. Служительница вечной справедливости и мстительница (как и Немезида), от которой смертный не может уйти.

Эпиго́ны (греч. ἐπίγονοι — «потомки», «родившиеся после») — сыновья героев, которые участвовали в известном походе против Фив. Первый поход потерпел неудачу, и все воины, среди которых был и Амфиатрий, погибли. Поэтому эпигоны через десять лет развязали новую войну. Во главе их по совету оракула поставили Алкмеона, сына Амфиария. Отец еще до первого похода знал, что каждый его участник погибнет. Поэтому он завещал сыновьям, когда они вырастут, убить мать, которая вынудила его идти в поход, а самим предпринять вторую попытку. Алкмеон выполнил наказ отца: убил мать и разрушил Фивы.

Ныне эпигонами называют последователей деятеля или направления в искусстве, науке, литературе и т. п., лишенных творческой самостоятельности.

Господи, зачем выжег Ты виноградник Твой и опустошил его? Зачем сделал Ты это? И зачем, Господи, не воздал Ты нам другим наказанием, но предал нас язычникам, чтобы надругались они, говоря: «Где Бог их?»

Откровение Варуха, 1:2

1

«Точка, точка, запятая, минус — рожица кривая…»

Песенка почему-то вспомнилась. Из далекого советского детства. Варухов медленно водил пальцем по холодному запотевшему стеклу окна и повторял, рисуя фигурку, будто самого себя:

«Ручки, ножки, огуречик — получился человечек».

Он долго всматривался сквозь линии рисунка в непроглядную тьму за мокрым стеклом, а затем, тяжело вздохнув, принялся готовить кофе.

Только утром, еще не совсем очнувшись после свинцового сна, с больной головой, Варухов на несколько минут чувствовал себя счастливым. Аромат закипающего кофе будил в нем аппетит — к еде и к жизни. Как некогда, в далекой юности, в нем начинали шевелиться мечты и надежды, которые затем исчезали, уступая место прозе жизни и смертельной скуке.

Тогда-то Варухов и просыпался по-настоящему: выныривал на поверхность из омута нынешней жизни, когда где-то там, в дальнем уголке сознания начинал брезжить свет надежды, что уж сегодня непременно повезет, действительно случится что-то хорошее.

«Господи. Прошли годы. Родителей больше нет. Да и страны, где я родился, где завтра было продолжением вчера, нет. А всё равно по утрам газету читаю, кофе пью. Как раньше. Привычка… А что я сделал за эти годы? Юрфак окончил. В милиции поработал, в прокуратуре. Женился, дочь родил, а жену похоронил. Вступил в КПСС. Выступил. Ваучер вложил в завод, в Александровский электроламповый… И что? Это всё? Неужели ничего больше меня не ждет? Только унылая жизнь никому не нужного человека — до самой гробовой доски?

Почему вся повседневная действительность как-то незаметно съежилась до этой малогабаритной квартиры, где единственным окном в окружающий «ужас» остается только экран телевизора?

Но ведь вся моя жизнь — это жизнь простого человека из совка, где каждый остался волею судьбы один на один с самим собой и окружающим, крайне неуютным миром.

А ведь я еще выгодно отличаюсь от большинства хотя бы тем, что сам я — часть аппарата и олицетворяю этот самый ужас нынешней ситуации, когда государство грабит и убивает граждан, соблюдая закон и насаждая порядок. Я, слава богу, не гоняюсь за торгашами и надоедливыми выходцами с Кавказа с дубиной в одной руке и пистолетом в другой, никому не вставляю в задницу паяльник и не отправляю с ним удить рыбу на дно Столицы-реки, а наоборот, таких вот живцов вылавливаю, сортирую, «классифицирую» и отправляю по адресам прописки с нужными сопроводительными документами. Господи, как мне всё это надоело, видеть ужас бытовой неустроенности страны каждый ненормированный рабочий день, с раннего утра и до позднего вечера. Мордобой, мат, немытые тела бомжей, дешевая водка и пиво после рабочего дня, которое пьют перед входом в метро под бдительными взорами старух, собирающих бутылки…»

Обычно череда несвязных скользких мыслей, пока Варухов готовил кофе, пестрой лентой незаметно проскальзывала через тело куда-то вниз, унося с собой предчувствие счастья, и всё неотвратимо возвращалось на свои места, и начинался новый день. Но сегодня всё было не так, потому что болело сердце.

Сердце саднило из-за того, что последнюю неделю Игорь Петрович не мог думать ни о чем, как только о дочери. Та попала в больницу с тяжелейшим психическим расстройством, причин которого отец не понимал. Что привело ее туда — его любимую Любашу? Она вела себя как обычно, не было даже отдаленного намека на болезнь…

Если беда случается, то не никого щадит: ни того, на кого обрушилась, ни того, кто ему помогает. Вначале, когда всё это произошло, Игорь Петрович взволновался, но не то чтобы очень: ну, заболела — перенервничал ребенок, а может, любовь у нее несчастная или еще какая девичья блажь… Кто знает? Отлежится — и пройдет. Устроил в больницу по блату, в хорошую ведомственную больницу на окраине города, в психиатрическое отделение. Обещали помочь, привести в порядок. Лечащий врач говорил, мол, она такая не одна, к нему в отделение регулярно попадают коммерсанты «новой волны», а у тех каждые полгода от их образа жизни крыша едет.

Вначале всё было нормально: к дочери вернулся сон, она перестала бояться темноты и одиночества, стала интересоваться, что новенького происходит… И вдруг вернулся кризис. Любаше снова стало плохо. Не помогали ни лекарства, ни беседы с лечащим врачом. Дочь таяла на глазах, превращаясь в эдакое бледнолицее привидение с горящими безумием глазами. От этого и самому впору было сойти с ума.

Варухов нервно передернул плечами и несколько раз подряд с силой хлопнул дверцей кухонного шкафа. Сегодня утром нервное напряжение стало таким сильным, что кончики пальцев рук нестерпимо болели, а вены на запястьях будто лопались.

Чтобы сбросить напряжение, нужна была разрядка. Немедленно. Какая угодно. Но у Варухова фантазии хватило только на то, чтобы хлопать дверцами шкафа и нервно вышагивать из угла в угол.

«Может, опять начать делать зарядку? — неожиданно подумалось Игорю Петровичу. — Нет, нет, что за бред». И мысль немедленно забылась.

— О времена, о нравы… Пожалуй, так и сам свихнешься. Если что-то не придумать, я долго так не протяну, — продолжал говорить Варухов, будто советуясь с собой.

Перспектива одиночества в мерцающем впереди коридоре лет, когда рядом не будет уже никого дорогого и обязанного ему, казалась чем-то кошмарным Варухову — стареющему бесперспективному мужчине, неприспособленному к реалиям сегодняшней жизни.

«Всё-таки век-волкодав догнал меня, сука. Вцепился намертво. Пока что в лацканы пиджака. Но уже чувствую его железные зубы. Скоро пережуют мою жизнь и выплюнут. И стану одним из многих. Пенсионер со сломанной судьбой. Никогда не гнался за карьерой, всегда было наплевать на нее. Думал, что хоть этим сумею себя обезопасить. Вот дурак… Сколько видел крепких людей, которых такие же крепкие люди — только поудачливей, поизворотливей — били на самом излете карьеры. Только тени оставались. А теперь и меня зацепили. Через самое дорогое, что у меня есть. Через дочь мою, Любашу, зацепили».

С самого начала службы Варухову карьера не удалась. Правда, первые лет пять после института он наивно стремился выслужиться. Может, он к своим сорока пяти и получил бы генеральские погоны, персональную машину и госдачу, но его спасло (если можно так сказать) от движения по служебной лестнице личное горе. В самый неподходящий (хотя когда он может быть подходящим?..) момент умерла его жена, оставив его с трехлетней дочерью, Любой.

Маленький карапуз, который только-только начал что-то говорить и понимать, требовал невероятно много внимания. Пять-шесть часов каждый день плюс все выходные. Не так много, чтобы из этого делать трагедию. Но служебной карьере пришел конец. Незаметно, но уверенно Игорь Петрович превратился из сотрудника многообещающего в бесперспективного, а карьерный рост ограничился одной лишь выслугой лет.

Варухов был откровенно равнодушен к происходящему вокруг и так же явно пренебрегал и служебным этикетом, и желанием угодить начальству. Не самое выгодное положение. Он бы давно и с треском вылетел со службы, из прокуратуры, но общая его ничтожность, а также скука и служебная лень вышестоящего начальства его оберегали. Неудачников в нашей стране любят, особенно неудачников добровольных.

Игорь Петрович пятнадцать лет жизни после смерти жены посвятил воспитанию единственной дочери. И даже из-за нее, любимой Любаши, не женился во второй раз. Соблазн привести новую женушку в дом был большой, появлялся не раз. Но Варухов боялся за своего ребенка: ведь тогда из хозяйки дома дочь тут же превратилась бы в падчерицу, попала во власть чужого женского сердца. И страх за душевный покой Любаши перевешивал скоротечные желания обзавестись новой женой.

Да и с особами женского пола Варухову как-то не везло. Все они после первой же интимной близости становились для него неразличимо похожими. Ни одной такой не попалось, чтобы сердце останавливалось и ни о чем другом он бы не думал, как только о ней.

Дамы, с которыми Игорь Петрович общался, как правило, были знакомыми его знакомых или служащими прокуратуры. Одни хотели изменить свой социальный статус, перейдя из одиноких в разряд замужних, а другие, матери-одиночки, жаждали обрести уверенность в завтрашнем дне и опереться на крепкое мужское плечо. Романтики в таких отношениях было столько же, сколько искренности в телерекламе.

К сожалению, многие женщины любят в мужчинах только деньги и внешний блеск. У Варухова не было ни того, ни другого. Обычно после первого же свидания о нем бесследно забывали — да и сам он не стремился навязываться. Именно поэтому за последние годы дочь для него стала много больше, чем просто ребенком. Всю нерастраченную любовь одинокого мужчины он отдал ей заботой и отеческой опекой.

Сейчас, тяжело переживая из-за ее болезни, Варухов до безумия ясно понимал несправедливость судьбы и жизни, которая столь непредсказуемо жестоко поступала с ним. Сердце, о котором он раньше не задумывался, по утрам теперь заставляло о себе вспоминать: кровь глухими ударами отдавалась в висках, нестерпимо ломило тело. И хотя кофе сейчас явно был вреден, Игорю Петровичу было всё равно.

«Если и от этой малой привычки отказаться — от чашки крепкого кофе по утрам, — тогда вся жизнь окончательно рассыплется на куски. Что останется? Есть, спать, испражняться, как животное… работать и бояться смерти — вот и всё. А склеить жизнь заново будет уже совершенно невозможно».

Утренний кофе теперь стал для Варухова магическим ритуалом. Он словно возвращал его к истокам, к его прежней жизни счастливого отца.

Перестав наконец мерить шагами крохотную кухню, он вспомнил об остывающей чашке и, усевшись за стол, отхлебнул кофе — щиплющий язык и горький, как новый день. Горячая влага обожгла горло, на пару мгновений зависла в глубине груди и плавно стекла внутрь одуревшего от утренней ломоты тела.

День начался, обычный день обычного человека.

2

Выходя из подъезда, Варухов по давней привычке заглянул в почтовый ящик, ни на что особо не надеясь. Газет, как обычно, еще не было.

Он давно перестал понимать, зачем их выписывает. Газеты приносили к обеду, а рабочий день начинался в восемь утра. А просматривать вчерашние газеты было всё равно что утром подъедать остатки ужина. Опоздавшие новости ничего нового к узнанному раньше не добавляли, и знать-то о них не хотелось, не то что читать.

Тем не менее, каждые полгода Игорь Петрович исправно ходил в ближайшее почтовое отделение и заполнял квиток полугодовой подписки на «Столичный комсомолец» — единственную газету, которую признавал. Делал он это скорее из привычки, чем из разумных соображений: чтобы доказать себе, что есть еще в мире незыблемые ценности, одной из которых была подписка на привычную с юности газету.

В почтовом ящике, кроме мелкого мусора рекламных листков, ничего не было.

— Сукины дети! И за что я им деньги плачу! — возмущенно пробормотал под нос Игорь Петрович и со злостью захлопнул дверцу ящика. С трудом выдернув ключ из замка (заедает, как всегда; надо бы смазать, да всё руки не доходят), Игорь Петрович тоскливо поглядел на обшарпанные стены подъезда и обреченно поплелся к выходу. Пора было на работу.

Взгляд его равнодушно скользил по стенам, кое-где расцвеченным корявым творчеством дворовой мелюзги — музыкантов и спортивных фанатов. Вот привычные каракули, родные с детства слова типа «ЦСКА — кони», «Спартак — чемпион», «Fuck off», «ХYZ»… А это что?

Он уперся в надпись: «Лилит — Мать Ночи». Совершенно свежую, сделанную не ранее недели назад (иначе он бы запомнил) темно-багровой краской. Под ней красовались перевернутая пентаграмма со змеевидной загогулиной, отчего звезда чем-то напоминала голову козла.

Книжку с похожим знаком Варухов находил в комнате Любы незадолго до ее душевного расстройства, но тогда не обратил на него особого внимания. И сейчас он, может, и не заметил бы этот рисунок, оставленный неизвестно кем и неизвестно зачем, если бы не обостренное восприятие действительности, которое так мучило его в последнее время.

«Всё, что с вами случается, происходит не просто так, а преднамеренно. Знающий да разумеет», вспомнилась ему неожиданно цитата из дешевого гороскопа, купленного накануне этого Нового года. Варухов в судьбу и планеты не верил, но суеверие и любопытство брали верх: исправно покупал гороскопы. Каждый хочет знать будущее в надежде обмануть судьбу — и он не был исключением.

Хотя с астрологией Игорю Петровичу не везло. Судьба издевательски-небрежно обходилась с ним и его поисками земного счастья по звездам. Он был Девой, родился в год Кролика, а дочь — Лев года Лошади. По гороскопу — несовместимы. Но, тем не менее, громких семейных конфликтов не было, а дочь (так ему казалось) искренне его любила и доверяла ему.

Когда же Варухов читал, что грядущая неделя для Дев будет удачна во всех отношениях, то понимал: неприятностей на службе не избежать. Да-да, именно в самые благоприятные по гороскопу дни! А в дни, отмеченные черным, Варухова ждало если не везение, то по крайней мере спокойная жизнь.

В общем, может, для кого-то газетные гороскопы и действовали, но только не в его случае. Игорь Петрович был конченым неудачником даже на планетном фронте. Однако он, крайне мнительный, всё равно просматривал прогнозы о своем будущем при каждом удобном случае, невзирая на то, что они не сбывались, и искренне надеясь на лучшее.

Грядущий вторник 5 марта 1996 года ничего плохого не предвещал. И вот — на тебе, первый сюрприз: пентаграмма в подъезде. Как всё новое и необычное притягивает взгляд, хотим мы этого или нет, — знак привлекал внимание Варухова. Своей чужеродностью. Согласитесь, не каждый день увидишь в подъезде пентаграмму, если только это не след поклонников «Алисы», да еще и с такими загадочными словами. Лилит — Мать Ночи…

«Что это, интересно? Мода, что ли, какая-то опять подрастающее поколение заела?» — подумал Игорь Петрович с профессиональным любопытством и внимательно осмотрел рисунок среди знакомой стенописи родного подъезда. Но осмотр ничего нового не дал.

«Очередная пачкотня. Как звери — территорию метят», — решил Варухов и, тяжело вздохнув, вышел из подъезда наружу.

На улице было сыро и темно, вдалеке тускло светили редкие фонари. Пора было спешить на работу.

«Если опоздаю, Иванов пораньше к дочери не отпустит. А сегодня лечащий врач обещал принять, — напомнил себе Варухов. — Пора, брат, пора. Уже не спит детвора. Главное — до прихода начальства успеть… а то еще минут сорок добираться…»

Игорь Петрович, поплотней запахнув серое драповое пальтишко, заспешил к ближайшей станции метро. До нее он предпочитал ходить пешком: на автобус надежды было мало. Со времен перестройки общественный транспорт в Столице стал непредсказуем. Зато при пешей прогулке до метро можно купить свежий номер «Столичного комсомольца». Лишние траты Варухову были ни к чему, но не хотел остаться без порции утренних сплетен. Выпить утром кофе и не прочитать газету? Освященный временем ритуал начала рабочего дня без «Комсомольца» утрачивал смысл. Подписка всегда доставалась Любочке: раньше, до болезни, она прочитывала газету и тут же или выбрасывала ее, или забирала с собой в институт, где училась на дневном отделении.

Чтобы напрасно не тратить время, препираясь и решая, кто — он или Любаша — будет первым читать газету, Варухов покупал экземпляр по дороге на работу и получал свежие новости в виде сухого пайка — отдельно от кофе, выпитого дома. А прочитывал газету уже в вагоне метро среди час-пиковой толпы.

3

— Мне, пожалуйста, свежий «Комсомолец», — проговорил Варухов привычную фразу. Протянул мелочь в окошечко газетного киоска с несколько несвежей надписью «Союзпечать» (несуразный неологизм эпохи победившего социализма) и взамен получил сыроватую утреннюю газету.

Только утром, отмечал он всегда, газеты пахли по-особому. Только что из типографии, краска еще до конца не просохла — да, их стоило покупать только ради запаха. Он дразнил воображение грядущими новостями, которые скрывались в мелком бисере букв и в кляксах заголовков.

Привычно свернув газету трубочкой и засунув в карман пальто, Игорь Петрович отошел от киоска. Тот одиноко светился в сумраке раннего весеннего утра, блестели глянцевые обложки с полуголыми красавицами, призывающими мужские глаза остановиться на их соблазнительных формах.

«Вот ведь странно, — отметил Варухов, — а что бы думали мужики, видя на обложках полуголые мужские торсы и задницы в обтягивающих плавках? И провокационные подписи типа „Горячий парень!“ или „Готов на всё“. Вряд ли это бы возбуждало. Разве что некоторых. А интересно, что чувствуют женщины, когда видят других женщин? Полуголых или даже совсем голых, которые играют на самых низменных чувствах мужиков? Вот, к примеру, передо мной идет к метро девица…»

Варухов взглянул на сутулую фигурку невысокой девушки, которая неожиданно появилась впереди. На ней была короткая кроличья шубка и обтягивающие черные джинсы, заправленные в высокие кожаные сапоги на каблуках.

«К метро идет. А выступает, будто на подиуме одежду рекламирует. Не просто так идет — старается, чтобы заметили. А зачем? Вот сколько таких потом нам же жалуется: пристают, мол. Заявления об изнасиловании пишут. И убивают таких…»

Тут он вспомнил вчерашнюю сводку, в которой особо отмечалось зверское убийство в районе Мытищ шестнадцатилетней школьницы. Ее сначала изнасиловали, а затем задушили.

«…а какой-нибудь отморозок сейчас идет за ней следом и ждет удобного момента… чтоб сделать то, к чему она сама же и призывает. Вот ведь люди. Ни черта не соображают. Неужели не понимают, что провоцируют других на преступление? А ведь эта дурочка явно рассчитывает на нечто другое. Ждет этакого чуда. Что к ней подойдет мужчина ее мечты. Поглядит на круглую задницу в обтягивающих штанах и предложит руку и сердце. А наверняка подходят одни хачики да горячие кавказские парни. Прилипнут к этой дурехе — и никакое мыло отмыться не поможет. В лучшем случае — фиктивный брак и развод. В худшем — развод, раздел имущества и ребенок в награду за смелость. Интересно, а спереди она такая же симпатичная, какой притворяется сзади?»

Варухов ускорил шаг и, обгоняя девицу, как бы ненароком, вполглаза, взглянул на ее лицо:

«У, бедняжка… Красься, не красься — симпатичней не будешь».

Мелкие черты лица, невыразительный рот с тонкими губами, обильно обведенный красной помадой, да курносый веснушчатый нос.

«Заурядная внешность. Пэтэушница со столичной окраины, из какого-нибудь Бирюлева. Однажды потеряла невинность в квартирке панельного дома после затянувшейся вечеринки у кого-то из подруг, — решил Варухов, быстро шагая по утреннему ледку луж, которые еще не успели подтаять, и оставив семенящую на высоких каблуках девушку далеко позади. — Наверняка эта первая в жизни близость с мужчиной была для нее чем-то обыкновенным. Вроде взросления или экзамена в средней школе. Хотя думаю, девство ее закончилось куда раньше. Еще в начальных классах. Когда жестокая, убогая, некрасивая жизнь столичных окраин убила в ней всякое достоинство. И наверняка того, кто первым оказался с ней в постели, она даже не помнит. А может, и наоборот. Сама добилась внимания парня, который ей давно нравился, а он ее использовал. Так сказать, удовлетворил свои юношеские потребности — и прощай. Наверно, тогда это было ее самое настоящее и всамделишнее разочарование: и в жизни, и в себе. А может, ничего этого не было и быть не могло, а сама эта девица живет надеждами на что-то большее, которое обязательно должно случиться. Ждет мужа-добытчика. Заурядная девушка с обыкновенной внешностью. Ходит с подругой на дискотеки и сплетничает о парнях. И разве она виновата, что жизнь к ней так несправедлива? Внешность дала неприметную, родителей небогатых… Да, жизнь — странная штука: всё, что происходит с нами, часто похоже на какую-то лотерею. А главный приз какой? Смерть…»

Невеселые мысли невольно вернули Варухова к дочери. Всколыхнулась в душе тревога, до того слегка притихшая под ряской рутинных поступков.

«Ведь моя Любаша, хотелось бы верить, не заслуживает судьбы заурядной твари в юбке. Она, конечно, молодая женщина, но не самка, которой движет только похоть и расчет. Ей всегда было тяжело в этом равнодушном городе, полном лукавых людей. Человеку с чистым сердцем здесь не место. Хочешь ты или нет, общество заставляет тебя принять свои правила игры. А изгои всегда одиноки, их никто не понимает. Поступать и мыслить независимо позволено только богатым и сильным. Или, куда реже, тем, кого членом общества уже не считают.

А как быть всем остальным, у кого свои взгляды на жизнь, свое представление о совести и боге, идущее из глубин души? Кому с рождения отвратительно безобразие окружающего мира? Как быть тем, кто хочет и может жить по-своему, но кому не дают этого делать? Когда заставляют играть по правилам — и ты будешь успешен, зато лишишься внутренней свободы? Эта мерзость начинается еще со школы. Ты со стадом, с толпой? Свой или чужой? Чтобы выжить, надо быть незаметным. Надо молчать. А если ты не такой, как все, иначе выглядишь, говоришь и думаешь… тогда жди беды. Объединятся все — кто был близко и далеко, ученики и учителя — в единой борьбе против тебя. Против твоего права быть самим собой.

Правда, не надо забывать, что в жизни есть исключения. Счастливцы, которым судьба подарила исключительную способность нравиться всем и всегда. Вспомнить хотя бы крошку Цахеса. Никчемное, обделенное существо. Именно он из-за сострадания вышних сил получил бесценный дар нравиться людям. Гофман знал, о чем писал, черт побери. Скорее всего, на личном опыте.

Это действительно особый талант. И кто-то с ним рождается на свет. Таким людям всё удается: им даже не надо притворяться и кривить душой. Их поступки всегда вызывают, хотим мы этого или нет, симпатию, даже когда направлены против нас. Странное дело: мы даже не обижаемся на них, мы их принимаем и в глубине души оправдываем, даже если они отвратительны…

Но ни у меня, ни у дочери этого дара нет. А сам я таких баловней судьбы никогда не понимал и враждовал с ними. Легко догадаться, по какую сторону баррикад оказывался я, а по какую — общественное мнение. Да и дочери с этим не очень-то везло. Характер у нее ведь не то чтобы капризный, но, скажем так, непростой. Уж такая она, моя Любаша — своенравная, застенчивая и ранимая.

Помню — родилась дочь. Как я разочаровался. А потом ничего — полюбил. Все отцы, наверно, хотят только сыновей. А когда получают дочек, чувствуют, что их будто обманули. Это как игра в беспроигрышную лотерею. Купил заведомо выигрышный билет и думаешь: главный приз твой. А тебе вместо него дают другой — тоже приз, но не главный, а утешительный: лотерея-то беспроигрышная. Всё равно что бога о чем-то просить: никто и не думает, что если бог услышит твою просьбу и поможет, то всё может выйти не так, как ты ожидал. Вот просишь у бога богатства и успеха. И он тебе их дает, а ты становишься несчастным. Этого не предвидеть. Как там говорил Сократ? Не надо у богов ничего просить, иначе станешь для них посмешищем. Хорошо сказано. Правильно. Лучше пусть всё происходит благодаря нашему желанию и выбору, а не по прихоти кого-то сверху.

Правда, с ребенком тут уж никак не угадаешь, кто родится, девочка или мальчик. Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется, — нда, «слово»… Мне отозвалось дочерью. Как-то она там, в больнице? Скорее всего, еще спит, как-никак раннее утро, а она раньше десяти никогда не встает. Соня!»

Так думал Варухов всю дорогу до метро. Чем ближе к станции, тем больше становилось людей и тем быстрее они шли в толпе, которая зарождалась на поверхности земли и утра.

Суета неуловимо засасывала, позволяя обращать внимание только на самое нужное: ни на кого не наталкиваться и избегать пробок на лестницах, у турникетов и в дверях. Все мысли, которые недавно занимали Варухова, благодаря этой деловой суетливости незаметно ушли куда-то вглубь души, в подвалы сознания, а его внимание вынужденно сосредоточилось на движение в середине толпы.

Поездка в столичном метро не располагает на философский лад. Где тут рассуждать — лишь бы бока не помяли. Привычно маневрируя среди курток, шуб, дубленок и пальто — ведь это первое и, пожалуй, единственное, что замечаешь в метро, — и стараясь не толкать их обладателей, Игорь Петрович проскользнул в дверь-хлопушку и заспешил по истертым гранитным ступеням вниз, к жерлу-входу в саму подземку.

Привычно скользнув взглядом по надписи над входом «Метрополитен им. ВИЛЕНИНА», Варухов в который раз отметил ее абсурдность. (Во-первых, кто такой Виленин? А во-вторых, как может метрополитен иметь имя, ведь он не живой?)

Он проскользнул мимо дежурного, который с деланным равнодушием поглядывал на проездные документы госслужащих, и окончательно слился с единой массой людей, спешивших на работу.

4

Вагон метро довольно сильно качало, отчего соседи то справа, а то слева, в зависимости от того, ускорялся или замедлялся ход поезда, наваливались на него. Читать газету было неудобно. Но сорок минут дороги до работы в метро больше всего подходили для отечественной прессы.

Отсутствие кофе скрашивалось теснотой и общей тупой сосредоточенностью окружающей толпы. Чтение газеты в темноте вагона всегда требует определенного навыка. Не так просто разворачивать и сворачивать простыни газетного листа, когда вагон качает. Но Варухову было опыта не занимать: он привык к этому довольно давно, с тех пор как после института его распределили сначала в милицию, а потом на службу в прокуратуру.

Вот и сегодня, привычно извернувшись в плотном круге агрессивно молчащих пассажиров, он дождался очередного толчка вагона, когда рядом стоящие пошатнулись, и ловко развернул газетный лист, скрученный в трубочку, сложив его немедленно вновь, но уже на нужной странице. Таким нехитрым способом можно было при определенной ловкости (и даже с некоторым удовольствием) просмотреть всю газету с начала и до конца без неудобств для окружающих.

Новости сегодняшнего «Комсомольца», отметил Варухов, вопреки своему названию, не отличались особой новизной. Обычная рутина городской жизни, облеченная в перец печатных слов современного газетного жаргона. Единственное, что действительно заинтересовало его и заставило сердце тревожно забиться (но это он списал на расстройство и излишнюю возбудимость из-за дочери), была заметка в рубрике «Срочно в номер» под красноречивым заголовком «Осторожно, эпидемия психоза!»:

«В последнее время в Столице участились случаи тяжелых психических заболеваний среди нормальных людей. Заболевшие теряют сон и начинают панически бояться темноты, а через неделю страданий вообще перестают толком ориентироваться в пространстве и времени. Данное явление пока наблюдается только среди молодых людей от 16 до 25 лет, многие из которых были завсегдатаями одной из ночных дискотек города с красноречивым названием „Тяжелый психоз“. Главврач N-ской больницы, профессор Н. Е. Бобиков, не исключает, что данное явление — результат чрезмерного увлечения депрессивной музыкой, столь популярной в молодежной среде на этой дискотеке. Он также рекомендует всем, кто даже косвенно был связан с этим ночным клубом и психоделическими экспериментами, которые там проводились, обратиться к врачам для детального обследования. Симптомы болезни проявляются не сразу. Профессор Н. Е. Бобиков обращается прежде всего к родителям подростков и молодых людей: следите внимательно за тем, что слушают ваши дети и чем они увлекаются. Современная молодежная культура, по его мнению, становится далеко не безопасной для психического здоровья подрастающего поколения молодых столичных жителей…»

Варухов тут же припомнил: дочь несколько раз при нем обмолвилась, что была в дискотеке «Тяжелый психоз» и что там ей очень понравилось. Но это было довольно-таки давно, он даже не мог вспомнить, когда. Любаша говорила с какой-то подружкой по телефону и выразила восторг в красноречивой простоте молодежного сленга:

— Это было круто, круче не бывает. Просто чума: башку срывает через первые десять минут, и уже не можешь остановиться!

Именно «уже не можешь остановиться» теперь всё больше и больше его настораживало.

«Нужно обязательно переговорить с ее лечащим врачом, этим хлыщом Мерзаевым. Неприятный тип, кстати. И вообще как-то, что ли, вплотную заняться воспитанием. Я ведь, как и многие родители, до сих пор особо не интересовался, чем, собственно, она живет. Зря. Я же отец. Нужно ведь не только накормить ребенка, дать ему достойное образование, помочь занять хорошее, почетное место в обществе… Подлинный смысл родителя — вырастить нравственно правильного, здорового человека. А я… Хотя Любаша соблюдала со мной негласно установившиеся правила игры. Она ласкова со мной и меня уважает. Всегда хорошо училась и хорошо себя вела. Никогда не одевалась вызывающе и не дружила с подозрительными типами, этими молодыми дегенератами. Они слушают с утра и до позднего вечера современную дрянь, которую почему-то называют музыкой, и никогда не вынимают бананов из ушей. А я… я всё равно почти ничего о ней не знаю. Чем, собственно, она живет, что ей нравится?

У меня, правда, хватало ума не навязывать ей свое мнение о чем-то. Хотя, если честно признаться, по большинству жизненных вопросов и проблем у меня вообще нет своего мнения…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.