электронная
200
печатная A5
308
18+
10+1

Бесплатный фрагмент - 10+1

Рассказы о вымышленных людях в невымышленных местах

Объем:
222 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-4974-8
электронная
от 200
печатная A5
от 308

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

Дорогой читатель! Я не смогу ответить на вопрос, что такого уникального и замечательного есть в моих рассказах. Тебе просто стоит начать читать их, а там сам решишь, нужно ли продолжать. Я просто хочу объяснить тебе, зачем я их написала.

Живя в Приморье, находясь все время при море, невозможно перестать фантазировать. Видя эти прекрасные места: во Владивостоке, в Валентине, в крае в целом, я придумала именно таких героев и именно в таких ситуациях.

На первый взгляд, эти рассказы ничего не объединяет, но общее в них все же есть. И это, конечно же, море. Видел, как быстро закипает горячая вода, когда в нее бросают соль? Также и у меня. Море — соленый энергетик для моей пресной фантазии. Благодаря ему в моей голове закипают сюжеты, которыми хочется поделиться. Ведь слово «море» ни одного человека не сможет оставить равнодушным. Море везде, море — это наша жизнь, она такая же волнистая и волнующая. Остается только погрузиться в нее!

Рассказ №1. Плейлист

Короткая пауза. Секунда-две, а после плеер продолжает. И ты слышишь знакомое и уже полюбившееся. Музыка. Она у всех разная — каждодневная или раз в месяц, помогающая жить или «просто послушать». Одну и ту же песню каждый слышит по-своему, каждый одну и ту же мелодию по-своему чувствует.

У тебя сейчас играет «Проститься» «Умы Турман». Мелодия, укачивая, обволакивает сознание. Но ты не спишь. Автобус, не торопясь, едет проселочной дорогой. Все города позади. За окном только лес, тайга; местами поля, редко — маленькие деревушки. Ты все это видишь, ты смотришь в окно, замечаешь, как меняется пейзаж за ним. Ты слушаешь музыку, думаешь, представляешь, вспоминаешь…. Благодаря ей, музыке, в голове у тебя совершенно другой пейзаж.

Слышишь — «Как молчание ледяной зимы нас закутало неизвестностью…». Тут же вспоминаешь, почему едешь в этом автобусе, почему именно сейчас и именно туда. И сразу стараешься забыть. Музыка продолжается, а ты смотришь в окно и думаешь…. О чем? О зиме. Она везде: за окном, в песне, в сердце, в голове. Это все разные зимы, разно-значимые, и словно находящиеся в разных измерениях. Вот, например, зима семилетней давности. Тогда вы с ним ездили в горы кататься на лыжах. Кататься, конечно, громко сказано, ведь ты все время падала, а он терпеливо учил тебя. А когда в двадцатый раз, после его инструктажа, ты все равно упала и сбила с ног какого-то сноубордиста, он не злился, а смеялся. Смеялся так, что сам чуть не упал…. Вот тогда было по-настоящему весело и безмятежно. Никто не думал о будущем, никто не говорил о» потом». Если бы ты знала, что будет потом, наверное, так не смеялась бы.

Зима. Эта зима, та, что за окном, совсем другая. Сейчас ты видишь только природу, сейчас зима — это снег и ветер, это хрустящее безе, которым мороз укутал поля, это снежная сахарная пудра, которую ветер гонит по асфальту. Такие смешные мысли. Наверное, от того, что есть хочется.

Ты улыбаешься. В плеере — опять пауза, после — другая песня и другая история. Ты опять думаешь и слышишь: «… дорога — мой дом и для любви это не место…» и еще «…прощаясь с тобой, как будто с легендой…». Сознание вырывает из общего потока музыкальной информации именно эти строки. Опять в окно. Там — лес, тот же и немного другой — красивый и загадочный, и даже таинственный — стало еще темней.

А ты все думаешь. Не знаешь почему, но думаешь о возрасте. О том, как измерить, сколько это — 25, 30, 50 лет? Много или мало? Опять — для каждого свое? Может, не так их нужно измерять, года свои? Может вообще отменить понятие возраст? А что, есть же опыт. Еще есть дела, поступки, свершения, слова и чувства. Наверное, ими нужно измерять свою жизнь? Или взять и измерить ее количеством слов «люблю» или громких «ненавижу». Сказал миллион раз «люблю тебя» — прожил жизнь не зря. Сделал хороший поступок — возьми с полки пирожок и поделись с остальными. И ты соглашаешься сама с собой. А потом понимаешь, что, если сложить вместе твои хорошие дела, свершения, сказанные «люблю» и все остальное, то получится совсем не многозначная цифра, а наоборот — еще и в минус уйдешь, будешь должна сама себе. Но по-другому нельзя. Тебе 31. Как узнать — большая часть жизни прожита или нет? А если да. Если ты умрешь через пару лет. Вот придут к тебе и скажут: «Ты умрешь через пару лет». Что тогда делать? Столько еще не сделано, не сказано и уж, тем более, не свершено. Если так рассуждать, надо выйти из автобуса и начать «свершать». Ведь тебе уже 31! Надо срочно «свершать»! Чушь какая-то.

Да, измерять свою жизнь временем, минутами, днями, годами точно нельзя. Как это банально, но все-таки верно: жить нужно так, чтобы было что вспомнить, — и хорошее, и плохое. Тут ты понимаешь, что тебе есть что вспомнить, понимаешь, что было много дел, совсем чуть-чуть свершений, и даже настоящая любовь была. Пусть она закончилась, и закончилась очень грустно, так грустно, что ты сегодня, вот прямо сейчас, бежишь от нее, но все же она была. Этими чувствами ты можешь гордиться.

Чувства…. Разные — влюбленность, обида, обожание, страсть, бессилие, гнев, и все равно — любовь, и ее вечная спутница, отнимающая все силы, скользкая, крадущаяся, мерзопакостная ревность. Столько ссор…. В большинстве из них виновата ты, но никогда этого не признаешь.

Плеер, почти без паузы, сразу выдает очередное воспоминание, на этот раз из юности, когда вы с подругами заслушивались «Гостями из будущего». Ева поет тебе: «Не говори больше о любви». Она как знала, запела именно о том, что тебя больше всего тревожит:

«Не будет в нашей книге новых глав

Былых историй строчки расплылись.

Погибли чувства, с высоты упав

А новые, увы, не родились».

Special for you. Горячая порция грусти с доставкой прямо в сердце.

И пусть что в большинстве ссор виновата ты, но ведь давал тебе повод каждый раз он. Как тогда, на вечеринке у его друга на даче. Конечно, он сказал, что просто разговаривал с той довольно-таки милой «первой любовью его одноклассника». Слишком долгое определение. Это-то тебя и насторожило. Ты подумала: а вдруг она его первая любовь? И сразу мысли, не такие, как сейчас — размеренные и сосредоточенные. Нет, то другие были мысли: стремительные, несущиеся, подгоняемые ревностью, быстро складывающиеся в картинки. Вот он уже школьник, целующий эту «первую любовь его или его одноклассника». И сразу он уже взрослый, одетый как сейчас, на даче у друга, целующийся с этой «первой любовью его или его одноклассника» в ванной, в спальне и вообще везде. А где ты? А ты сидишь и представляешь все это. Тут тебя осенило, что можно это предотвратить и — опять скандал. После — увещевания, что ты — единственная и неповторимая, твои извинения за то, что опять не сдержалась, обоюдные прощения, традиционное примирение, занавес и очень короткий антракт. До следующей вечеринки, чьего-нибудь дня рождения, Нового года, 8 марта, отдыха на майские праздники, свадьбы, похорон и так далее. Да-да, красивые девушки бывали на всех этих праздничных, и не очень, мероприятиях. А ты ничего не могла с собой поделать, если они были слишком любезны с твоим парнем, а впоследствии — мужем. Ты его очень любила. И также сильно ревновала. Для тебя это были тождественные понятия. Но практически всегда твои подозрения были всего лишь подозрениями. Практически всегда он оказывался невиновен. Практически всегда это были на самом деле всего лишь беседы. Практически, но все же не всегда….

Грустный плейлист, сон тишины. Мрачнее не придумать. Ноты и слова для тебя сегодня складываются исключительно в долбящем по мозгам, проникающем в самую суть проблемы порядке. Случайное перемешивание как взбесилось. Плеер выдает очередной перл. Sam Brown поет сексапильным голосом:

«I gave you all the love I had in me

Now I find you’ve lied and I can’t believe it’s true…»

(Я отдала тебе всю любовь, на которую была способна,

А теперь оказалось, что ты лгал мне, и я не могу в это поверить).

И еще это:

«Oh you’d better stop before you tear me all apart

You’d better stop before you go and break my heart

Ooh you’d better stop».

(Остановись, пока ты не разорвал мою душу на части,

Остановись, пока ты не ушёл и не разбил мне тем самым сердце,

Остановись!).

И еще много-много другого, в той же манере «разрывающей душу». Все как в жизни, в твоей жизни, черт возьми. Практически, но все же не всегда, твой муж с подозрительно красивыми барышнями просто разговаривал. Были и банальнейшие следы красной помады на футболке, и запах чужих духов, и даже…. Ты поначалу все списала на параноидальную ревность, а когда он стал придумывать не менее банальные отговорки, не выдержала, собрала вещи и еще более банально уехала к маме. Путь, скажем прямо, не близкий, но деваться некуда. Надо же куда-то ехать и как-то продолжать жить.

Сейчас думаешь о брате. Просто вспомнила, что у него с его женой тоже проблемы. Хотя у этих двоих, двинутых на всю голову и так похожих друг на друга, казалось, вообще проблем никогда не будет. И нашли тоже из-за чего разводиться, из-за сериалов! Или что там у них — игры, фильмы, комиксы — этих долбаных помешанных фанатов никогда не поймешь. Грустно как-то оттого, что у вас братом обоих проблемы в личной жизни в одно и то же время. Хотя, может, у них с Катей все еще наладится.

Ты смеешься. Странно, но смех совсем не истерический, правда, пассажиры на соседнем кресле проснулись от твоего хохота. А как тут не смеяться, если твой плеер взбесился? Выдал очередное unbelievable — «I will survive», который непонятно как оказался в плейлисте грустных медляков и под это описание, во всяком случае в твоем понимании никак не подпадает. Ну как же в точку! И опять ты слышишь и обращаешь внимание только на эти строки:

«Oh no not I! I will survive!

Oh, as long as I know how to love, I know I’ll stay alive.

I’ve got all my life to live,

And I’ve got all my love to give,

I’ll survive, I will survive!

Hey hey…»

(О нет, не я, я выживу,

Ведь, пока я умею любить, я знаю, я буду жить.

У меня вся жизнь впереди

Мне нужно дать столько любви

Я выживу, я буду жить…).

Сознание красным маркером подчеркивает именно это. Жить-то хочется, несмотря ни на что. Вот так, несколько аккордов, жизнеутверждающий текст и твое настроение из разряда «хуже уже некуда» перешло в «еще можно покарабкаться».

И ты теперь не думаешь… Этого уже хватит, теперь ты решаешь. Наконец-то решаешь: простить, позвонить, спросить, приехать и во всем разобраться. Решаешь поверить ему. Срочно позвонить! На экране мобильного по-прежнему ни одной «антеннки», а только упрямая надпись «Нет сети». Где же вы едете? Монакино? Боже, связи не будет еще минут тридцать, а то и час! Как же надо позвонить.

Ты отворачиваешься от окна и смотришь на дочку, она спит рядом, облокотившись на твою руку. Вот оно, твое настоящее пятилетнее счастье, мирно сопит. Смотришь на ее русые волосы, такие же, как у папы. Она, что называется, как две капли воды похожа на того, кого ты все еще любишь. Ей ты, конечно, ничего не сказала, кроме того, что вы поедете к бабушке, которая жуть как соскучилась. Да, ты простишь, позвонишь и поверишь…

Господи! Ну, где же эти «антеннки»! Как же хочется позвонить!

Рассказ №2. Интервью

— Ну что, начнем? Сперва расскажите немного о себе.

— Вы, журналисты, все одинаковые: одни и те же тупые вопросы.

— Хорошо. О чем вы хотите поговорить?

— Слушай, милая, я хочу кофе и сигарету. Сможешь организовать?

— Без проблем. Сейчас принесут. А пока все-таки расскажите хоть о чем-нибудь.

— Ты конкретно-то что-нибудь спроси? Первый раз, что ли?

— Нет. Просто вы как-то не настроены, по-моему, разговаривать.

— Ну, так это не моя проблема…

— Хорошо. Может, для начала расскажете о том случае?

— Я о ней говорить не буду!

— Хорошо — хорошо. На самом деле, мне нужно узнать о вас, а не о ней. Допустим, расскажите, как вы начали заниматься татуировками?

— Фух. Давно это было. Я с парнем одним дружил, 17 лет мне было. Вместе на скейтах катались. Он как-то приходит, а у него татуха — Инь-Ян на ноге. Отвратительно смотрелась, если честно, такой черно-белый круг на голени. Но сама идея — сделать тату — мне понравилась. Я решил узнать поподробнее о том, что это вообще такое — татуировки. Пошел в салон один, поговорил с мастером, ну просто расспросил его о том, о сём. Попросился приходить в салон, смотреть, как он работает. А парень был художник просто супер: мог что угодно нарисовать. Я так ходил почти месяц — просто смотрел. Потом решил стать его учеником. Он был не против, помогал, как мог. Ну, так и пошло-поехало. Со временем всему научился и стал этим зарабатывать.

— А вы помните своего первого клиента?

— Ой, ты спросила. Дай-ка подумать. Это вроде слово какое-то было, или иероглиф…. Да, точно иероглиф! Небольшой такой. Я его мужику какому-то наколол — на лопатке. Сначала только такую легкотню и доверяли: руку набивал на бабочках, иероглифах, знаках зодиака и прочей хрени.

— А у вас сколько татуировок?

— Много.

— А поподробнее?

— Слушай, много и все. Это прям так надо для статьи?

— Я думаю, читателям было бы интересно знать, сколько тату и какие у самого известного мастера в городе. Вы так не считаете?

— Ох, ладно. Ну, первая была дата моего рождения, на запястье наколол. Есть ангел на лопатке, надпись на предплечье, че там еще то у меня…. А, ну на другом плече у меня дракон. Так вроде все. Есть еще мелкие татушки, но это так — ошибки молодости, пьяные выходки и все такое.

— Вы в этом бизнесе уже сколько? Лет десять?

— Двенадцать.

— Наверное, сотни тату сделали?

— Да, мож даже и тысячи. Много, короче.

— А какую татуировку вы запомнили на всю жизнь?

— Ну, ты знаешь, у большинства клиентов запросы простые и часто — одинаковые. Запоминаются только те тату, за которыми стоит история, особенно трагичная. Вот такие захочешь — не забудешь.

— А можете о какой-нибудь такой истории рассказать?

— Ну, слушай. Пришел как-то ко мне в салон парень, принес фотографию девушки. Красивая молодая девушка на снимке. Протягивает мне и говорит: «Можете наколоть на все плечо». Я подумал, его невеста или жена. Говорю: «Я-то могу всё наколоть, только ты хорошо подумал? Вдруг вы через несколько лет расстанетесь или разведетесь, или что там у вас? А такую татуху свести потом сложно будет». Он так зло на меня посмотрел, развернулся и ушел. Через неделю опять пришел. Говорит: «Мне вас рекомендовали, как лучшего. Поэтому делайте и без лишних разговоров». Ну, набили мы ему портрет этой девушки. А когда закончили, он посмотрел на нее и говорит: «Спасибо тебе. Она как живая». Тут я все понял. Попросил прощения. А он рассказал, что это сестра его. Умерла несколько месяцев назад — какой-то урод ее на пешеходке сбил. А у него, кроме сестры, никого не было. Вот такие бывают истории.

— Ну, у вас-то еще и не такие были.

— Да… да. Была еще и Луна.

— Вы можете не рассказывать, если не хотите, я же говорю — статья о вас.

— Да, знаешь, я давно уже ни с кем об этом не говорил. Столько времени прошло, столько шумихи было. Из-за всей этой суеты с ее историей мне лично толком выговориться некому было. А это иногда очень нужно, понимаешь?

***

Она пришла ко мне в салон весной, в начале апреля. Уже было очень тепло, и она вся весенняя, в легком розовом сарафане, в волосах ленточки, заколки какие-то разноцветные — в общем, девочка-радуга. Я еще подумал, опять очередная «бабочка» или «кошечка» пришла — из таких клиенток, кому просто в голову однажды бабахнула мысль сделать тату. На что-то по-настоящему крутое они не решаются, делают максимум кошечку, бабочку, еще могут иероглиф, сердечко или цветочек какой-нибудь. Она попросила каталог моих работ и начала их рассматривать. Она их, а я ее. Пока смотрела, ничего не говорила, но все время улыбалась. Я еще подумал: у такой «радуги» точно никаких проблем в жизни быть не может. Посмотрела и говорит:

— А большие тату вы делаете?

Я ей дал каталог сделанных мною кошечек. Ну, я, конечно, чуть слюной от удивления не поперхнулся, но дал ей каталог больших, сделанных мной тату. Она начала их рассматривать. А я сижу и прикидываю в уме: что же эта «радуга» такого большого хочет себе набить?

— А цена зависит от размера тату? — спрашивает она.

— Конечно. Вам что конкретно и какого размера надо сделать?

— Мне нужно на всю верхнюю часть спины.

— А рисунок какой?

— Это пока не важно. Вы мне скажите, пожалуйста, сколько это примерно будет стоить?

— Рисунок цветной будет?

— Нет. Одним цветом все — черным.

— Ну, мне все равно надо знать, что примерно. А пока скажу, что размер, который вы выбрали, стоит около десяти тысяч.

— Окей. Понятно. Спасибо вам большое.

— Да не за что пока, — сказал я. А она попрощалась и ушла.

Месяц ее не было в салоне. Я даже успел забыть, что она приходила. И вот — снова здорово. Приходит и говорит:

— Здравствуйте. Вы меня помните?

— А-а, — говорю, — большая неизвестная татуировка. Да, помню. Определились, наконец?

— Вы о чем?

— Рисунок. Выбрали?

— А, да. Уже давно выбрала. Только это будет не рисунок, а надпись. Скажите, а это больно?

— Кому как. Но большинство клиентов говорит, что терпимо.

— А такую тату, как у меня, как быстро можно сделать?

— Такую…. Не очень быстро. Если надпись черного цвета, но большая — несколько сеансов точно.

— А сегодня можно приступить?

— Да, я сейчас не занят. Только, раз уж мы начинаем, давайте знакомиться. Меня зовут Денис, но все клиенты называют меня Дэн.

— Очень приятно, Дэн. А меня зовут Валентина, но все зовут меня Луна.

— О как интересно. А почему?

— Потому что я так хочу, — сказала Луна и заулыбалась. Так лучезарно, так мило, я даже сам заулыбался. Было в ее улыбке какое-то умиротворение. Я уже настроился на очередной позитивный день, говорю:

— Мне бы образец надписи, которую мы будем набивать, чтобы сделать трафарет.

Она мне протянула листок, который в принципе изменил мое понимание о тату…. Да он вообще все изменил. Обычный листок из тетради в клеточку, а на нём написано:

«Мама — 8—913—ХХХ — ХХ—77

Папа — 8—926—ХХХ — ХХ—05

Андрей — 8—913—ХХХ — ХХ—01».

— Ой, вы, наверное, ошиблись, — говорю я ей. — Это какой-то список телефонов.

— Нет-нет. Это и есть моя татуировка. Это надо крупным шрифтом набить на верхней части моей спины. И чем быстрее, тем лучше.

— О-о…. Да? — я на секунду замолчал. Столько сразу вопросов в голове, но как-то неприлично было их задавать сразу. Но молчать я не мог. — А все цифры верные? Главное, чтобы ошибок не было. Это же навсегда, — сказал я первое, что пришло в голову.

— Да. Все верно. Эти номера в ближайшее время меняться не будут. Это точно, — пояснила Луна.

— А потом что? Вы поймите, не в моих интересах вас отговаривать, но я привык, что мои клиенты довольны моей работой, и мне важно, чтобы они потом не жалели.

— Вы не бойтесь. Об этом я точно жалеть не буду. Только давайте быстрее начнем.

— Хорошо.

Мы уточнили все размеры, шрифт, цвет (хотя, казалось, что ей было на эти нюансы наплевать) и я сделал трафарет. Мы начали работать. Первый день она, в основном, молчала. Иногда пугалась и ойкала от боли, но не плакала. А я все никак не мог придумать, как бы поудобнее спросить — в чем смысл такой татуировки? Любопытство просто распирало. В голове не укладывалось — зачем молодой красивой девушке такая фигня на спине? Но я прямо чувствовал, что пока не могу, просто не могу ее об этом спросить. Да она бы и не ответила. Кто я ей тогда был такой? Но зацепила она меня сильно. После первого сеанса я все время думал о ней, размышлял над смыслом этого списка телефонов: что они означают и тем более, зачем их рисовать на теле?

Надо сказать, что Луна сразу оговорила, что о каждом сеансе она будет звонить и сообщать сама. Поэтому в следующий раз мы с ней увиделись только через неделю. На этот раз она была в очень хорошем, игривом, я бы даже сказал, настроении. Продолжили работать над тату. Она все время шутила, истории, анекдоты какие-то рассказывала. Я решил попробовать разговорить её. Начал спрашивать про жизнь, про работу. Я ее расспрашивал, а она меня. Понемногу разговорились. Выяснил, что ей 22 года, что в детстве она мечтала стать стюардессой, но пока стала только студенткой — изучала испанский язык. В этом году должна была закончить вуз, но не смогла — долго болела, пришлось взять академический отпуск. О продолжении учебы пока не думала. Вообще о планах на будущее она не говорила. Единственное — очень подробно рассказала мне, что хочет побывать в Испании и собралась туда уже в этому году. Я спросил, когда именно она планирует поехать и в какой город, но она как-то сразу сникла, сказала, что точно ничего не знает и не может сказать. Я решил, что на сегодня хватит, и больше ни о чем не спрашивал. Она очень терпеливая была, поэтому ко второму сеансу ее тату была почти готова. Я предложил прийти через пару дней — улучшить контур, добавить теней, если она хочет. Она сказала, что сможет снова прийти только через неделю. Договорились о встрече, и она ушла.

Я и сам не понимал, как сильно ждал следующего ее прихода. Настал день третьего сеанса, а она не пришла. Я так разозлился, только сам не мог понять почему. Поначалу все списал на любопытство: мол, такая загадочная тату, а я до сих пор не знаю подробностей. А тут еще Луна не пришла. Потом злость прошла, и я понял, что просто хочу ее видеть, очень сильно. Любовь это была или что, я так и не врубился. Знал только, что хочу общаться с этим человеком как можно чаще. А она все не приходила. Прошло уже больше 10 дней с последнего сеанса, ее все не было. Я уже хотел позвонить по одному из телефонов из ее тату, но не решился. Подумал, вдруг это липа? Или, может, замануха. Короче, всякая ерунда в голову лезла, типа, что я позвоню по какому-нибудь номеру и активирую бомбу в центре Парижа или Москвы. В общем, не знал я, куда себя деть от этих мыслей. И тут она приходит.

Пятница, дождь, конец рабочего дня. Я уже собирался закрывать салон, а тут Луна. Заходит вся мокрая, подумал — плачет. А она улыбается, как всегда, только бледная очень.

— Прости, — говорит, — что не приходила. Я, правда, не могла в тот день, да и потом было столько забот. Но сейчас я полностью свободна. Мы можем закончить, если ты не против.

Я не знал, хочу я закончить или нет. Я стоял и радовался, что она пришла. А потом подошел и поцеловал ее. Думал, щас влепит мне пощечину и убежит. А она ответила на поцелуй.

— Привет, — говорю, когда мы закончили целоваться. — Прости за это. Я не знаю, как это…. что это было…. Я просто рад, что ты вернулась и решила довести все до конца.

— Ты всем постоянным клиентам так радуешься? — спросила Луна, улыбаясь.

— Нет, только тебе. Я же говорю, я не знаю почему. Я… мне просто очень захотелось тебя поцеловать…. Прости еще раз.

— Ничего. Я рада, что тебе захотелось меня поцеловать, а то мне пришлось бы самой.

Я заулыбался во весь рот. Я был так рад: ну знаешь, это чувство, когда с облегчением узнаешь, что человек, который тебе нравится, отвечает взаимностью. Я был счастлив. И мне казалось, что Луна тоже.

— Дэн, нам сегодня надо закончить.

— Да-да, конечно.

Мы продолжили работать над тату. Оставалось совсем немного. Но пока добивал эти номера на ее спине, решил, что сегодня все узнаю, обязательно. Пока я работал, она все расспрашивала меня про Испанию: я там однажды бывал. Я ей рассказал про Барселону, про Лас-Пальмас, про то, как купался там, как отдыхал, что больше всего понравилось, про их море. Она слушала, а потом сказала.

— Я через 8 дней еду в Испанию. Поехали со мной?

Я так удивился, что даже перестал работать. Да, она мне безумно нравилась. Да, у нас была какая-то связь. И я бы поехал с ней куда угодно, но тогда мне казалось, что она прикалывается.

— Я тебя ошарашила? Извини, — говорит, — просто мне ехать не с кем, а билеты уже на руках. Ты, тем более, там был, показал бы мне все.

— Луна, я поеду. Проблем с салоном у меня не будет: его есть на кого оставить. Но у меня одно условие: ты должна рассказать мне всю правду о тату.

— Начать с самых первых татуировок, которые делали себе индейцы майя? — пошутила она.

— Луна, серьезно. Я так не могу. Если мы с тобой куда-то едем, если мы что-то планируем, я должен знать.

Она замолчала. Молчала минут двадцать. Я заканчивал эту чертову тату, а она сидела и молчала.

— Я закончил, — говорю. — Можешь посмотреть.

Она пошла в комнату с зеркалами, крутилась там какое-то время, рассматривала тату, потом вернулась такая довольная.

— Спасибо тебе большое.

— Пожалуйста, — говорю. — И раз уж ты меня поцеловала, сделаю тебе скидку десять процентов, — пошутил я.

— Какой ты щедрый, — засмеялась она. — Нет, серьезно, спасибо. Это очень важно для меня.

— Расскажи, почему и мы в расчете.

— Я расскажу, но, разумеется, не из-за денег, а потому, что ты просишь. Но ты должен поклясться, что поедешь со мной в Испанию, несмотря ни на что. Клянешься?

— Я обещаю, что поеду с тобой в Испанию через 8 дней, несмотря ни на что.

— Ну ладно, тогда присядь.

Я сел.

— Я… я умираю, — сказала Луна, пожала плечами и начала улыбаться. Опять спокойно и умиротворенно улыбаться. — Только не вздыхай и не жалей меня, пожалуйста, я от этого очень устала. Сразу скажу, что надежды нет, я умру и очень скоро. У меня неоперабельная опухоль. Рак мозга. Врачи, конечно, предлагают химию и все такое, говорят, что лечение может подарить несколько месяцев, но я твердо решила, что не хочу этого. Я хочу пожить хоть немного еще. Просто пожить, осуществить давнюю мечту — побывать в Испании…. Может, успею песню написать, правда, играть я ни на чем не умею. Все эти стадии — почему я, почему со мной, почему так рано — я уже прошла. Родители разозлились, когда я отказалась лечиться, они все еще надеются. Я не надеюсь. Это сложно понять тому, у кого есть время. Когда знаешь, что тебе осталось ровно столько-то и ни месяцем больше, наступает полная безоговорочная ясность. Ты наконец-то понимаешь, чего ты хочешь и что тебе надо сделать для этого. Я собрала все свои деньги, продала все, что у меня было, и решила поехать в Испанию. Еще я всегда хотела сделать себе тату, а родители взяли с меня обещание, что они смогут меня похоронить. Я нашла такой вот выход: набила их номера телефонов и телефон старшего брата на своем теле. Где бы его ни нашли, люди смогут позвонить по одному из номеров и сообщить моим близким, что я умерла, и где можно забрать мое тело. Вот и вся правда. Ничего загадочного и поэтичного, все прозаично.

Я слушал ее и пытался не заплакать, я же обещал ей. Когда я гадал о смысле этой тату, то, конечное же, не мог себе такое представить. А она улыбалась, все время улыбалась, черт бы ее побрал. Мне хотелось схватить ее и трясти до тех пор, пока она не выздоровеет или не согласится на лечение, хотелось хоть что-то сделать, чтобы помочь, исправить ситуацию, что-то изменить. Но я услышал каждое ее слово и понял, что, ни жалость, ни помощь она не примет, что она и впрямь все уже решила.

— Я поеду с тобой…. Мне кажется, что ты не права, поступая так, но я с тобой поеду, — только и смог сказать я.

И мы поехали в Испанию. 8 дней, что оставались до поездки, мы провели, узнавая и влюбляясь друг в друга. Никто не говорил о любви, потому что, учитывая ее состояние, это было бессмысленно — обещать любить вечно и умереть в один день. Но мы были друг другу нужны в тот момент, и, даже не знаю, кто кому больше — я ей или она мне. Для нее все оставалось прежним — она по-прежнему умирала, просто нашла человека, который как-то пытался скрасить этот процесс, если это вообще было возможно. Для меня же все изменилось. Я с каждым днем понимал, что хочу провести с ней всю жизнь, хотя бы всю ее жизнь, я понял, что и правда полюбил, но ничего такого ей не сказал. 8 дней в родном городе мы ходили в рестораны, кафе, кино, почти каждый день гуляли у моря: она его просто обожала. И за все это время я ни разу не увидел, что бы она плакала или казалась обреченной. Она не вела разговоров о несправедливости этой жизни, о том, как надо лечить больных раком, о том, что пора бы уже придумать лекарство от этой заразы, чтобы люди не мучились и не умирали в самом расцвете сил. Она не была похожа на умирающую. Только иногда она бледнела и начинала судорожно глотать таблетки, а еще ее часто рвало от лекарств, но без них она не могла. Я же все это видел и был рядом с ней, и она была мне благодарна, особенно за то, что, при всем при этом, я ее не жалел.

Потом была Испания, где она была счастлива каждую минуту. Она без устали говорила, что все именно так, как она мечтала и представляла. Мы гуляли днями напролет по Барселоне, ходили в кафе, на экскурсии, потом поехали на острова, и она наслаждалась местным морем.

Однажды она все-таки заговорила о болезни, только не о своей. Она рассказала про девочку, которую видела в онкоцентре. Совсем кроху, лысую от химиотерапии: мама держала ее на коленях, пока врачи ставили капельницу. А Луна в тот момент ждала анализы. Она смотрела на эту больную маленькую девочку и думала о том, как это ужасно, столько времени проводить в больнице. Как ужасно, наверное, маме этой крохи, которая каждую ночь молится и каждый день надеется, что ее ребенок сегодня не умрет, проживет еще хотя бы чуть-чуть. Вот тогда-то она и решила, что если у нее обнаружат рак, она не будет лечиться. Не позволит всей семье ходить за ней, продавать имущество, чтобы продлить курсы химии или организовать поездку куда-нибудь за рубеж, чтобы сделать дорогостоящую операцию. Ну, а когда врачи сказали, что опухоль неоперабельна, она даже успокоилась.

Когда мы вернулись из Испании, ее время было на исходе. Я знал это и старался делать все, что она хочет. Но ей становилось все хуже, и она редко куда-то выходила. Только по-прежнему просила возить ее каждый день на море. Однажды вечером, когда мы сидели на берегу, она сказала:

— Ты знаешь, на небе только и разговоров, что о море и о закате?

Я усмехнулся:

— Милая, ну это же типичное «Достучаться до небес». Один в один. Хотя это классика, — сказал я просто так, ляпнул и забыл. А она:

— Да. Это «Достучаться до небес»…, — и замолчала как-то очень странно. И молчала несколько минут. Я на нее посмотрел, а она даже в лице изменилась. Я впервые за несколько месяцев знакомства видел ее такой. Она посмотрела на меня и заорала:

— «Достучаться до небес», «Достучаться до небес», «Достучаться до небес», «До-сту-чать-ся до не-бееееес»!!!! Да, мать твою, это — «Достучаться до небес»! Да! Да! Да! Дебил ты! — и снова замолчала на минуту. — Знаешь, как бы я хотела, чтобы это было «Достучаться до небес»? Только ни хрена это не так…

И она заплакала. Впервые за все это время она плакала, смотрела на меня и плакала. Потихоньку так, обреченно. И это было очень паршиво. Она положила голову мне на плечо и молчала, изредка всхлипывала. А потом заговорила тихо и спокойно:

— Как бы я хотела, чтобы это было как в «Достучаться до небес», чтобы до них и правда можно бы достучаться. Я устала «стучать». Поначалу думала, что получится…, теперь я точно знаю — там никто не откроет. Никто…. Там никого и ничего нет. Там меня никто не ждет, и не с кем мне будет говорить о море и о закате. А ведь мне есть что об этом рассказать. Есть, — выдохнула она грустно. — Особенно о море…. Ммм, мооореее…. Мне будет так его не хватать. Как же я его люблю. Я люблю смотреть, как солнце опускается за горизонт, как огромный огненный шар словно тает в воде, становясь все меньше и меньше, а потом и вовсе исчезает. Остается только нежно-розовая дымка, которая постепенно светлеет, а потом и она исчезает…. Все исчезает. Все исчезнет, — она снова замолчала и нахмурилась, будто собиралась с мыслями или с силами.

— Нет. Это не «Достучаться до небес», — продолжила Луна. — У них была надежда, они мечтали о разговорах, сидя на облаке. У меня ее нет. Я не верю. Я знаю, твердо знаю, что там ничего нет… и от этого еще хуже, понимаешь? Не будет ничего: ни разговоров на облаке, ни моря, ни заката. Я просто умру, и все, понимаешь? Ты понимаешь? Меня не станет. Я не выйду замуж, не рожу ребенка, не съезжу на Кубу, не попробую сигары, ни напишу песню, я больше не сделаю ни-че-го! А ведь я всегда об этом мечтала. Я столько думала…, думаю сейчас. Но когда я умру, даже мыслей не будет! — тут она схватилась за голову и закричала: А-а-а-а-а!

Она кричала минуту, может больше, а я не знал, как ее успокоить, пытался только неуклюже обнять ее, но ничего не вышло. Потом она сама успокоилась, положила голову мне на плечо, как будто ничего не произошло, как будто ей не было только что безумно страшно, и снова заговорила спокойным тоном:

— Ничего, ничего не будет. Если бы я знала, если бы все знали…. Каждый, каждый человек, если бы знал, сколько ему осталось, разве жили бы мы так?! Почему об этом так мало задумываются люди? Почему они думают, что у них все получится, что они все успеют? Так много и часто говорят об этом, о том, что нужно успеть сделать самое важно, но никто не слушает, как будто. Как же им, людям, не страшно? Ведь когда ты умираешь, ничего не остается. Ни-че-го…. Понимаешь?

Я не понимал ее. Как я мог ее понять?! Как?! До этого, когда она делала тату, когда мы ходили в кино, гуляли по ночам, ездили на море, я думал, что понимаю ее, что помогаю ей, иногда, обнимая ее и крепко прижимая к себе перед сном, я даже думал, что смогу ее спасти. Дурак…. Сейчас я точно знаю, что никогда ее не понимал и никогда не смог бы понять. Ее смог бы понять только тот, кто оказался в такой же ситуации.

Когда времени осталось совсем немного, она ушла. Сказала, что теперь должна остаться одна, как собака, которая умирает в одиночестве. Я не знаю, куда она потом направилась и не знаю, когда точно она умерла. Знаю только, что ее тело нашли на берегу моря, на одном из пляжей, за городом. Примерно через месяц после того, как мы расстались. На похороны меня пригласили ее родители. Она написала им обо мне перед смертью и дала мои координаты. Они поблагодарили меня, что не оставил ее одну. Я им рассказал, как она была счастлива незадолго до смерти, как мы ездили в Испанию, и что она смогла воплотить хоть одну свою мечту. Вот и всё.

***

— Денис, спасибо, что так подробно все рассказали. Но у меня к вам еще есть один вопрос: почему вы все-таки перестали заниматься татуировками? Перестали сами их делать?

— Да, дура ты, раз ничего не поняла. Я тебе тут душу изливаю, а ты ни хрена не въезжаешь.

— Вы поймите, ваша Луна — это уже отшумевшая история — труп девушки на пляже с необычной татуировкой и ваши краткие рассказы о том, что вы автор этой тату — об этом не писал только ленивый. Меня же попросили написать о том, как вы живете сейчас, чем занимаетесь и планируете ли вернуться в бизнес.

— Ты еще и бессердечная дура. Короче, передай своей газете…. Ааай, лучше дай сюда диктофон, я сам им скажу — «Идите в жопу, господа редакторы. В бизнес я не вернусь, ничем сейчас не занимаюсь. Салон мой работает, а я нет». Пока вам.

Рассказ №3. Слова

— Ты ветер? — похлопала она его по спине, прежде чем спросить. Он повернулся и стал смотреть на нее, потому что знал, что она будет говорить красиво. А за его спиной заходило солнце, и она смотрела на этот закат, как на самую восхитительную вещь, которую когда-либо видела в жизни.

— Это вопрос?

Помолчав минуту, она ответила:

— Нет. Ты — ветер….

— Почему?

— Ты не боишься.

— Чего не боюсь?

— Ничего не боишься…. Ты — ветер, ты не боишься, — повторила по привычке она. — Не боишься ничего: ни людей, ни машин, ни зверей, ни птиц…, ни домов, ни гор, ни морей…, ни прошлого, ни будущего.

— Нет, я не ветер, я боюсь.

— Чего же?

— Просыпаться один, засыпая с тобой. Я боюсь тишины и закрытых дверей, я боюсь долгих снов и бессонных ночей, я боюсь нарушать твой нестойкий покой.

— Не-е-ет, ты — ветер. Ты свободный.

— Свободный? — улыбнулся он.

— Свободный. Ты летаешь…, иногда даже паришь, можешь как по щелчку или по команде забыть обо всем и наслаждаться моментом, несясь, очертя голову, навстречу событиям, навстречу самой жизни, навстречу самому себе. Ты свободный, как и он. Ему на всех и все плевать, он абсолютная сила, он ломает все преграды: существенные и не существующие, его ничего не сдерживает…, и тебя тоже.

— Нет, я не ветер, я не свободный, а очень даже занятый, — сказал он.

— Чем же?

— Твоей нежной душой…. Красотой твоих глаз, глубиной твоих чувств, сладким запахом роз, когда пахну тобой. И копной золотисто-медовых волос, «с новым днем» для которых всегда я шепчу.

— Ты — вееетер, — засмеялась она. — Ты веселый и озорной, ты можешь подшутить над кем угодно. Для тебя нет авторитетов, для тебя все равны. — Она протянула свои руки и обхватила ими его лицо, а затем убрала их, чтобы добавить грустно. — Ты — ветер. Ты ничей… и ты бессмертный.

— Нет, я не ветер, я твой и я смертный.

— Зачем?

— Затем, что люблю: твою грусть и тоску, и такой редкий смех, и обиду на всех, справедливую боль, и когда вместо сахара сыплешь мне соль, и когда в сотый раз о прощенье молю.

В ее глазах застыли слезы. Он не хотел видеть, как они покатятся по щекам, и знал, что она тоже не хочет, чтобы он это видел. Поэтому он обнял ее крепко и начал нежно гладить по волосам и шептать на ухо одно слово «люблю, люблю, люблю, люблю», снова и снова, много-много раз. Он знал, что она не услышит, а только почувствует, как он шевелит губами в одном и том же порядке, но ее это успокоит. Когда она умиротворенно вздохнула, он отодвинулся, чтобы увидеть, что она ответит на его вопрос.

— А кто же ты? — спросил он с интересом. Но она снова погрустнела. Затем, вздохнув, «сказала»:

— Я — трава.

— Трава? — переспросил он.

— Да. Трава.

— Почему же?

— Я повсюду, но никто меня не замечает, а заметив, делают вид, что меня нет. Я — трава, я — сорняк. Меня не холят и не лелеют, за мной не ухаживают, как за другими растениями. Меня могут только топтать, забывая, что я все равно появлюсь там или тут, рано или поздно. Даже садовники меня не любят, ведь я — лишняя работа, пустая трата времени, отнимающая силы, которые можно было бы пустить на то, чтобы помочь красивым и сильным растениям стать еще лучше. А я трава, такая, какая есть, и лучше никогда не стану.

— Я люблю траву…. Я очень люблю траву. Она ведь такая сильная! Она может выдержать все, абсолютно все. Она всегда найдет в себе силы пробиться и вырасти даже там, где другие расти и не подумают. Те, кто ее не замечают и не ценят — дураки. Ду-ра-ки! — крикнул он. А когда она, наконец, засмеялась, по-настоящему, счастливым радостным смехом, он положил голову ей на колени и, довольный, начал целовать ее руки.

***

Прохожие на Спортивной набережной, все без исключения, бросали любопытные взгляды на эту пару: она, сидящая в инвалидном кресле, с длинными золотистыми волосами, развевающимися на ветру, усердно «рассказывающая» что-то руками и иногда произносящая неуклюже некоторые слова — «ве-е-р», «таа-ва»; и он — красивый, статный, стоящий перед ней на коленях, неизменно улыбающийся и дублирующий все свои слова жестами. Все без исключения думали, что он ее родственник, в крайнем случае, сиделка, помощник, волонтер. Ведь никому не могло прийти в голову, что сильный, неугомонный, здоровый и капризный «ветер» влюбился в слабую, на первый взгляд, никчемную, уже увядающую, но очень молодую «траву». Никому это не могло прийти в голову, кроме ветра и травы.

Рассказ №4. Компромисс

Я делаю очередной глоток из бутылки виски и сильнее давлю на педаль газа. На спидометре уже 120 километров. Я не пьяна. Я вообще редко пьянею, но сегодня мне нужно напиться и как можно быстрее. Поэтому я пью и еду. Мне плевать на посты ДПС — сейчас ночь и на моем пути их почти не будет. А даже если бы и были, мне все равно плевать. Арестовав меня или забрав права, они оказали бы мне огромную услугу. Ведь я твердо решила: доехать до места и убить его.

Вопреки романным стереотипам, в эту ночь нет дождя и на небе ни облачка. Поэтому мне вряд ли светит разбиться на мокрой дороге, к тому же, я отлично вожу, даже лучше большинства мужчин. Так что, я точно доеду и убью его. Как именно я это сделаю, пока не знаю. Может, даже не застану его дома, и это будет для него спасением. Завтра мысль — похоронить собственного мужа — скорее всего, покажется мне дикой, но сегодня я ничего не могу придумать лучше.

Миновав развязку в районе Патрокла, я, наконец, выехала на объездную трассу. Дальше останется всего ничего: промчусь по низководному, а там уже, в поселке Новый, его дом. Жить по отдельности мы договорились давно, задолго до того, как расписались. Я не привыкла от кого-то зависеть, поэтому не стала продавать свою квартиру, слишком много сил и времени ушло на то, чтобы заработать на нее. К тому же, я хотела, чтобы муж всегда помнил: я могу уйти от него в любой момент. Хотя, до недавнего времени я думала, что такого не случится, что мы проживем вместе всю жизнь и умрем в один день. Это сейчас я уже понимаю, что наш брак был слишком идеальным, и так не могло продолжаться вечно. Да, и совместная жизнь до брака была сплошной сказкой: не было ни разногласий, ни ревности, ни ссор. А ведь найти себе верного спутника жизни для такой, как я, очень сложно.

Меня зовут Китнисс Тауриэль Старк. Паспорт с новыми именем и фамилией я получила пару лет назад. Хорошо, что в наше время это несложно: можно назваться хоть Морковкиным Заговеньем, хоть Джеком Воробьем, хоть Иванушкой Дурачком, документы тебе все равно поменяют.

Я делаю еще один глоток виски, закрываю бутылку и кидаю ее, не оборачиваясь, на заднее сиденье. Затем взгляд падает на брелоки, что висят у меня на зеркале заднего вида. Среди прочих нахожу амулет моей любимой Китнисс Эвердин: брошь с сойкой-пересмешницей. Разумеется, эта не та же самая, что показывали в фильмах. Эту для меня заказал муж: по размерам и форме она точь-в-точь такая же, как у героини «Голодных игр», тоже из золота, только сзади гравировка: «Ты — моя самая большая удача». Он подарил мне ее примерно через полгода после того, как вышел первый фильм. Я ему все уши до этого прожужжала, что мне безумно понравились книги, но от кино я была в еще большем восторге. Муж не стал заказывать обычную брошь, как все, в интернет-магазине, а нашел ювелира, который по фото сделал эту. И хоть такой подарок вызвал у меня тогда целую бурю эмоций, больше всего тронула мое сердце гравировка.

Я беру брошь, которая висит у меня всегда в машине на цепочке, срываю с зеркала, открываю окно и собираюсь выбросить ее. Несколько секунд еду с вытянутой в окно рукой, потом все же закрываю его и бросаю брошь назад. Как бы я ни была на него зла, но амулет Китнисс я выкинуть не могу.

Мне 34 года, а такие вещи для меня ценнее всего на свете. Я — фанатка. Если бы на свете было состязание среди всех фанатов кого-либо или чего-либо, я точно выиграла бы его. Ну, это мне так кажется. Таких, как я, еще называют двинутыми. Я, конечно, не гоняюсь за своими кумирами по всему свету, в надежде переспать с ними и забеременеть. Хотя, кто знает? Если бы мои кумиры существовали в реалии, может, я так и делала бы…. Мои кумиры — персонажи сплошь вымышленные. Я фанатею от образа, который создал писатель или режиссер, а не от актера, который его сыграл. Я двинута на Китнисс Эвердин, Тауриэль, Арьи Старк — это те, на кого стремлюсь быть похожей (и так понятно из имени); еще на Сэме и Дине Винчестерах, Джоне Сноу, Грегори Хаусе, Шелдоне Купере, Леонарде Хофстедере, Гарри Поттере. Кто там еще-то? Короче, в моем списке много красивых придуманных имен, так сразу и не вспомнишь.

Проехав несколько километров по объездной, сбавляю скорость до 90, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Катя, это Марк, — слышу в трубке. Мой начальник звонит с незнакомого номера. Конечно же, на работе, даже после того как я им всем показала новый паспорт, меня никто не называет Китнисс. Чтоб им пусто было! Как будто это так сложно, думаю я, но отвечаю совсем другое:

— Марк, какого черта, два часа ночи уже?! — я не в духе разговаривать нормально, даже с начальством.

— Катя, там, в центре, у какой-то компании сервак полетел, надо съездить, разобраться.

— А я тут при чем? У меня выходной сегодня, ты забыл? — он наверняка забыл это и еще многое другое, потому как на заднем фоне слышны звуки веселья. Суббота, два часа ночи, ну какая, на фиг, работа?

— Тьфу, ты! Совсем забыл…, — несколько секунд Марк молчит, очевидно, вспоминая, кто сегодня дежурит, потом говорит мне: Эээ, прости, что разбудил. А ты не помнишь, кто сегодня работает?

Тут уже я молчу какое-то время, вспоминая, кто обычно дежурит после меня:

— Вова Монакин, кажется, — говорю я шефу. У нас небольшая компания по починке компьютеров, серверов, настройке Интернета и так далее, поэтому все друг друга знают по имени и фамилии, даже начальник.

— Хорошо. Спасибо, Катя. Извини еще раз, — говорит мне шеф, а затем продолжает уже, видимо, обращаясь к тем, с кем отдыхает: «Толпа! Щас тихо: звоним Вове Монакину!», услышав дружный пьяный смех, я кладу трубку, бросаю телефон на пассажирское сиденье и давлю на газ.

Выехав на низководный мост, невольно снова снижаю скорость: эта трасса и в обычное-то время завораживает, а сегодня, тем более, хочется, не отрываясь, глядеть в окно. Ночь удивительная: полная луна, море как будто замерло, и если смотреть не вперед, а в сторону, кажется, что едешь прямо по воде, конечно, при условии, что машина высокая (как мой старенький трехдверный «Прадик»). Мимо, в сторону Владивостока, проносится какой-то придурок на дорогой новой тачке, виляет при этом по полосам как бешеный Хорошо, что он не на моей стороне, думаю я. По-любому же пьяный! Двух таких придурков этот мост сегодня не вынесет. Но эта пьянь уже умчалась и я снова смотрю на море. На несколько минут даже забываю, куда еду и зачем, открываю окно и вдыхаю прохладный морской воздух. Безумно хочется остановиться посреди моста, подойти к перилам и тупо стоять и смотреть на воду. Но я не могу позволить себе такой роскоши: во-первых, здесь нельзя останавливаться для «поглядеть на море», а во-вторых, мне все же надо поехать и убить этого придурка!

Ярость начинает кипеть во мне с новой силой, когда я вспоминаю обо всех проделках моего почти уже бывшего мужа. Мы подали на развод несколько месяцев назад. Поскольку у нас был брачный контракт, то процесс расставания затянулся. Хотя, на самом деле, в этом был виноват супруг: подать на развод — моя идея, он же никак не хотел подписывать бумаги. Первые пару месяцев он пытался вернуть меня. Я же просто делала вид, что его нет. Потом он стал привлекать мое внимание, делая всякие гадости: звонил моему шефу и говорил, что я не приду на работу, спускал колеса на машине, менял замок на входной двери, отменял мои сеансы в тату-салоне и так далее. Поначалу это работало: чтобы разобраться во всем, мне приходилось звонить ему или приезжать. В итоге, чтобы прекратить все это, я стала гадить ему в ответ. Это помогло и затем наступило затишье, как я думала. Но я ошибалась. Наверное, он готовил план сегодняшней подлянки, поэтому так долго не отсвечивал.

О-о-ох, как же я его ненавижу сейчас! Так же сильно, как любила когда-то. Не влюбиться в него было просто невозможно. Когда я увидела его, то сразу поняла — это моя вторая половинка. Мы познакомились на Комик Коне в Токио. Русских там были единицы, потому что мало кто в нашей стране фанатеет от комиксов или анимэ. Хорошо, что в тематике той конвенции были также фантастические фильмы и сериалы, иначе мне нечего было бы там делать. Невольно улыбаюсь, вспомнив, как нелепо я смотрелась тогда в костюме Элизабет Суонн из Пиратов Карибского моря. На том Комик Коне я одна была в подобном наряде, но на второй день появился он — мой будущий муж. Когда я увидела чувака в костюме капитана Джека Воробья, сначала не поверила своим глазам: слишком он выделялся среди Торов, Человеков-пауков, Халков, Дартов Вейдеров, хоббитов, волшебников, эльфов и им подобных персонажей. А когда Джек Воробей заговорил со мной на русском, я чуть язык от удивления не проглотила. Естественно, мы познакомились, провели оставшееся время на конвенции вместе и вместе же вернулись в родной город. Кто бы мог подумать — Джек Воробей приехал в Токио из Владивостока.

Здесь уже начался наш роман, совместная жизнь и свадьба. Хотя мы просто расписались в ЗАГСе, а не устраивали пир на весь мир. Тратить деньги на такую ерунду не в наших правилах, нам, двинутым, и без того было куда просаживать зарплаты. Это сейчас появилась печать на футболках, подушках, чехлах для телефонов и всем, чем можно. А раньше в нашем городе сложно сходу было найти даже элементарную кружку с надписью «Everybody lies», допустим, или толстовку с изображением «Друзей». Такие вещи приходилось заказывать втридорога в интернете из Москвы или еще откуда подальше. Поэтому, когда на первое свидание мой Джек Воробей пришел в футболке с надписью «Очешуеть можно!» (и как он только догадался, что «Супернатуралы» — мои любимые?), я хотела сразу кинуться его целовать. В тот момент я поняла — это на 100 процентов мой человек. К слову, на первом свидании мы не целовались, а всего лишь смотрели четвертого «Гарри Поттера», а после сеанса он предложил поехать к нему и пересмотреть предыдущие три части. И я согласилась.

Не могу удержаться от смеха, вспоминая, как согласилась тогда. И мы, правда, не целовались и не спали в тот вечер. Мы реально, как дети, сидели и смотрели фильмы про мальчика-волшебника почти всю ночь, а под утро он вызвал мне такси и чмокнул скромно в щечку.

Вот так мы откопали друг друга. Первый год я боялась, что он меня бросит: все никак не верилось, что есть такие же идиоты, как я, готовые потратить последние деньги на книги, фильмы, компьютерные игры, костюмы, аксессуары, мантию-невидимку, Меч Арагорна, наборы фигурок, браслеты с защитной пентаграммой и много чего еще, что нормальный человек сочтет ненужным барахлом. Но когда на мои бешеные закидоны любимый мужчина отвечал еще более немыслимой выдумкой, я каждый раз убеждалась, что нам друг от друга никуда не деться, в хорошем смысле.

Проехав низководный мост, я не выдыхаю какое-то время, боясь, что наткнусь на пост ДПС. На мое счастье, никого. Или на несчастье…. Фууух, чего же я хочу-то? Правда, убить его? Воспоминания о начале нашей совместной жизни немного поубавили пыл, но доехать к нему мне точно надо: если не убью, то отомщу. Сегодня мое терпение окончательно лопнуло, таких вещей я простить не могу. Нет! Я, что есть мочи, стискиваю руль руками, а в голове вертится только одно слово: «Убью!». Он получит свое, гад ползучий! Как гласит надпись на заднем стекле моего «Прадика»: «Avada Kedavra, Bitch!». Жребий брошен, мужа я прикончу.

Зараза! Эту надпись на заднем стекле тоже он мне подарил. Сначала он заказал себе футболку с этой фразой, а я сказала, что хочу такую же надпись на авто. Через неделю он попросил мою машину, якобы, съездить в свой дом в Новом, а вернулся вечером уже с надписью. Я была в восторге, впрочем, как в большинстве случаев, когда он делал мне подарки или устраивал сюрпризы. Вообще, мой Грег — отличный мужик. Даже согласился вместе со мной поменять себе имя. Теперь он Грегори Сэмюэль Старк — «Доктор Хаус», «Сверхъестественное» и «Игра престолов» в одном флаконе. Фамилию мы решили взять одинаковую, ведь мы же семья…. Были.

У меня нет близких подруг, да и не близких тоже нет. Все мои попытки войти в более тесный контакт с однокурсницами, коллегами-женщинами или соседками потерпели неудачи. Понятное дело, виновата всегда была я. Ну не могу я часами разговаривать о готовке, нарядах, косметике, детях, флирте, сексе и тому подобной фигне. Вернее, могу, но только о нарядах на Комик Коне или костюмах из «Assassin’s Creed» и «Хоббита», или о гриме на Хеллоуин, ну, или о сексуальных сценах из «Американской истории ужасов» на крайняк. Про отношения в чужих семьях слушать не люблю, про свои не рассказываю. Говорить со мной можно либо о работе, либо о моем фане, который и есть, по факту, вся моя жизнь. Вот как-то я в «ВКонтакте» вступила в спор с одним фанатом «Сверхъестественного»: обсуждали, как и большинство из нас, кто же круче — Сэм или Дин. Короче, с тем фанатом мы несколько дней и ночей переписывались, пришлось пересмотреть несколько эпизодов, прошерстить все фансайты, и чуть ли не написать самому Крипке Всемогущему, но того недоразвитого я уела. В конце концов, он признал, что Сэм круче всех, и обещал «любить его долго и счастливо». Это я к чему: я эту историю как-то пыталась во всех деталях рассказать своей соседке Лизе. Минут через пятнадцать моего пламенного монолога она сказала:

— Катерина, ты знаешь, попью-ка я сегодня чай без сахара, — и ушла. И не видела я ее после этого полгода точно. В общем, обсудить, что же мне делать с мужем, который меня предал, мне не с кем. Мамы нет, давно. Есть брат, но он со мной не общается, после того как я не пришла к нему на день рождения, потому что мы с мужем смотрели премьеру вторых «Голодных игр». Я пыталась объяснить брату, насколько это для меня важно, но он даже слушать не захотел, дверь не открыл, на звонки не отвечал.

Получается, я осталась совсем одна со своей уязвленной гордостью и бешеным желанием прикончить мужчину, которого любила когда-то. И некому мне было пожаловаться на предательство, и, соответственно, никто мне не сказал, что мчаться выпившей по трассе, ночью, в поселок, где живет твой почти уже бывший муж, чтобы убить его — не самая лучшая идея. И теперь я в нескольких километрах от жилища супруга, злая, слегка подогретая алкоголем (повторюсь, я редко когда пьянею), обиженная на весь мир, уверенная в своей правоте и необходимости восстановить справедливость, а еще — жаждущая возмездия. Вот как я себя чувствую. Ни капли здравого смысла (но это мое привычное состояние, как считает мой брат) и никакого плана.

Внезапная боль в левой руке заставляет меня сбросить скорость. Боль не сильная, но от неожиданности я останавливаюсь на крайней полосе. Снимаю куртку, и тут только до меня доходит, что, собираясь впопыхах, я забыла сменить компресс на новой татуировке, а старый отлетел, оголив воспаленную кожу. Моя гордость! Через несколько дней она будет выглядеть просто потрясающе. Это полностью мое детище, — конечно, что касается задумки. Зато, какая она! Такой точно ни у кого нет и никогда не будет. Я надеюсь. Придумав эту татуировку, я первым делом нашла мастера, который славится тем, что не делает одинаковые эскизы, а для каждого клиента старается подобрать индивидуальный рисунок. Маша Панова угадывает тебя с первой же встречи и понимает с полуслова. И каждая ее работа — это просто взрыв мозга! В общем, она сделала именно то, что мне нужно было.

Моя тату представляет собой четыре небольших круга, расположенных на левом предплечье в шахматной последовательности: сверху вниз — сойка-пересмешница, затем пентаграмма из «Сверхъестественного», далее мультидом из «Игры престолов», и последний круг — трехмерное изображение Кольца Всевластия с оригинальной надписью на языке Мордора. Все четыре круга соединены между собой причудливым рисунком и украшены затейливым орнаментом. Короче, круть крутецкая! Прям, ой! Я еще не привыкла к этой прелести и пока, каждый раз как вижу ее, по телу бегут мураши. Это уже седьмая моя татуировка, но она самая главная и самая любимая! Хотя, о каждой предыдущей я говорила также. Но, когда мне пришла в голову идея этой тату, я аж прервала просмотр финального эпизода седьмого сезона «ТБВ», а это, как вы понимаете, не шутки. Записала то, что придумала, потом долго искала умельца, какое-то время еще сомневалась, где делать и как, но, увидев эскиз, влюбилась в него, а спустя несколько недель — вот она, моя татуировка: красивая, завораживающая, говорящая сама за себя… и за меня тоже!

Бросаю куртку ее на заднее сиденье и еду дальше. От дома бывшего меня отделяют всего несколько километров. Перестав восхищаться новым тату, снова думаю о муже. Чем ближе я к нему, тем злее становлюсь, и вместе с тем, мандраж усиливается. Я не знаю, что делать. Совершенно! Понятно одно — нам надо разобраться в наших отношениях раз и навсегда. Может, я не убью его…. Сегодня, по крайней мере. Если он извинится и отдаст то, что украл.

Делаю громкий выдох, когда поворачиваю на улицу, где стоит его дом. Подъехав к воротам, быстро глушу двигатель: я хочу пробраться к нему незамеченной и до смерти напугать. Маловероятно, что он помрет от испуга, но попытка не пытка, тем более, лучше я пока ничего не придумала. Выхожу из машины, прихватив с собой сумочку. Осторожно дергаю ручку железной калитки: не поддается. Тогда я достаю из кармана сумки ключ от домофона и, прислонив его к замку, легко открываю калитку. Тихонько ее закрываю и иду по вымощенной тропинке к дому. Свет нигде не горит. Это хорошо, хоть и странно: я была уверена, что Грег дождется, когда я, как фурия, примчусь к нему и устрою скандал. Хотяяя…. Он наверняка думал, что я приду домой не позже девяти вечера и не позже десяти начну смотреть финал десятого сезона «Сверхъестественного». За столько лет совместной жизни муж хорошо

изучил мои привычки. Только вот он не знал, что мне пришлось задержаться в ателье, а затем в магазине, а после всего этого — в пробке. Короче, я была дома только в начале первого ночи. После такого дурацкого дня, полного нестыковок, «святые ежики» должны были стать бальзамом на душу, несмотря на то, что это был конец сезона. Я все приготовила: надела амулеты, купила пива и бургеров, заказала новые стаканы с изображениями Сэма, Дина, Каса и Кроули. Вечер должен был пройти идеально. И только я села на диван и собралась погрузиться в сказочно-ужасный мир любимого сериала, как поняла, что чего-то не хватает. А когда до меня дошло, что произошло, я бросилась на поиски пропажи, тем более, я знала, где искать.

И вот я перед дверью дома бывшего мужа. Отперев ее своим ключом, осторожно вхожу, стараясь издавать минимум звуков. Включаю фонарь на телефоне, когда до меня доходит, что в потемках я тут точно ничего не найду. Осмотрев зал и кухню на первом этаже, иду в сторону кладовой и ванной: ничего. Не заходя в гостиную, поднимаюсь по лестнице на второй этаж, осматриваю обе спальни и кабинет Грега — там тоже нет того, что мне нужно. Спускаюсь в гостиную. Все это время пытаюсь двигаться максимально тихо. Оказавшись в просторной гостиной, огладываюсь кругом: книжные полки (бывший обожает книги), камин, большой диван, письменный стол у окна, стеллажи со статуэтками и нашей общей коллекцией различных предметов из любимых фильмов и сериалов, «шкаф славы» между диваном и письменным столом, — вроде все как всегда, но того, что мне нужно, нет.

Подумав несколько секунд, решаю пойти во двор, порыскать на летней кухне и в подсобных помещениях. Тут в поле зрения в очередной раз попадет камин: нахлынули воспоминания о том, как мы не раз сидели напротив него и обсуждали наших любимых героев, эпизоды, сцены, костюмы, планы на Комик Кон и много чего еще интересного…. Хм, что-то не так…. Подхожу ближе к камину: пепел! Здесь не так давно кто-то что-то жег. Летом Грег никогда не использовал камин для отопления. Значит, он разжигал его сегодня. Да что там — всего час назад, а может и меньше.

Дурные опасения уже закрались мне в душу. Сглатываю от страха слюну и начинаю ковыряться в золе, от которой до сих пор исходит тепло, нахожу самый неповрежденный кусок и рассматриваю его: на обгоревшем по краям картоне отчетливо видны буквы «PERNAT». О, Боже! Он сделал это! Он…. Слезы подступают к глазам, я сажусь возле камина и, не желая плакать, просто тяжело дышу. Как же он мог так поступить со мной?! Обида вновь распалила во мне задремавший уже было гнев: я точно его убью!

Неожиданно в комнате загорается свет. Я так глубоко ушла в себя, что забыла, где я, и, когда в комнате стало светло, я даже вскрикнула от испуга и выронила телефон.

— Ну, здравствуйте, миссис Смит, — Грег стоял у задней двери, ведущей во двор, через нее я и собиралась выйти незамеченной. Правда, это было до того, как я узнала, что он уничтожил самую дорогую мою реликвию.

— Мы что, драться будем? — я действительно удивлена такой реплике: как будто он уже несколько дней готовился к войне со мной. Хотя, судя по последним событиям, похоже, так оно и было. Однако вид у Грега совсем не воинственный: в домашнем халате и тапках он больше напоминал разбуженного невзначай соседа, чем рассерженного и озлобленного бывшего мужа.

— Конечно, нет, — фыркнул Грег, отвечая на мой вопрос. — Что так долго?

Ааа, все-таки он ждал меня, но, очевидно, заснул, или подумал, что я уже не приеду.

— Пробки, — натянуто улыбнувшись, я снимаю сумку и бросаю ее на диван, затем подхожу к журнальному столику и, взяв в руки декоративную пепельницу, тут же со всей дури бросаю ее в Грега. Он успевает увернуться, и пепельница, ударившись о стену, падает на пол, а там уже разлетается на куски. Вся красная от гнева, я стояла и не знала, с чего начать, но тут, слова сами начали литься из меня, как из канализации: отборнейшая брань, о существовании которой, мне казалось, я и не знала:

— Как ты мог! Имбецил! Придурок! Скотина мерзкая! Зачем! Зачем ты это сделал?! — это были самые приличные высказывания на тот момент. Через несколько минут истерики я выдохлась, да и любопытно было послушать, что он скажет в свое оправдание, так что, я заткнулась.

— Все сказала? — спокойно спросил муж. Он все также стоял в проеме, скрестив руки на груди. Своим спокойствием он напоминал Джеймса Бонда.

— Зачем ты это сделал? — уже не повышая голоса, спросила я.

— Они тебе не нужны. Это ненормально — любить картонную копию героев сериала больше, чем собственного мужа.

— Вот из-за этого мы и разошлись, — съязвила я. — Степень нормальности у нас с тобой разная: я выходила замуж за увлеченного, помешанного на сериалах, фильмах и видеоиграх мужчину, а через несколько лет получила уставшего «от такой жизни» и стремящегося к нормальности зануду. Что с тобой стало? Ты же предал меня! Предал все, что мы любили и ради чего жили…. Ты предал наш брак!

— Я предал наш брак! Я! — спокойствие Грега улетучилось: весь красный, сжимая руки в кулаки, он резко зашагал ко мне, но потом также резко остановился, сделал глубокий вдох и отошел к письменному столу. Облокотившись на него и снова скрестив руки на груди, он продолжил, почти так же спокойно, как и начал: Кит, так нельзя!

— Ты вообще о чем? — я, правда, не поняла, что он имел в виду.

— Так жить, как ты… как мы жили раньше — нельзя.

— «Из-за таких вот иллюзий, мы сюда и загремели», — цитирую я старину Джека-Воробья.

— Ты опять за старое?

— Я не за старое, и не за новое, я разговариваю так, как мне нравится!

— Да послушай же ты!

— Нет, это ты послушай меня! — напряжение последних часов наконец-то нашло выход, и я стала говорить все, что чувствовала. — Я думала, что наконец-то нашла мужчину, которому смогу довериться, которого полюблю и проведу с ним всю жизнь, который примет меня такую, какая я есть, со всеми заморочками. А ты?! Ты предал меня! Ты заставил влюбиться в тебя, поверить в возможность идеального брака, а потом выяснилось, что ты столько лет мне врал! Что тебе такая жизнь на фиг не нужна! — на одном дыхании выпалила я, а затем с истерическими нотками добавила: — И что, и это самое обидное, «Игра престолов» для тебя важнее, чем «Сверхъестественное»! Как? Как, Карл?!!

— Ты…. Ты что, серьезно? Ты, правда, считаешь, что мы расстались из-за того, что «Игру престолов» я поставил выше «Сверхъестественного»? Почти год прошел, а ты все никак не забудешь нашу первую ссору? — от обиды голос его стал слишком высоким.

— Знаешь что, если бы она была последней, я бы ее забыла. Но нееет! Ты же пошел на принцип и свои слова обратно не взял! Я готова была мириться с тем, что «Игра престолов» для тебя важнее Сэма и Дина, но когда выяснилось, что тебе вообще плевать на нашу жизнь…

— Да не плевать мне было на нашу жизнь! Я просто устал от этих фильмов, сериалов и прочей туебени, которую ты сделала частью нашей жизни. Основной частью нашей жизни! Основной! Вся это псевдоинтересная и якобы захватывающая… все это просто чушь петровна!

— А с хрена тогда ты так выражаешься, — выпалила я!

— Да я привык уже за столько лет так выражаться! Ты ж не могла терпеть, когда я был обычным, когда я разговаривал, как нормальные люди, когда делал то, что делают нормальные люди, а не зависал день и ночь перед экраном телика….

— Вот опять — нормальный. Что для тебя нормально-то? Смотреть сериалы, как это делают миллионы людей, ненормально теперь у нас, что ли?! Ты… ты, а-а-а-а….

— Да причем тут опять сериалы?! У тебя одни сериалы на уме, ты всю нашу жизнь превратила в сериалы и стала их любить больше, чем реальность!

— Святая корова, ты сбрендил! Да как их можно не любить?! — я не собиралась сдаваться.

— Хреновертил я твои сериалы знаешь на чем?! — похоже, терпение его иссякло.

— Знаю, можешь не продолжать, — я не заметила, как мы начали орать друг на друга, но заметила, что уже устала от этого. Я плюхнулась на диван, чтобы слегка отдохнуть, краем глаза заметив, что Грег собирается подойти. — Стой там! Не фиг ко мне подходить!

— Ки-ит….

— Отвали от меня! Не приближайся! Иначе я тебя просто прибью! Иди убейся об стену, — пробурчала я.

— Хорошо… — с минуту Грег стоял неподвижно на полпути между мной и столом, затем пошел на кухню, кинув по дороге: Я пойду, налью кофе, ночка, похоже, будет та еще.

Ну уж, нет! Не буду я тут сидеть и спокойно пить кофе. Размечтался! Дождавшись, когда он уйдет на кухню и включит кофемашину, которая шумит, как минитрактор, я быстро встала и пошла к шкафу с книгами. Взяв несколько книг (первое, что попалось под руку), кинула их в камин и начала искать спички. Благо они лежали в столике рядом с диваном. С трудом, но мне все же удалось поджечь книги. Когда пламя начало лизать переплеты, а затем перебралось на тонкую бумагу страниц, я вдруг поняла, что мне очень хорошо. Моя злость и обида нашли выход. Поняв, что мне достаточно просто уничтожить то, что любит Грег, и после этого я успокоюсь, не замарав руки в крови, я стала бросать в камин все, что можно. Сначала туда полетели книги, затем я нашла на верхней полке книжного шкафа несколько старых комиксов, очень дорогих, к слову, потому что их он сам лично ездил покупать в Штаты, убив на это кучу времени и сил. Охохохо, их я сожгу с особым удовольствием! Дальше — больше: в ход пошли фигурки из «Игры престолов», причем все, даже безобидные Funko Pop. Но Грег их любит, так что выкуси, милый. Кружка Хауса и шарф Шерлока — туда же, в топку! Когда я решила немного передохнуть, в камине уже было доверху всякого хлама. В другой день я бы в жизни не назвала все эти чудесные вещи хламом, но сегодня у меня отобрали моих любимых Сэма и Дина. Эту картонную фигуру «святых ежиков» я нашла в интернете случайно. Выложила за нее несколько тысяч, переплатила или нет, мне даже неважно было. Главное, что теперь я могла наслаждаться их видом каждый день. Конечно, это была фигура братьев из «Сверхъестественного», а не самих актеров. Она стояла в моей квартире уже пять или шесть лет, за все это время она практически не испортилась, только местами выцвела, но она была моим главным трофеем. И вот теперь ее нет. Мой собственный бывший муж ее уничтожил. Зачем он это сделал, я так и не поняла, наверное, для того чтобы разозлить меня. И у него это отлично получилось, так что пусть теперь расхлебывает. А тем временем, пока мысленно злилась, я уже успела выбросить все, что стояло в этом шкафу. Какой большой камин все-таки, подумала я.

Осматривая комнату в поисках очередных игрушек для битья, я увидела его — меч Джона Сноу. Длинный Коготь стоял возле окна в отдельном стеклянном шкафу, сделанном специально для него. Он был точной копией меча из сериала «Игра престолов». Прислушавшись к тому, что творится на кухне, и убедившись, что шагов Грега не слышно, я подошла к шкафу. Стала осматривать его, чтобы найти замок, но его нет. Тут я увидела небольшую ручку почти в самом низу стеклянной дверцы: аха, значит, шкаф не закрыт. Взявшись за ручку, думаю, как Грег расстроится, если я уничтожу его меч. Открыв дверцу и услышав странный вой, я только через пару секунду поняла, что звук идет из самого шкафа. Я схватила меч и быстро закрыла дверь, в надежде, что звук прекратится, хотя, понятное дело, Грег его слышал. Встав посредине комнаты с мечом в руках, я стала ждать, пока ворвется бывший. И тут до меня дошла вся комичность ситуации. Когда Грег ворвался-таки в комнату, я едва могла дышать от смеха. Бывший аж опешил от неожиданности и стоял растерянный, не зная, что делать.

— Ты…. Я требую суда поединком, — махнула я, смеясь, в его сторону мечом. Увидев Длинный коготь в моих руках и свой опустошенный шкаф, половина которого тлела в камине, только-только начиная разгораться пламенем, Грег побледнел.

— Что ты наделала?! — процедил он сквозь зубы со злостью. От его злости мне стало еще смешнее.

— А-а-а… ахах… ах ха-ха, а я не могу, — я почти согнулась пополам от смеха, но меч все же не выронила. — Ой, мама, какой ты смешной.

— Ки-и-ит, положи меч, — с угрозой в голосе сказал Грег.

— Ты… вместе с твоей псевдонормальностью, — с презрением ответила я, подняв меч и направив его прямо на грудь Грега. — Тележил мне тут полчаса про нормальную жизнь, а сам сигналку установил на меч. На меч! Ты трехнулся просто, — не выдержав, я снова начала ржать, такое сладкое чувство, что-то сродни победы в затянувшемся споре, согревало меня в тот момент.

— Отдай меч, паскуда, — крикнул Грег. Услышав это, я перестала смеяться, подняла длиннющий меч обеими руками и резко скинула с каминной полки все, что на ней стояло: какие-то шарики декоративные, фотки, салфетки вроде и что-то еще. Грег отвлекся от меня и уставился на беспорядок возле камина. Воспользовавшись моментом, я оббежала диван и ринулась к черному входу, я двигалась с максимальной скоростью, на какую была способна, но чертов меч был тяжелым, чтоб его. Открыв дверь, я выбежала во двор и побежала к задней калитке. Не успев преодолеть и пяти метров, я услышала, как Грег с криками выбежал из дома.

— Стой, Кит! Дурочка, что ты делать-то будешь? — он приближался.

Обернувшись и подняв меч максимально высоко, я рубанула воздух, что есть мочи. Грег отскочил, и меч ударился о землю. Я снова подняла его и попыталась ударить бывшего, но он снова отскочил. Так повторилось еще несколько раз, прежде чем я устала. Поняв, что не смогу причинить вреда Грегу, я стала колотить рукояткой меча по земле с одной лишь целью — уничтожить его. Грег молча наблюдал, переводя дыхание. Окончательно устав и добившись только того, что наконечник меча испачкался землей и травой, я выкинула эту железяку подальше и села на траву.

— Подпиши бумаги о разводе, — отдышавшись, сказала я.

— Нет, — Грег сел рядом и взял мои руки в свои. Я не хотела смотреть на него и стала пялиться на дом. — Я все еще люблю тебя, понимаешь, и хочу прожить с тобой всю жизнь. Для меня ничего не изменилось и…

Тут он прервался, увидев выражение моего лица: я смотрела на дом с таким видом, как будто увидела пожар. Но вообще-то так и было: видимо, пламя от камина перебросилось каким-то образом на что-то еще, короче сейчас на первом этаже уже горели шторы. Я высвободила свои руки из рук Грега и отодвинулась, подальше на всякий пожарный, но, к моему удивлению он не стал орать, он начал смеяться, не так истерично, как я несколько минут назад, но он смеялся, а не переживал. Хотя чего ему переживать, дом-то застрахован.

— А, в пекло все, — сказал он тихо. — Нет тебя, не надо и дома, я устал. Все, делай что хочешь. Подпишу бумаги завтра.

Я услышала, как соседи выбежали из своих домов и что-то громко обсуждали, наверное, они звонили пожарным, мне хотелось так думать. Я посмотрела на Грега и тут только поняла, что безумно соскучилась. Я так долго отрицала свою привязанность к нему, что сама поверила в то, что могу без него прожить. А теперь, когда получила, что хотела — развод, разводиться совсем расхотелось. Какая типичная скучная женщина, подумала я. Быть типичной и скучной — два самых страшных смертных греха для меня. Я так сильно хотела сказать Грегу, что хочу быть с ним, что все готова простить и забыть, что аж дыхание перехватило. Но я не сказала ни слова. Я встала и молча пошла в машину, взяла с заднего сидения бутылку виски и вернулась на задний двор. Грег сидел на том же месте. Устроившись рядом, я глотнула и протянула ему, муж тоже сделал пару глотков.

— Я люблю тебя, Катя, — сказал спокойно Грег, когда я положила голову ему на плечо. Я решила помолчать немного. — Ну хорошо, я люблю тебя Кит.

— И я люблю тебя, Гриша, — улыбаясь, сказала я. Он засмеялся. Так мы и просидели с ним еще пару часов, допивали виски и смотрели, как горит наш дом. И знали, что все у нас будет хорошо.

Рассказ №5. Мужской род

— Я это… люблю тебя,… наверное.

— Вась, ты чего?

— Да я не в том смысле…. Ну, в смысле…. Я тебя люблю.

— Васька! Ха-ха…. Ха. Ха-ха-ха! — Дима посмотрел на друга и, увидев, с каким серьезным лицом он это сказал, начал ржать в голос. — Васька, ты ж не голубой! Или ты мне врал столько лет? Признавайся, шельмец!

— Дим, хватит ржать. Конечно, я не голубой, ты бы точно знал. Просто я…, — договорить он не смог, потому что из носа снова пошла кровь. Устав вытирать ее рукавами, Вася просто задрал голову и ждал, когда из носа перестанет течь.

— Ай, дай, я сам, — с этими словами Дима вытащил из сумки носовой платок и приложил его к носу друга. — Вот жеж уроды все-таки: четверо на одного! Подонки.

Дима постоял еще несколько минут, держа платок, затем, убедившись, что кровь носом у Васи больше не идет, выкинул платок в ближайшую урну.

— Вааась, подожди здесь, я ща приду.

Оставив друга стоять у парапета, в который негромко ударялись волны, Дима пошел к кофе-стопу. Подойдя к киоску, он постучал по стеклу, чтобы привлечь внимание продавца.

— Молодой человек, будьте любезны, сделайте два кофе.

Одарив Диму презрительным взглядом, продавец поинтересовался.

— Каких?

— Большой латте с сиропом амаретто и большой американо.

— Хорошо. Через пять минут кофе будет готово.

— Готов.

— Что? — не понял продавец.

— Кофе — он мой, мужской род, а не средний, — вежливо произнес Дима с улыбкой.

— В отличие от некоторых, — буркнул продавец себе под нос, но достаточно громко, чтобы Дима услышал, однако он решил пропустить это язвительное замечание мимо ушей. Дождавшись кофе, Дима расплатился, взял два стакана и вернулся к другу.

— Держи, — протянул он стакан Васе, который к тому моменту уже перебрался на лавку. Хлебнув горячего напитка, Василий удовлетворенно выдохнул:

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, здоровяк.

Друзья посидели еще немного, попивая, молча, кофе, потом все же Дима нарушил тишину. Повернувшись к Васе, он с озорной улыбкой спросил:

— Так что там…, ты меня любишь?

— Ну да, — просто ответил друг.

— Ай, ты мой хороший, иди я тебя поцалую, — с этими слова Дима начал, шутя, тянуться к Васиным губам.

— Димка, перестань, я совсем не в этом смысле, — засмеялся Вася.

— Ну ладно, Вась, серьезно, чего это ты? — друг какое-то время молчал, разглядывая свои ботинки, потом громко выдохнул и заговорил.

— Да… понимаешь, сегодня же день смерти отца. Я утром на кладбище ездил и, пока стоял там, все вспоминал, вспоминал….

— Петра Анисимовича, что ли, вспоминал?

— Да, и его тоже, а еще наше детство, юность, и потом…. Мы ж с тобой всегда вместе, даже после того, как ты признался, что… ну это….

— Да, понял я-я-я, — протянул Дима. Столько лет прошло, а Васька все стеснялся произнести слово гей или голубой.

— Я раньше думал, что мы просто с тобой лучшие друзья, не разлей вода и все такое, а сегодня понял, что люблю тебя. Просто мне любить больше некого, понимаешь. Я только сегодня врубился… Я раньше думал, что страшно, когда тебя никто не любит, но потом понял, что страшно, когда тебе некого любить, когда совсем никого из родни нет. Вот я и понял, что ты мне всех родней и что я люблю тебя…, как брата, — поспешил добавить Вася.

Дима посмотрел внимательно на друга, потом отвернулся и стал разглядывать море.

— Спасибо, Вась.

— Я просто хотел тебе сказать, чтобы ты знал.

Дима не поворачивался, а только всхлипнул пару раз.

— Дим, ну че ты? Димка, ну повернись, — Вася положил руки другу на плечи и повернул к себе. Дима плакал, по щекам бежали черные от размазанной туши слезы.

— Дурачок, — Вася обнял друга за плечи и притянул к себе на мгновение, а потом отпустил. — Не реви, бро.

— Так трогательно, Вась. И приятно. Спасибо, что сказал, — Дима вытер ладонью слезы с лица и глубоко вздохнул. — Так, все, — продолжил он, — надо это отметить.

— Че отмечать-то…, — грустно сказал Вася. — Никого не осталось, мы с тобой как два бобыля, даже девушек у нас нет…, у меня девушки, у тебя мужика. Так и помрем, никому не нужными, — Вася смотрел на море и чуть не плакал от досады. Дима знал, что в день смерти отца друг всегда грустит, ездит на могилу, разговаривает о чем-то с Петром Анисимовичем, а потом целый вечер смотрит какие-нибудь нудные фильмы. Сегодня же он был не просто грустен, а как-то обречен.

— Так ты что, правда, помирать собрался?! Щас, ага, — деловито произнес Дима. — Собрал-ка сопли в кулак и пошли пить.

— Дим….

— Пошли, пошли, — Димка выкинул пустые стаканы в урну, схватил Василия под руку, поднял его не без труда и поволок за собой. — Такушки мой дорогой, идем щас в твою любимую пивнушку и нажираемся в дюбель. Ты знаешь, я дядю Петю любил как родного, но ты сегодня просто превзошел сам себя: и в любви мне братской признаешься, и помирать собрался один на один со мной. Это попахивает затяжным депрессняком, надо пресекать на корню. Ты ведь знаешь, что роднее тебя у меня никого нет, так что, на тот свет я тебя не отпущу в ближайшее время…, ну трезвого — точно.

Дима терпеть не мог хоть малейшее упоминание о смерти. Человек-праздник, парень-позитив, лучший друг и, практически, брат — за это Вася его и любил, за то, что он всегда мог его развеселить и не давал ему соскучиться, спиться, уйти в депрессию или еще куда-нибудь.

Друзья прошли мимо Олимпийца, миновали Спортивную набережную и направились в сторону Семеновской, где неподалеку был любимый пивной ресторан Васи. На прохожих, которые то и дело оглядывались (некоторые с любопытством, большинство же — с искривленными от злобы и отвращения лицами) парни не обращали внимания. Дима был спокоен: когда рядом с ним находился этот накачанный здоровяк, его почти не трогали. Сегодняшние упыри — исключение: их было четверо, бритоголовые, двое с битами. Сначала они увидели только Диму и прикопались к его сумочке и мейкапу (хотя там был только тональник, тушь, да блеск для губ). Ударить не успели, Вася подскочил очень быстро и сразу стал выяснять «че за вопросы к моему другану». Короче, как всегда, слово за слово…. Собственно, биты битами, а против мастера спорта по карате и вице-чемпиона города по боям без правил эти биты почти ничто. Хотя Ваське сегодня досталось: нос разбили и синяков чуток наставили. Зато эти четверо еле удрали.

Проходя мимо торгового центра, слушая васькины рассказы про какие-то там очередные соревнования и «любуясь» разбитым носом друга, Дима, в который уже раз, подумал, что, если бы не он (гомосек и заднеприводный придурок, как называл его отец), у Васьки была вполне нормальная жизнь…. Был бы сам Дима жив сейчас? Сложно сказать.

***

Это странная и необычная, во всех отношениях, дружба началась, когда обоим было по десять лет. Вася уже тогда занимался спортом, причем очень серьезно, почти каждый день ходил на тренировки, выигрывал соревнования и все в таком духе. Во дворе он почти ни с кем не дружил, просто не было времени. Общался он только со своими одноклассниками, и то не со всеми, а еще с ребятами из секции. Но это все было не то, близкого друга у него на тот момент не было: в детстве Вася был неразговорчив. За его замкнутость и молчаливость детвора прозвала его Тормозом, он же, в силу воспитанности, всегда пропускал это мимо ушей и никому не отвечал на обидные слова. Дети жестоки. Вася знал это, так его научил отец. Он объяснил, что, если ты отвечаешь на оскорбление, то поощряешь обидчиков, а если все время будешь игнорировать, то недругам их же дурость скоро надоест и они отстанут.

Димку такому никто не учил. Поэтому, когда Вася встретил его в первый раз, он был весь побитый, в порванном свитере, но пытался отбиваться от троих обидчиков палкой.

— Тряпка!

— Слабак!

— Урод!

Те, кто нападал на хилого парнишку, помимо тумаков, одаривали его еще и бранью. Вася хотел было пройти мимо, но тут его взгляд встретился со взглядом Димы: Вася еще ни у одного сверстника не видел такой тоски и обреченности в глазах, на него как будто смотрел умирающий щенок. Вася долго разбираться не стал, он подошел и заслонил собой парня:

— Сидоровы, че вы к нему пристали? — Вася знал этих хулиганов, они были из соседнего дома, только имен их не запомнил.

— Тормоз, че ты лезешь? — обидчики тоже знали Васю, и хоть не убежали сразу в страхе, но палки свои побросали. — Ты за эту девку будешь заступаться?

— Я вам просто скажу, что если будете его бить, я буду бить вас, поняли?

Шантрапа поочередно плюнула ему под ноги и свалила. Вася так и знал, что с ним они драться не станут: хоть они глупые, но не полные дураки. Когда Сидоровы ушли, Вася обернулся к избитому мальчику.

— Тебе сильно досталось? — парень смотрел на него во все глаза. — Держи, дома пришьют, — протянул Вася ему оторванный рукав.

— Спасибо, — сказал мальчик, взяв рукав. Он поднял с земли потрепанный портфель, поставил его на скамейку, которая стояла неподалеку, и начал собирать журналы, разбросанные вокруг. Вася стал ему помогать. Журналы были все женские — на каждой обложке была тетенька в красивой одежде. Вася подержал один в руках и рассмотрел внимательно несколько страниц.

— Это для сестры, — буркнул смущенно мальчик, когда Вася отдал ему журнал.

— А почему они назвали тебя уродом, ты ведь не страшный, а наоборот красивый? — простодушно спросил Вася.

Мальчик сразу покраснел, и на лице отразилось некое подобие улыбки, которая правда, тут же исчезла.

— Они дураки просто, вот и все. Злые и дураки, — мальчишка нахмурился и сел грустный на скамейку. — У меня во дворе тоже все дураки. Одна девчонка как-то докопалась, что у меня ресницы слишком длинные для мальчика, я ей сказал, что она страшная. Так ее брат меня потом побил. И что они после этого, не дураки разве? — спросил со слезами в голосе мальчик.

— Наверное, дураки, — ответил Вася.

— А тебя они почему тормозом назвали? — вспомнил мальчик недавних обидчиков.

— Потому что дураки, — ответил Вася и мальчик засмеялся. Васька сам стал хохотать, так и не поняв, отчего. Наверное, потому, что они оба с этим мальчиком поняли, что все злые дети — дураки.

— Меня Вася зовут, — сказал он, когда перестали хохотать.

— А меня Дима, — мальчик протянул руку.

— Хочешь, я с тобой до дома пройдусь, чтоб никто больше не побил?

— Спасибо, только я не хочу домой, — Дима погрустнел, а потом неуверенно добавил: — Дома щас просто нет никого.

— Тогда пошли ко мне. У меня дома папа. Он, кстати, доктор наук, — гордо сказал Вася. — Он нас покормит.

— А он не будет ругаться, что ты меня привел?

— Неа, он вообще никогда не ругается. Он мне все объясняет. Вот и я ему все объясню.

Дома Вася познакомил Диму с папой, Петром Анисимовичем, которому все объяснил, — и про драку, и про рукав, и про то, что у Димы никого нет дома, а они голодные. Васин папа нового друга сына принял радушно, накормил, показал дом, где было много комнат и много книг, очень много книг. А еще пианино, большой телевизор и два маленьких, на стенах висели какие-то портреты старых дядек, карты, грамоты — все вперемешку. У Васи была большая отдельная комната с грушей, шведской стенкой, небольшими гирями, матом — в общем, половина комнаты напоминала спортзал.

В этот первый день в квартире Васи и его семьи Диме очень понравилось, но он и не думал, что потом полжизни там проведет. С первого дня знакомства мальчики стали лучшими друзьями. Они были очень разными — Вася молчаливый, скромный, сосредоточенный и упертый. Дима — любознательный, разговорчивый, неусидчивый. У Васи, кроме папы, никого больше не было, так сложилось. У Димы были мама, папа, сестра, две бабушки и два дедушки, но ни о ком из них мальчик никогда не рассказывал. Объединяло ребят одно — они всегда говорили то, что думали, особенно друг другу.

После пары недель их знакомства, когда Дима в очередной раз обедал у Васи и его папы, Петр Анисимович вызвал нового приятеля сына на разговор. Как и было заведено в семье доктора наук, он не стал выпроваживать Василия из кухни под надуманным предлогом, а просто сказал, что пришло время им с Димой познакомиться поближе. Когда Вася, пошел делать уроки, его папа спокойно спросил Диму:

— Твои родители тебя бьют?

— Нет, — сказал Дима, опустив голову.

— Дим, ты меня пойми, я не хочу лезть не в свое дело. Просто ты первый мальчик, с которым Васе удалось подружиться, — вздохнул дядя Петя. — Все остальные дети его либо обзывают, либо боятся, либо завидуют. И я очень хочу, чтобы у него был настоящий друг…, такой как ты, но я должен знать, что ты однажды не исчезнешь, потому что сбежишь из дома из-за того, что родители тебя бьют. Или еще по каким-то причинам.

Дима молчал.

— Скажи правду, почему ты так не любишь возвращаться домой?

— Я, между прочим, тоже Васе завидую, — буркнул Дима. — Но не так, как все остальные.

— А как?

— Я тоже хочу, чтобы у меня был такой папа….

— Доктор наук? — слегка улыбнулся Петр Анисимович.

— Нет. Папа, который все объясняет и все понимает.

— Значит, бьет тебя папа?

— Нет! … Нет, меня никто не бьет, — поспешил добавить Дима. — Петр Анисимович, они меня не бьют, честно. Они просто не любят меня, совсем. И обзывают все время, особенно папа.

— Почему?

— Я не знаю. Они с мамой ничего толком не объясняют мне. Они говорят, что я не похож на мальчика, что я слишком слабый, что я не могу за себя постоять, папа даже однажды меня плохим словом назвал.

— Каким?

— Я не хочу говорить.

— Ладно, а за что он тебя так назвал? — Дима покраснел до кончиков ушей, но все же решил открыться:

— Я мерил мамино платье и туфли, просто… мне просто очень захотелось посмотреть, ну что получится. А… а папа…. Я не знал, что он уже с работы вернулся, он увидел и сорвал с меня «бабьи шмотки», как он сказал. Ну и потом долго ругался и матерился.

— А мама тебя разве не защитила?

— Нет. Папа рассказал все маме с сестрой и с того дня они со мной практически не разговаривают. Они… они говорят, что лучше бы я родился девочкой, а еще лучше, если бы я не рождался вообще, — после этих слов Дима стал плакать. — За что они так, дядя Петя?

Петр Анисимович обнял Диму и стал его утешать. Он ничего не говорил, пока мальчик не успокоился. А потом налил ему чаю, достал конфеты и попытался объяснить, почему его не любят родители.

— Понимаешь, Дима, не все люди одинаковые, и не все мальчики одинаковые. Кому-то нравится бокс, карате, спорт в общем, а кому-то рисование, музыка, мода…

— Девчачьи штучки — так все это мой папа называет, — вставил грустно Димка.

— Кто-то это и так называет, хотя это не значит, что модой могут интересоваться только девочки. Взрослые ведь тоже разные. Вот твои родители — они просто не знают, что есть разные мальчики, поэтому ты для них другой, а другой — значит, плохой и странный. Так, по крайней мере, они считают. А я, например, много читаю и знаю, что во все времена были мальчики, которые отличались от сверстников, любили совсем не то, что все остальные и так далее.

— Но ведь это не значило, что они плохие или… или уроды?

— Нет, конечно, нет. Ты просто должен понять, что можешь быть каким хочешь, но иногда это придется скрывать…. Так устроено в этом мире, вернее, в этой стране.

В тот день дядя Петя еще долго объяснял Диме, что, если он отличается от остальных, это значит только, что он другой. Просто другой. Не плохой и не хороший, а другой. В десять лет Дима понятия не имел, что он гей, он даже слова такого не знал. Он знал только, что ему не нравится ходить на бокс, любовь к которому пытался привить отец, не нравится скучная серая, коричневая и черная одежда, в которую одевала мать, в то время как сестра красовалась во всем разноцветном. То, что Дима в 10 лет был особенным, но не знал, каким именно, понял только Петр Анисимович. Тогда на своей кухне он не стал сразу вываливать на мальчика все тонкости его особенной натуры, а просто объяснил, что другим быть не страшно, надо просто не всем об этом рассказывать и показывать. А еще дядя Петя попросил Диму никогда не бросать Васю, никогда. Правда, попросил он об этом позже, примерно через три года, когда понял, что друзья стали настоящими братьями — не по крови, но по духу.

К тому моменту Дима все свободное время проводил у Васи, дома он только ночевал. Родителей совершенно не интересовало, где пропадает их пропащий сын. Они, казалось, поставили на нем крест, а благодаря тому, что Дима занимался любимыми вещами — рисованием, кройкой, шитьем, вязанием — у Васи, то и об увлечении мальчика девчачьими штучками они будто позабыли. «Нету дома, и хорошо», — говорил Димкин отец.

Проводя время с Васькой и дядей Петей, Дима был счастлив. С другом они вместе обсуждали историю, которой их учил Петр Анисимович, читали книжки, о которых он им рассказывал, ребята могли смотреть любые фильмы по любым каналам. Часто они сначала смотрели Васькины боевики, а потом Димкины комедии или мелодрамы. И всегда подолгу обсуждали просмотренное. Димка, например, мог часами говорить про Америку. Штаты казались для него лучшим местом на земле. Ближе к 14 годам он понял, что там всем до чертиков, насколько ты странный, необычный, или какой ты ориентации.

Как раз в 14 Дима понял, что такое ориентация, и какая она у него. На период полового созревания пришелся первый кризис в их с Васей дружбе.

Друг, в котором вовсю бушевали гормоны, чуть ли не каждый день пытался назначить кому-нибудь свидание, с Димой он проводил все меньше времени, а как раз тогда Вася был ему нужнее всего. Разговоры друзей все чаще сводились к девчонкам, Вася неустанно рассказывал, как хочет познакомиться то с Олей, то с Машей, то еще с кем-то из своей школы, описывал Диме, какие красивые у него одноклассницы и сверстницы, предлагал пойти вместе погулять с ними, устроить двойное свидание.

Однажды Дима согласился. Вместе с Васей они пошли в кино с двумя его одноклассницами, после, как водится, друг пошел провожать одну девочку, а Дима другую. Марина оказалась не робкого десятка и на пороге своего дома поцеловала Диму сама. Позже тем же вечером, когда Вася воодушевленно рассказывал о своем первом поцелуе и как это было приятно, Дима не знал, куда себя деть. Друг ждал от него такого же рассказа, и после его:

— А у тебя как? Целовались?

— Ага, — только и смог вымолвить Дима. Потом резко засобирался домой и не приходил к Васе два дня. А когда пришел, то о своем первом поцелуе рассказал только дяде Пете, рассказал, как его поцеловала девочка, а он ничего не почувствовал, совсем ничего, только стыд и чувство, как будто его заставили это сделать.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 308