электронная
480
18+
11 дней осени

Бесплатный фрагмент - 11 дней осени

Объем:
116 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-5398-1

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Что ждёт меня на дороге, по которой я не пойду.

Джек Керуак.

День 1

Я не знаю, кто я и как здесь оказался. Я стою на улице. На мне тёмный плащ, светлая рубашка, брюки и туфли. Позади подъезд типовой кирпичной пятиэтажки — хрущёвки. Всё, что я знаю и чувствую в этот момент — это то, как сильно ветер дует мне прямо в лицо. Солнца не видно.

Я не знаю, куда мне идти и что делать. Кто я? Мне бы хотелось найти ответ на этот вопрос где-либо извне, потому что я не нахожу его в своей голове. В совершенной растерянности я роюсь в карманах и не нахожу абсолютно ничего, кроме холодного стального овального предмета. Это раскладное маленькое зеркальце. Прямо на зеркальной поверхности нацарапаны три слова: «Зеркала. Беатрис. Звезда». Что значат эти слова? Возможно, они важны — ведь кто-то потрудился нацарапать их на единственном предмете, которым я обладаю. Я оглядываюсь вокруг и вижу справа от дома стальные прутья ограды. Внутри неё, словно лев в загоне, ходит полицейский. Он приветствует меня в ответ на моё приветствие и нехотя, словно опасаясь, подходит ближе.

— Помогите мне, пожалуйста, я не знаю, как я сюда попал, что я здесь делаю. Честно говоря, я не знаю, кто я такой. И что мне теперь делать.

Он осматривает меня с ног до головы, и я понимаю, что в его мироощущении что-то нарушается. С одной стороны, я прилично выгляжу, совсем трезв и вроде как адекватен. С другой — говорю просто нелепейшую чушь, на которую он не знает, как реагировать. Тогда я добавляю:

— Возможно, меня ограбили.

В его глазах появляется интерес, он ещё раз окидывает меня взглядом, видимо, чтобы разглядеть возможные повреждения на моей голове — это бы легко объяснило то, что я несу какую-то чушь, разворачивается и заходит в дверцу в глубине своего «вольера», на ходу крикнув мне «ждите». Через какое-то время он подходит к решетчатым дверям, открывает их и знаком приглашает меня внутрь таинственных помещений. Мы проходим комнаты с двухъярусными кроватями, затем подобие маленькой кухни и попадаем в «кабинет», в котором есть только письменный стол и два стула. Я сажусь на стул и испытующе смотрю на него. Он достаёт какие-то бумаги, ручку и так же важно спрашивает:

— Имя?

— Я же говорю, я не знаю.

— А документы у вас есть?

— Нет.

— Ключи от квартиры, кредитные карты, что-нибудь ещё?

— Нет, я уже искал, ничего нет.

Я с отчаянием смотрю на него. Он задумчиво сидит, глядя на меня, потом прячет бумагу в стол и встаёт.

— У меня есть зеркало! — цепляясь за последний аргумент говорю я.

— Что?

— Зеркало. Карманное зеркало. Там имя, слова. Я судорожно роюсь в кармане, достаю зеркальце, открыю и передаю ему.

— Понятно.

Он возвращает мне зеркало. Затем копается в столе, достаёт какой-то лист с напечатанными на нём телефонами и адресами, выписывает из него что-то на клочок бумаги, протягивает мне и говорит: «Вот адрес поликлиники района, попробуйте туда сходить, вдруг они найдут вашу карту, может вы к ним обращались».

— Как? Я даже имени своего не помню. Адрес не знаю. Может я вообще не отсюда?

— Да, действительно. Он молчит. — Могу предложить только два варианта. Но вам они не понравятся.


Через час мы поняли, что отпечатки пальцев я только что сдавал впервые — данных в базе полиции по ним не нашлось. Господин полицейский становился всё более задумчив, а меня всё больше охватывало отчаяние. Я чувствовал беспомощность. В данной ситуации оказаться преступником, находящимся в базе, мне было бы намного приятнее, чем быть «человеком из ниоткуда», каким я сейчас являлся. Оставался только один вариант, и он мне действительно не понравился — мы собрались и поехали в стационар больницы, чтобы обследовать меня на предмет скрытых травм и повреждений и попробовать узнать, куда делась моя память.

По пути в стационар я размышлял, словно перебирая библиотечные карточки в картотеке своей памяти. Я помню все названия предметов, названия вещей, чувств и эмоций, цвета. Пожалуй, я помню даже этот город, улицы, всё кажется невероятно знакомым. Но едва мои мысли касаются моей личности, наступает пустота. Есть ли у меня дом? Где он расположен? Что я ел на завтрак? Почему я оказался на улице? Чем я занимался все эти годы? Есть ли у меня жена, дети, близкие? Может быть они ищут меня?

Моё эго злилось и сопротивлялась реальности. Физически же я покорно следовал всем указаниям, которые мне давали — разделся и дал себя осмотреть, в который раз отвечал на вопросы о том, кто я и откуда, когда появились «симптомы», «что я помню из последних событий». Молодой врач хмурился и записывал что-то в медицинскую карту, новую и девственную, словно альпийские луга. С пометкой «не установлено» в месте, где у нормальных пациентов были написаны фамилия и инициалы.

Потом я сидел в коридоре напротив кабинета и рассматривал проходящих мимо людей. Их лица были озабочены — кто-то придерживал травмированную руку, у кого-то сочилась кровь. Все они имели несчастные и озабоченные лица, а я думал о том, какие они счастливые люди — ведь их раны залечат и на этом все неприятности для них закончатся. А потом они пойдут домой. И их жизнь снова станет понятной и определённой. Меня же затягивала неизвестность. И чем дольше она продолжалась, тем грустнее становилось, ведь существовала вероятность, что я вообще никогда не вспомню ничего, что мне сейчас так важно.

По коридору шёл среднего роста парень в очках с бородой и усами. Он оживлённо разговаривал с невидимым Коляном:

— Да, Колян, типичная зачуханная больница –травмпункт, нашёл случайно — просто проезжал мимо. Пфайзеру понравится, снимем отличный видос — каких у них ещё не было. Вот эти унылые стены, люди, а потом появляется их голубая таблетка и мир меняется. Да-да, я думаю с двух камер, только на общие планы, остальное доснимем на зелёнке. Мужика только надо типичного, ничем не примечательного.

Бородач встал напротив меня, безучастно глядя на моё лицо и продолжая разговор. Потом пошёл дальше, не обращая больше на меня внимания.

— Ничем не примечательного такого высокого мужика в каком–нибудь стандартном плаще, брюках и рубашке. Да, пусть Лёха поищет среди актёров. Да-да самого обычного, не надо известных лиц, это не та тема, чтобы селебрити снимать.

Я смотрел вслед удаляющемуся бородачу. Мне ведь не показалось — меня только что назвали обычным, ничем не примечательным мужиком? Списали образ. Ндааа…

Молодая медсестра привела и посадила рядом со мной пожилого мужчину. Он держал пакет с охлаждающей массой у правой брови. На его лице были кровоподтёки. Несколько раз он недоверчиво взглянул на меня, пытаясь понять — пациент я или ожидающий. Потом, видимо, решил, что я достаточно благонадёжный, скучаю и со мной вполне можно побеседовать, скоротать время:

— Вот, пожалуйста, какая нынче молодежь пошла, — начал он осторожно.

Я повернул к нему голову, скорее из вежливости. Он же, вероятно решив, что это знак к продолжению разговора, снова затянул:

— Ехал в метро к окулисту в госпиталь, никого не трогал, а мерзавец залепил мне в глаз. Как бы теперь не ослепнуть окончательно. А ведь я ветеран войны, председатель ветеранского комитета, у меня активная общественная деятельность! А он — раз! И в глаз.

— Что, прямо ни с того, ни с сего?

— Нуууу. Он сразу как-то осел и сгорбился. Пробормотал чуть слышно: «Не то чтобы…».

Я не стал дослушивать. Как-то внезапно понял, что уже несколько часов занимаюсь тем, что не приносит абсолютно никакого результата. Мне хотелось умыться и выпить кофе, выйти на воздух. Ещё я был в бешенстве — мне ни при каких обстоятельствах не хотелось быть «типичным» и «ничем не примечательным мужиком».

Пристально вглядываясь в своё отражение, я стоял в больничном туалете. Отражение меня раздражало, но я не мог оторвать взгляда от своего лица, пытаясь понять — кто этот незнакомец, так зло смотрящий на меня из зеркала. Потом я умылся и не спеша вернулся в унылый коридор. Старика уже не было, наверно его повели на процедуры или осмотр.

— Вот и чудесно, подумал я, светские беседы мне сейчас некстати.

Бородач снова показался в коридоре. Он шёл и задумчиво смотрел в свой телефон в ярко-синем чехле, похожем на деталь лего. Вдруг, поравнявшись со мной, он сказал:

— Вить, а ты тут как оказался?

Я в недоумении уставился на него, непроизвольно мотнув головой в стороны, чтобы убедиться, что он обращается ко мне.

— Ты на футбол сегодня приедешь? — продолжал он.

По моей коже побежали мурашки, в горле перехватило, я прокашлялся и дрогнувшим голосом спросил:

— Мы знакомы?

На его лице на мгновение промелькнула ухмылка, потом он, улыбаясь сквозь бороду, вкрадчивым голосом ответил:

— Ты сейчас решил пошутить так, да? Или это твои психи тебя доконали? Хорош шутить, мне надо ехать, я и так задержался тут дольше обычного — сегодняшний массаж был особенно хорош, два часа блаженства, у меня даже ноги онемели в какой-то момент. Тебя подбросить куда-нибудь?

Я вскочил со скамейки, кивнул и двинулся за ним по коридору, судорожно соображая, как мне себя вести с этим человеком и что это всё значит. А он уверенно шёл вперёд, направляясь к выходу. В дверях мы столкнулись с уже знакомым мне стариком. Он важно вышагивал у входа, уже без пакета у бровей и с совершенно здоровым видом, словно и не было никаких повреждений лица ещё минут 10 назад. Я удивлённо уставился на него, потом пробормотал «до свидания», а он, смотря сквозь меня, даже не кивнул на прощание, будто никогда меня до этого не видел. Мой знакомый тем временем подошёл на улице к новенькому форду и разблокировал двери. Мы молча сели в машину, он завёл её и повернул ко мне голову.

— Ты домой? Я могу подбросить тебя до Таганки или, например, до Третьяковки, а дальше ты сам на метро, ок?

Я кивнул, не глядя на него.

— Что-то ты сегодня молчаливый, что-то случилось? Что ты вообще делал в этой больнице? У тебя всё в порядке?

— Вообще-то нет.

— В смысле?

Я набрал воздуха в лёгкие и медленно, растягивая слова, ответил:

— Дело в том, что я только что узнал, что меня зовут Виктор. От тебя.

Он усмехнулся и заулыбался. Потом вдруг повернулся ко мне, улыбка сошла с его лица. И он стал пристально всматриваться в мои глаза, пытаясь понять, не разыгрываю ли я его. Затем он спросил с тревогой:

— Ты ведь сейчас не шутишь, да?

— Да.

— Таак. Хорошо, давай так. Ты мне сейчас расскажешь, что произошло и почему ты сам не в себе. Как можно подробнее. И начни, пожалуй, вот с этого «я только что узнал».

— Да, конечно. Я вздохнул и закрыл глаза. — Началось всё с того, что я оказался на улице, вот в этом виде. И совершенно не понимая, кто я такой и что здесь делаю…

Через полчаса, внимательно меня выслушав, Василий (а именно так звали моего случайно нашедшегося знакомого) отменил все свои планы и вёз меня в мой, по его словам, дом. Опять же по его словам, жил я в Подмосковье. Каждую пятницу, при любой погоде, мы собирались на открытой площадке и играли в футбол с группой друзей и знакомых. Оттуда Василий и знал меня — я был завсегдатаем этих игр. Ещё он сказал, что я работаю психиатром в московской клинике. И я не женат. Это всё, что он знал обо мне — я был всего лишь знакомым его знакомого.

— Забавно, — сказал он, разглядывая зеркало — знаю я одну Беатрис, но она — плюшевая овца и вряд ли ты ищешь именно её. Он улыбнулся и взглянул на меня.

— Кто-то даёт имена плюшевым овцам? Ребёнок наверно?

— Нет, это мой друг, точнее подруга, моя душа, даже не знаю, как точнее. Её зовут Анна. И знаешь, может ты прав, она как ребёнок — в ней столько всего детского, открытого, наивного, искреннего. И в то же время, она взрослая, мудрая и вдумчивая. Всё в ней смешалось и перемешалось необычным образом. И это — лучшая смесь из всех, что я видел. Лучшая из всех, что бывает… ладно, неважно, что это я.

Я сразу узнал огромный, новый кирпичный дом, стоявший несколько на отшибе городка. Не то чтобы я его вспомнил, просто увидев этот дом, я точно знал — здесь я живу. В квартиру попасть оказалось сложнее — Василий совершил невероятное, найдя внезапно наступившим поздним вечером слесаря с необычным польским именем — Ежи Новак, который выпиливал замок в двери. Дверь в свою квартиру я тоже сразу узнал. К счастью, мои соседи не сильно волновались, услышав шум дрели в тамбуре. Они лишь выглядывали из квартир, видели меня, быстро здоровались и закрывали двери.

Вася изучил внимательным взглядом моё жилище, положил на журнальный стол пять тысяч рублей, написал свой телефон на листке бумаги и сказал, что заедет завтра днём, если я не позвоню и не сообщу ему, что у меня всё в порядке.

Едва за моим старым-новым знакомым закрылась дверь, я начал своё оживлённое и поспешное обследование квартиры. Я действительно жил один — это подтвердило полное отсутствие посторонних вещей в большом шкафу прихожей, одна зубная щётка на полке в ванной и очевидно холостяцкий, немного запущенный, вид жилища. На кухонном подоконнике я нашёл увядшие растения, кипу журналов по медицине и психологии на прикроватной тумбе.

В большом комоде гостиной-спальни в хаотичном порядке лежали документы, действительно подтверждающие, что я практикующий психиатр — мой диплом медицинского института, несколько сертификатов о прослушанных мной курсах по психиатрии в МГУ, очень ветхая амбарная книга с какими-то записями от руки, с диагнозами и анамнезами. Вероятно, из ординатуры или чего-то типа того. Я написал несколько слов на последних её страницах и сверил почерк — он совпал. Понятно, значит это я писал когда-то эти заметки. Пролистав их, я нашёл множество известных мне слов и терминов, это меня несколько успокоило — по крайней мере, у меня есть профессия. Кажется, в моей голове есть множество знаний по психологии и психиатрии, но пока мне сложно их достать оттуда.

В этом же ящике я нашёл читательский билет Государственной научно-технической библиотеки, пару пропусков в медицинские учреждения Москвы. На всех документах значилось одно и то же имя — Нилин Виктор Николаевич. Потом обнаружился паспорт. Он был в ужасном состоянии, я едва узнал себя на выцветшей фотографии. Судя по дате рождения, указанной в нём, мне 37 лет. Странно, выгляжу я несколько старше. На странице с пропиской меня ждал неприятный сюрприз — огромная кофейная клякса, из-за которой чернила из штампа потекли и разобрать адрес я так и не смог. Страницы с информацией о браке и детях были пусты. Почему-то я облегчённо вздохнул. Хотя, конечно, мне было бы проще вернуть себе мою жизнь, если бы нашлись люди, которые знают меня уже какое-то время.

Например, если бы у меня была жена. Я сунул паспорт в карман плаща и присел на край кровати. С противоположного от меня края лежал простенький мобильный телефон.

Я принялся листать адресную книгу и не нашёл никаких особенных контактов — ни что-нибудь типа «брат», «отец» или «любимая», ни должностей или каких-нибудь специальных обозначений, какие обычно даются знакомым людям, ни людей с моей фамилией. Засунув мобильник в плащ к паспорту и зеркалу, я задумчиво сидел на краю кровати. Усталость накатила на меня внезапно и тяжело, словно грозовая туча. Еле дойдя до ванной, я быстро почистил зубы, разделся и лёг в холодную постель, твёрдо решив с утра продолжить осмотр квартиры и наконец разобраться, что же со мной произошло…


Девушка вышла из дома, подняла воротник плаща — ветер нещадно бил в лицо, будто пытаясь сильнее задеть. А то и схватить и понести подальше из этого серого города. В воздухе кружила мелкая пыль, в лицо летели грязные листья. Он переступала жёсткими ногами, чётко отбивая пятками каждый шаг. И ей самой начало казаться, будто ниже пояса у неё кувалды, которые дробят асфальт с каждым движением. «Как будто бурят нефть», — ухмыльнулась она.

Тучи сгущались, она следил за ними, изредка поднимая голову вверх.

Наконец, дошла до места, ради которого вышла из дома — впереди показалось серое мрачное здание.

Она быстро прошла вглубь здания, не обращая внимания на толпящихся у стойки регистрации людей, пока не дошла до нужного ей кабинета. Дверь в кабинет была открыта. Сидя за столом, и положив голову на руки, лежащие на столе, спал мужчина. Она оглядела его спящую фигуру и заговорила: «Здравствуйте, Виктор. Я пришла, чтобы напомнить вам — у вас есть всего десять дней. Десять! А потом я уже буду не в силах вам помочь. Вы должны найти ту, что вы ищете. Или всё пропало». Потом она развернулась и резко зашагала к выходу. Остановившись в дверях, ещё раз обернулась и повторила сухим голосом: «Десять, Виктор. И время уже идёт, первый день закончился». Она сделала движение рукой в воздухе, будто что-то отрубала, повернулась к двери, вышла и зашагала прочь.

День 2

Я проснулся от ужаса. Быстро и тяжело дыша открыл глаза. Всё моё тело покрывала испарина, волосы на голове намокли. Солнечный свет прорывался сквозь шторы на окнах, и когда я сел на кровати, неприятно ударил мне в глаза. Чёрт, приснится же такая хренотень, вроде ничего особенного, а жутко до сих пор. Это просто сон, но отчего мне было так жутко?

Невыносимо сильно захотелось умыться. Я плескал воду в лицо нескончаемо долго, словно, казалось, что ещё чуть — чуть и я смою кошмар своего непонятного сна. Отражение в зеркале всё так же оставалось незнакомым мне. Это начинало уже раздражать — кто этот длинный худощавый мужик с высокими скулами и уставшими глазами, смотревший на меня из глубины зеркальной поверхности? Словно повидавшая жизнь побитая собака, грустная и печальная. Сколько нужно времени, чтобы я вспомнил всё, что сейчас узнаю лишь смотря на это, приближаясь к предметам или людям? Я ещё раз взглянул в отражение и решил, что надо пытаться дальше порыться в вещах и собрать по крупицам мою личность, вернуть себе себя. И тут я услышал слабый звонок. Из плаща раздавался слабый писк допотопных динамиков моего телефона. «Наверно Василий» — промелькнуло в голове, но на экране высветилось «Жонка». Ей — богу, вчера в списке контактов не было такой записи.

— Алло, — мой голос предательски дрогнул, я кашлянул и попытался сказать более уверенно, — Я вас слушаю!

— Вить, ты что, с бодуна?

— Неет, — вкрадчиво проговорил я.

— Слушай, я соскучилась, оставила детей у мамы и решила приехать к тебе на выходные. Ты же там наверно совсем одичал, никуда не ходишь, ничего не видишь, отпуск почти закончился, а ты толком и не отдохнул, всё в своих думах и пациентах. В общем, встречай меня на Курском через час, пойдём в город, в люди. И никаких оправданий, я тебя жду. Да?

— Да.

В трубке раздались гудки.

Я одевался и думал о происходящем. Чертовщина. Затмение. Апокалипсис. Я не знаю, как назвать то, что сейчас произошло. Я сел на край дивана в гостиной и несколько минут пребывал в мыслительном трансе. Если «жонка» — это жена, то… То что? «Оставила детей у мамы». Её детей? Наших? Это моих что ли детей? У меня есть дети? У меня? А как же вчера? А…

Всё ясно, сомнений быть не может, я — псих. Налицо душевное расстройство: провалы в памяти, неадекватное поведение, галлюцинации. Особенно галлюцинации. Прямо как у Эдгара Алана По. Инстинктивно я потянулся к сигаретам в кармане. Я курю? Похоже на то, память потеряна, а рефлексы работают. Но сигарет не было, зато был паспорт. Я снова открыл его и долистал до четырнадцатой страницы. На ней красовался не очень свежий, но достаточно четкий штамп. «Зарегистрирован брак с Елизаветой Владимировной Разумовской 11 ноября 2009 года». В графе страницы «дети» я увидел два имени — Максим Викторович Нилин 2010 года рождения и Михаил Викторович Нилин — 2012го.

Трубка снова зазвонила в кармане.

— Вить, я тебя знаю, ты там копаешься и не выходишь. А я тебя жду! Ты готов?

— Дада, Елизавета, я уже выхожу.

— Нет, ну ей — Богу, ты там совсем странный стал, тебе определённо нужно развеяться. А то ты меня скоро и по имени — отчеству начнёшь называть. Жду тебя у палатки с газетами на вокзале. Поспеши! На полке рядом с дверью лежали новые ключи, я закрыл дверь и вышел из дома.

В электричке было полно народу — только что закончился часовой перерыв, и все, кто желали попасть из Подмосковья в Москву ринулись в недра вагона, заполненного до отказа. Начал накрапывать дождь. Несколько минут я просто смотрел в окно, забившись в угол сиденья, потом вспомнил про Василий и достал мобильный. В списке контактов его не оказалось. Тогда я откопал в своём кармане листок, который он сунул мне вчера, набрал номер и стал вслушиваться в длинные гудки.

— Да, аллё. Ответил мне нехотя Васин голос.

— Привет, Вася, это Виктор.

— Даа? –вопросительно протянул Василий.

— Это я, вчера ты подвёз меня до дома. Я был немного не в себе. Я хотел сказать тебе, что..

— Виктор? Вчера? Сомневаюсь. Я сейчас не очень понимаю, кто вы, не могу припомнить ни одного знакомого мне Виктора, наверно мы вам снимали какой-нибудь ролик или передачу. Впрочем, неважно, я со вчерашнего вечера нахожусь за городом, в Мышкине, у меня что-то вроде мини — отпуска с лю… Одним словом, если вы хотите встретиться и обсудить производство видеороликов, то я вернусь в воскресение вечером, мы можем созвониться и договориться о встрече в понедельник, я буду доступен в любое время. Хорошо?

В моих ушах застучало, а в глазах потемнело. Мысли судорожно забились о черепную коробку.

— Василий, ответьте мне на один вопрос. Вы знаете, кто такая Беатрис?

— Беатрис? Хмм, это что-то французское? Название компании, для которой мы делали видео?

— Нет.

— Это всё очень интересно, но я действительно сейчас очень занят, давайте в понедельник, Виктор, вы не против?

— Да, в понедельник. Хорошо. До свидания, Василий.

— Отлично, хорошего вам дня, Виктор.

Я смотрел на проносящиеся мимо деревья, рельсы на соседнем пути. В голове застучало сильнее.

Не надо впадать в панику, всё нормально, может быть я переутомлён. Навязчивые мысли и провалы в памяти сейчас не редкость — дикий ритм жизни и информационное поле поглощают нас. К тому же, возможно, я — алкоголик, и это всё — последствия моей пагубной привычки. Я посмотрел на тыльную сторону своей ладони, подняв руку перед собой. Длинные пальцы руки немного дрожали. Да, всё верно, я просто немного не в себе. Это проходит. По — крайней мере, два дня я не пью, а это значит, что скоро наступит ремиссия, меня отпустит, и я вернусь к нормальной жизни. Но Василий, не могло же мне это привидеться, как-то же я попал домой. Я вписал номер Васи в телефонную записную книжку и продолжил наблюдать за проносящимися мимо пейзажами. Сейчас я встречусь с Лизой, она прольёт свет на моё состояние. Всё прояснится, память вернётся. Подумать только, у меня есть жена, она где-то близко, ждёт меня. Жаль, что вместе со штампом в паспорте не вклеивают фотографию супруга, мне помогло бы это — не представляю сейчас, кого я увижу и узнаю ли я её.

Газетный киоск оказался в десяти метрах от выхода со станции. У него кружилось множество людей, но я сразу увидел и узнал миловидную невысокую блондинку, которая в задумчивости вертела в руках телефон и ожидающе смотрела на выходящих с перрона людей. Ещё издалека, увидев меня, она заулыбалась и помахала мне рукой. «Отличный выбор, Виктор», — подумал я и улыбнулся в мыслях сам себе — «Кажется, жизнь налаживается». Я подошёл к ней, собираясь с мыслями, и радостно заулыбался, когда она обняла меня.

— Ты голоден? Я ужасно проголодалась, пока тебя ждала. Но мне хочется поскорее уйти с вокзальной площади. И у меня появилась идея — поехали в Парк Горького. Сегодня не очень тепло и солнечно, но мне там нравится в любую погоду. Давай погуляем и съедим там что-нибудь вкусное? Как тебе идея?

— Да, пожалуй, поехали, метро же там?

Я узнавал эту местность, не вспоминал, а именно узнавал, будто я бывал тут тысячу раз, всё было так знакомо. Просто я не помнил, когда тут был в последний раз и откуда я знал, что за тем или иным поворотом будет то, что мне нужно. «Инстинктивное поведение», — так это, кажется, называется у животных. Я молча шёл к метро, слушая, как Лиза рассказывает про мальчиков, об их проделках и открытиях, которых так много в детском возрасте в загородной жизни.

— Миша вчера впервые увидел живую козу. Долго рассматривал её. И спросил у бабушки, которая доила животное, больно ли козе, когда её так сильно дёргают за живот… Представляешь, он спросил у мамы: «Бабушка, а животные — это роботы? Почему они не говорят и не плачут, если им больно?». Я сначала смеялась, а потом и сама призадумалась — а вдруг он прав и все наши домыслы о том, что звери что-то чувствуют, думают и переживают — это только наши фантазии? Где уверенность, что они не механизмы, пусть и «природно — сделанные», наделённые лишь сложно — изучаемой нами программой? Откуда мы знаем, что они разумны и способны принимать решения, пусть и касающиеся всего лишь их «бытовой» жизни — где пожевать траву, куда пойти на поле, с кем размножиться? Что ты думаешь на этот счёт?

— Не знаю, это было бы слишком …просто. И потом, есть масса научных исследований, которые подтверждают, что животные обладают и логикой, и сочувствием, сопереживанием, другими «человеческими качествами». Я не рассказывал тебе про книгу Маркова «Эволюция человека»? Там ведь даже описываются эксперименты, которые чётко доказывают, что даже речные раки обладают логикой.

— Но ведь точной уверенности нет, так? Люди только предполагают, что то, что они видят — это логика?

— Ну, эти предположения подтверждаются информацией, которая считывается приборами, улавливающими импульсы из мозга рака. А так, как ты рассуждаешь, то и про людей нельзя сказать, что мы — всего лишь не запрограммированные субстанции. Я, например, не знаю, как в твоей голове образовываются мысли. Не программа ли это, изначально заложенная в тебе. И испытываешь ли ты какие-либо чувства, делая те или иные вещи.

— Отлично, мы так с тобой договоримся до того, что я — терминатор и лишь имитирую человеческое поведение, — она рассмеялась.

Она продолжала болтать о детях, пока мы ехали до нужной станции. Я не решался заговорить с ней о недавних происшествиях. В какой то момент я решил, что пусть всё идёт так, как идёт, я не буду пугать её своими «затмениями». По — крайней мере, сейчас, пока мы так мило общаемся. Возможно, всё произойдёт естественным путём — она будет постепенно, сама того не осознавая, «вводить меня в курс дел», рассказывая какие-то мелочи из нашей совместной жизни. Или моя память вернётся сама, в какой то прекрасный момент. Это было бы просто великолепно — от такой возможности я заулыбался и расслабился ещё больше. В любом случае, мне нравится, что всё происходит именно так. Вот только разговор с Василием немного огорчил. Надо будет позвонить ему завтра и договориться о встрече — хотя бы деньги отдать, которые он мне так легко и бескорыстно оставил вчера.

В Парке Горького была масса народа — всё — таки выходной, хоть и не в очень погожий денёк. Семейки с детьми и парочки ходили и сидели повсюду — в маленьких уютных чайных, на скамейках у набережной, в шезлонгах, заботливо выставленных работниками парка на газонах под слабыми солнечными лучами. Мы шли по широкой дорожке вдоль реки и глазели на те действа, которые проходили в здесь. Три «арены» — зала под открытым небом с занимающимися йогой и другими физическими упражнениями девушками в одинаковых майках, площадка для танцев, с весёлыми бодрыми стариками и молодыми парами, витринами с мороженым в одинаковых обёртках. Дожёвывая сэндвич, Лиза не переставая тараторила о детях и своих впечатлениях о загородной жизни — мы в первый раз сняли дачу за городом, чтобы малышам было где погулять и отдохнуть летом. И эта дачная жизнь так затянула моё семейство, что летние каникулы продлились уже до самой середины осени — благо до школы старшего было ещё очень далеко, а Лизина работа могла протекать из любой точки страны — достаточно только ноутбука, подключенного к сети.

Постепенно, болтая о разных вещах, мы дошли до Нескучного сада. С мороженым в руках уселись на одну из скамеек парка и продолжили разговаривать. Я подумал, что всё ещё ни на шаг не продвинулся в понимании, кто я такой и что составляет мою жизнь вне семьи. Тем более — свет не пролился и на моё вчерашнее приключение. «Не хотелось бы завтра снова оказаться в незнакомом районе города, без вещей, документов и понимания, кто я такой, — подумал я, — пожалуй, надо узнать что-нибудь ещё у Лизы, не хотелось бы потерять свою «вновь обретённую» семью — мне определённо нравится то, что оказывается моей жизнью. Попробуем «танцевать от печки», — решил я.

— Лиза, а тебе что-нибудь говорит имя «Беатрис»?

— Беатрис? Хммм. Кто это такая? Актриса? — Лиза нахмурила брови, — это что, причина твоего молчания в последние дни и странного поведения сейчас?

— Странного? Ты заметила странность?

— Конечно, мы уже тысячу лет не разговаривали с тобой так весело и интересно как сегодня. Раньше ты только и говорил, что о своих пациентах и их «тяжёлых случаях», целыми днями рассказывал истории из практики.

— Прямо Оливер Сакс какой-то!

— Кто?

— Это такой практикующий нейропсихолог, пишущий книги о своих пациентах. Очень интересно. Например, одна из самых известных историй — про то, как мужчина принял жену за шляпу. И это не шутка и не аллегория. Впрочем, неважно, прости, я был не в себе всё это время..

— Конечно не в себе, я просто с ума сходила от твоих просиживаний за книгами по медицине и психологии. В какой то момент мне показалось, что дети перестанут узнавать тебя в лицо и смогут «опознать» папу только по затылку, который они видят торчащим все вечера и ночи за кухонным столом даже в выходные. Так, ну ка расскажи мне про эту Беатрис! Мне что, пора подавать на развод? Это интрижка или ты влюблён?

— Да нет. Ну то есть я не знаю, просто я нашёл в кармане вот это. Может это твоё?

Я достал зеркальце из кармана и протянул его Лизе, случайно капнув растаявшим эскимо на овальную поверхность.

— Так, посмотрим ка. Нет, это не моё зеркало, я вообще не любитель зеркал. Ты ведь знаешь, что вопреки поверьям, что женщина не может жить без зеркал, мужчины смотрятся в них гораздо чаще, чем мы?

— Правда? Вот не знал. Наверно потому, что для женщины зеркалом может служить любая отражающая поверхность — витрины магазинов, глянцевые поверхности автомобиля и даже очки собеседника. А что ты думаешь про эти слова, нацарапанные на нём?

— Зеркала, Беатрис, о боже, вот имя разлучницы! Звезда. Ничего не приходит в голову, разве что тебе надо искать компанию по производству зеркал. Или отражение Беатрис в зеркале. И эта Беатрис — какая — нибудь звезда. Ну я же говорю — актриса. Похоже, ты словно подросток увлёкся и зафанател от какой-нибудь французской актрисульки.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.