«Без лица», Лайла Карим

Рецензия литературного критика Лина Лобарёва

События, после названные антропокризисом, начались внезапно. Для населения это выглядело так: неожиданно и беспричинно отдельные люди стали превращаться в так называемых «безликих» — их лица начинали выглядеть как жуткое дрожащее «мясное» месиво, вызывающее физиологическую тошноту и отвращение. Критериев не было: в «безликого» мог обратиться любой — ребенок, взрослый, женщина, мужчина, топ-менеджер, разнорабочий… Неизменной оставалась только острая реакция окружающих.

Через пять лет мир худо-бедно приспособился к новой реальности. Разные страны среагировали по-разному: где-то социальные потрясения оказались более разрушительными, где-то менее… В описании великой Державы, живущей под управлением мудрого Лидера, смешались узнаваемые черты современности (зарождающийся культ, фигуры умолчания, доносы, сбоящий «суверенный» интернет, память о сравнительно недавнем благополучии, всевластие силовых структур), реалии первых постсоветских лет (продуктовый дефицит, криминал, социальное неравенство, разруха, ставшая привычным элементом фона) и «благополучных» советских семидесятых (идеология, выстроенная по лекалам религии, закрытые «распределители» товаров для элиты, всеобщее лицемерие, «искусство социального позитива»). В Державе существование Безликих отрицалось. Говорить о них вслух было опасно. Кто-то и вправду верил, что это выдумка, другие понимали, что Безликие существуют, но что с ними в итоге происходит — не знал почти никто. В этой обстановке живет главная героиня — студентка Саша Колина, дочь правозащитника, несколько лет назад то ли погибшего, то ли исчезнувшего. И хотя привитая отцом картина мира приводит ее к непрерывным «мыслепреступлениям», внешне Сашино бунтарство никак не проявляется. Ее тревожит банальное выживание, пугает новый «приятель» матери, волнует внимание юношей-сокурсников.

Это воплощено на многих уровнях. Не только с жанрами (антиутопия перерастает в этно-хоррор, детектив в «университетский роман», а политический триллер в эмигрантскую прозу), но и, например, с героями. Кажется, ни один из сколько-нибудь важных персонажей, не оказывается в итоге тем, кем воспринимается поначалу — и хорошо еще, если такой переход происходит лишь единожды. Есть мощная арка и у самой Саши — Александры: имя меняется вместе с ее самоощущением, маркируя обретение субъектности.

То же самое происходит и с социумами. Формально автор показывает, что в описанной ситуации нет ни одной простой политической рецептуры: любое общество использует различие как инструмент власти, меняются лишь язык и объекты дискриминации. Но при этом каждый раз картина рисуется объемная и неоднозначная. Даже в тоталитарной Державе, оказывается, есть те, кто искренне пытается понять происходящее и как-то нормализовать жизнь, не скатываясь в миллионные репрессии. Особенно безжалостно восприятие героини (и читателя) разворачивает центральный твист, полностью меняющий картину происходящего.

Каждая часть книги имеет свою убедительную атмосферу. И нищая повседневность Державы, и древняя марийская тайга, и ошеломительно контрастирующий с прежним опытом Саши саровский универ, полный свободомыслия, и улицы Бостона, увиденные через очки-камеры, и атмосфера каирских улиц, одновременно экзотическая и предельно понятная — каждая из этих локаций прописана ярко и живо, с полным эффектом присутствия.

Язык у книги легкий, визуальный, даже, можно сказать, кинематографичный. Автор умеет писать динамические сцены, раскрывать и образ, и мысль через бытовую деталь, поддерживать интригу. При этом «приключениям духа» также уделяется достаточно внимания: герои переживают, рефлексируют происходящее, размышляют, эволюционируют. Диалоги живые, разные герои обладают узнаваемыми речевыми характеристиками.

Люди вообще отлично выписаны — и персонажи второго плана вроде потенциального сашиного отчима «Яныча» или ее университетской подруги Дианы, и даже совсем фоновые, как саровский начштаба Иван Васильевич или всплывший внутри рассказа Николая о своем прошлом детдомовец Толик.

Но, конечно, основное внимание автора сосредоточено на главных героях. В первую очередь на самой Саше. Саша убедительнее всего раскрыта именно в своих слабостях. Она часто сначала выносит человеку или событию поспешный приговор, затем обнаруживает и признает ошибку (и эта демонстрация на примере героини работает лучше, чем работали бы прямые рассуждения о предрассудках). Она подвержена снобизму, чужому влиянию, поверхностной влюбленности, испытывает физиологическое отвращение к тем, кого считает необходимым защищать… Ее несомненный гуманизм не задан изначально как абсолютное нравственное превосходство. Поначалу он довольно умозрительный, абстрактный. Ей приходится до него дорасти, пройти проверку отвращением, страхом, непосредственным столкновением с насилием.

Несколько более спорным выглядит образ Николая. Это очень функционально нагруженный персонаж: любовный интерес, сотрудник системы, защитник героини, носитель важнейшей информации о происходящем, проводник между событиями. Он слишком часто оказывается именно тем человеком, который в нужный момент знает ответ, имеет контакт, владеет оружием, способен найти выход. На этом фоне Александра продолжает нередко выглядеть ведомой даже тогда, когда общее развитие событий уже предполагает приобретение ею самостоятельности. Впрочем, функциональность не делает героя менее сложным. К примеру, его рассказ о прошлом, хоть и кажется отчасти «вставным», позволяет принять, что человек, способный видеть пороки режима, при этом соглашается быть частью системы.

На мой взгляд центральное достоинство текста — не сама довольно прозрачная идея о том, что страх и ненависть делают другого чудовищем вернее, чем его реальные поступки и особенности, а последовательное, раз за разом, усложнение условий, в которых этот тезис проходит свою проверку на прочность. Безликие могут быть и жертвами, и убийцами, защитники справедливости — обернуться лжецами и манипуляторами, государство способно проповедовать не только ненависть, но и безальтернативную толерантность, не меняя своей репрессивной природы.

Но ничто из этого не приводит к моральному релятивизму. Добро и зло не становятся относительными и не меняются местами, а этические принципы героев не начинают требовать переоценки. Да, пространство решений многократно усложняется, но герои раз за разом возвращаются к внутреннему пониманию границ допустимого: никакие обстоятельства не делают приемлемым расчеловечивание, а чужая жестокость не оправдывает свою.  

Финал поначалу воспринимается как свидетельство бессилия героев: они просто занимают свое место в сложившейся заново системе. Но в последних строках локальный (хоть и требующий много решимости, сил и терпения) личный выбор героини все же оказывается выходом, ключом, возможным универсальным рецептом. Вызывающим одновременно реакцию «нет, это невозможно» и «но это же так просто».